Время жить и время умирать - английский и русский параллельные тексты

"Look out there!" someone shouted. "Be careful. Where are you trying to go?"	- Стой! - крикнул чей-то голос. - Эй! Куда вы?
He did not answer.	Гребер не ответил.
Suddenly he could no longer recall where his parents' house should be.	Он вдруг почувствовал, что никак не может вспомнить, где стоял его отчий дом.
Through all the years he had seen it before his eyes, every window, the front door, the steps-but now on this night everything had become confused.	Все эти годы он так ясно видел его перед собой, каждое окно, каждую дверь, лестницу - но сейчас, в эту ночь, все смешалось.
He did not even know on which side of the street he was standing.	Он даже не мог бы теперь сказать, на какой стороне улицы искать его.
"Look out, man!" the voice cried again.	- Эй, вы там! - крикнул тот же голос.
"Do you want that wall on your head?"	- Вы что, хотите, чтобы стена вам на голову свалилась?
Graeber stared through the door of the house.	Гребер с недоумением разглядывал подъезд.
He saw the beginning of a staircase.	Он увидел начало лестницы.
He looked for the house number.	Поискал глазами номер.
An air raid warden came up.	К нему подошел участковый комендант противовоздушной обороны.
"What are you doing here?"	- Что вы тут делаете?
"Is this Number Eighteen?	- Это номер восемнадцать?
Where is Eighteen?"	Где восемнадцать?
"Eighteen?"	- Восемнадцать?
The air raid warden straightened his helmet.	- Комендант поправил каску на голове.
"Where is Eighteen?	- Где дом восемнадцать?
Where was Eighteen, you mean, surely."	Где он был, хотите вы сказать?
"Was?"	-Что?
"Of course.	- Ясно что.
Haven't you eyes?"	Глаз у вас нет, что ли?
"This isn't Eighteen?"	- Это не восемнадцать?
"Wasn't Eighteen!	- Был не восемнадцать!
Was!	Был!
It doesn't exist any more.	Теперь-то его уже нет.
Was is the word."	В наши дни надо говорить "был"!
Graeber seized the man by the lapels of his coat.	Гребер схватил коменданта за лацканы пиджака.
"Listen," he said wildly.	- Послушайте, - крикнул он в бешенстве.
"I'm not here to listen to wisecracks.	- Я здесь не для того, чтобы слушать ваши остроты!
Where is Eighteen?"	Где восемнадцатый?

The air raid warden looked at him.	Комендант внимательно посмотрел на него.
"Let go of me at once or I'll blow this whistle for the police.	- Сейчас же уберите руки, не то я дам свисток и вызову полицию.
You have no right to be here.	Вам тут совершенно нечего делать.
This is a clean-up area.	На этой территории производится расчистка развалин.
They will arrest you."	Вас арестуют.
' They will not arrest me.	- Меня не арестуют.
I have come from the front."	Я приехал с фронта.
"How impressive!	- Подумаешь!
Do you suppose this isn't a front right here?"	Что ж, по-вашему, это не фронт?
Graeber let the man go.	Гребер выпустил лацканы коменданта.
"I live in Eighteen," he said.	- Я живу в восемнадцатом номере, - сказал он.
"Eighteen Hakenstrasse.	- Хакенштрассе, восемнадцать.
My parents live here-"	Здесь живут мои родители...
"No one lives in this street any more."	- На этой улице больше никто не живет.
"No one?"	- Никто?
"No one.	- Никто.
I ought to know.	Уж я-то знаю.
I used to live here too."	Я ведь тоже здесь жил.
The man suddenly showed his teeth.	- Комендант вдруг оскалил зубы.
"Used to!	- Жил!
Used to!" he shouted.	Жил!
"We have had six air raids here in ten days, you front-line soldier!	У нас тут за две недели было шесть воздушных налетов, слышите вы, фронтовик!
And you damned scoundrels have been loafing out there!	Вы там, на фронте, бездельничаете, проклятые лодыри.
Whole and hearty, as anyone can see!	Вы веселы и здоровы, сразу видно!
And my wife? There-" He pointed to the house they were standing in front of.	А моя жена... Вот... - Он показал на дом, перед которым они стояли.
"Who is going to dig her out?	- Кто откопает ее?
No one!	Никто!
Dead!	Она умерла.
No point in doing it now, say the rescue squads.	"Копать бесполезно, - говорят спасательные команды.

Too much urgent work elsewhere! Too many blasted records and blasted bureaus and blasted agencies that have to be rescued!"	- Слишком много сверхсрочной работы..." Слишком много дерьмовых бумаг, дерьмовых бюро и дерьмовых начальников, которых необходимо спасать в первую очередь!..
He thrust his haggard face close to Graeber.	- Он приблизил к Греберу свое худое лицо.
"Do you want to know something, soldier?	- Знаешь что, солдат?
Nobody has any idea what's happening till it happens to him.	Никогда ничего не поймешь, пока тебя самого по башке не стукнет!
And if he knows it then, it's too late.	А когда ты, наконец, понял - уже поздно.
You front-line soldier!" He spat.	Эх вы, фронтовик! - он сплюнул.
"You brave frontline soldier with your medals.	- Вы, храбрый фронтовик, с иконостасом на груди!
Eighteen is over there. There where they're digging."	Восемнадцать - это там, как раз там, где скребут лопаты.
Graeber left the man where he was.	Гребер отошел от коменданта.
There where they're digging, he thought.	"Там, где скребут лопаты, - повторил он про себя.
There where they are digging!	- Там, где скребут лопаты!
It is not true!	Неправда!
I'm going to wake up right away and I'll be in the bunker, I'll wake up in the cellar of the nameless Russian village and Immermann will be there cursing, and Muecke and Sauer, this is Russia here, this is not Germany, Germany is whole and safe, it-	Сейчас я проснусь и увижу, что я в доте, в подвале русской безымянной деревни, и тут же рядом - Иммерман, я слышу, как он ругается - и Мюкке, и Зауэр. Это же Россия, а не Германия, Германия невредима, она под защитой, она..."
He heard shouts and the clattering of shovels, then he saw the men on the bulging ruins.	Он услышал восклицания и скрежет лопат, затем увидел и людей на грудах развалин.
Water was streaming out of a broken main in the street.	Из лопнувшей водопроводной трубы на улицу хлестала вода.
It glittered in the rays of the shielded lights.	Она тускло поблескивала при свете синих лампочек.
He ran up to a man who was giving orders.	Гребер столкнулся с человеком, отдававшим какие-то приказания.
"Is this Eighteen?"	- Это номер восемнадцать?
"What?	-Что?
Get away from here!	А ну, давайте-ка отсюда!
What are you looking for?"	Вы зачем тут?
"I'm looking for my parents.	- Я ищу своих родителей.
In Eighteen.	Они жили в доме восемнадцать.
Where are they?"	Где они?
"Man, how should I know that?	- Ну, откуда я могу знать?
Am I God?"	Что я, господь бог, что ли?

"Were they rescued?"	- Они спасены?
"Ask someone else.	- Справляйтесь в другом месте.
That's not our affair.	Это нас не касается.
We only dig people out."	Мы только откапываем.
"Are there some buried here?"	- А тут есть засыпанные?
"Of course.	- Конечно.
Do you think we're digging for fun?"	Или вы воображаете, что мы тут для собственного удовольствия?
The man turned back to the crew. "Stop!	- Человек повернулся к своему отряду: -Отставить!
Quiet!	Тихо!
Willmann, knock!"	Вильман, выстукивать!
The workers got up.	Люди, работавшие под его началом, выпрямились.
They were men in sweaters, men in dirty white collars, men in old mechanics! overalls, men with military trousers and civilian jackets.	Они были - кто в свитерах, кто в заношенных белых рубашках, в промасленных комбинезонах механиков или в солдатских брюках и штатских пиджаках.
They were dirty arid their faces were wet.	Все были покрыты грязью, лица залиты потом.
One of them knelt down in the rubble with a hammer and knocked against a pipe that was sticking up.	Один из них, держа в руках молоток, опустился на колени среди развалин и начал стучать по трубе, торчавшей из мусора.
"Silence!" shouted the overseer.	- Тише! - повторил начальник.
There was silence.	Водворилась тишина.
The man wjth the hamm?r pressed his ear against thepipe.	Человек с молотком приник ухом к трубе.
The breathing of the men and the trickling noise of mortar were audible.	Стало слышно дыхание людей и шорох осыпавшейся штукатурки.
From a distance came the sounds of an ambulance and a fire engine.	Издали доносился звон санитарных и пожарных машин.
The man with the hammer knocked again.	Человек продолжал стучать молотком по трубе.
Then he straightened up. "They're still answering.	Затем он поднялся: - Они еще отвечают.
But they're knocking faster.	Стучат чаще.
There can't be much air left."	Вероятно, воздуха уже не хватает.
He knocked a few times very fast in reply.	Он несколько раз быстро простучал в ответ.
"Get at it!" shouted the overseer.	- Живее! - крикнул начальник.
"Farther over there! To the right!	- Вон туда направо!
We'll have to drive the pipes through so they can get some air."	Постарайтесь протолкнуть трубу, чтобы дать им приток воздуха.
Graeber was still standing beside him.	Гребер все еще стоял рядом с ним.

"Is this an air raid shelter?"	- Откапываете бомбоубежище?
"Of course. What else?	- Ну да, а что же еще?
Do you think anyone would still be able to knock if he wasn't in a shelter?"	Как вы думаете, может здесь человек еще стучать, если он не в бомбоубежище?
Graeber swallowed.	У Гребера сжало горло.
"Are they people from this house?	- Там люди из этого дома?
The air raid warden over there said no one lives here any more."	Комендант МПВО сказал, что здесь больше никто не жил.
"The air raid warden is off his trolley.	- Ваш комендант, верно, спятил.
People are down there knocking, that's enough for us. Where they live is not our business."	Под развалинами люди, они стучат, для нас этого достаточно.
Graeber pulled his knapsack off.	Гребер снял свой ранец.
"I'm strong. I can help dig them out!"	- Я сильный, я тоже буду копать.
He looked at the men.	- Он посмотрел на начальника.
"I must.	- Я не могу иначе.
My parents-"	Может быть, мои родители...
"It's all right with me.	- Пожалуйста!
Willmann! Here's another for relief.	Вильман, вот еще подкрепление.
Have you an extra ax?"	У вас есть лишний топор?
The man with the crushed legs came first.	Прежде всего показались раздавленные ноги.
A beam had shattered them and pinned him down.	Упавшая балка сломала их и придавила.
The man was still alive. He was not unconscious.	Но человек еще был жив и в сознании.
Graeber stared into his face.	Гребер жадно впился в него глазами.
He did not know him.	Нет, он его не знает.
They sawed through the beam and pulled up a stretcher.	Балку распилили и подали носилки.
The man did not scream.	Человек не кричал.
He just turned up his eyes and they were suddenly white.	Он только закатил глаза, и они вдруг побелели.
They widened the entrance and found two bodies.	Команда расширила вход и обнаружила еще два трупа.
Both were crushed flat.	Оба были совершенно расплющены.
The faces were flat; nothing stood out any longer, the noses were gone and the teeth were two rows of flat kernels, somewhat scattered and askew, like almonds baked in a cake.	На плоских лицах не выступала ни одна черта, нос исчез, зубы казались двумя рядами плоских, довольно редких и кривых, миндалин, запеченных в булке.
Graeber bent over them.	Гребер склонился над мертвыми.
He saw dark hair.	Он увидел темные волосы.

His people were blond.	Его родители были белокуры.
They hauled the bodies out and they lay, strange and flat, on the street.	Трупы вытащили наружу. Они лежали на мостовой, какие-то странно плоские и необычные.
It grew lighter.	Ночь посветлела.
The moon was rising.	Взошел месяц.
The sky became a soft, very cool, almost colorless blue.	Тон неба стал мягким, прохладным и свежим, каким-то голубовато-белесым.
"When was the raid?" Graeber asked when he was relieved.	- Давно был налет?- спросил Гребер, когда его сменили.
"Yesterday night."	- Вчера вечером.
Graeber looked at his hands.	Гребер взглянул на свои руки.
They were black in the insubstantial light.	В этом почти призрачном свете они казались черными.
The blood that ran down from them was black too.	И кровь, стекавшая с них, была черной.
He did not know whether it was his own.	Он не знал, его это кровь или чужая.
He did not even know that he had been scratching away rubble and splintered glass with his bare hands.	Он даже не помнил, что ногтями разгребал мусор и осколки стекол.
They went on working.	Команда продолжала работать.
Their eyes streamed; the acids in the vapor from the bombs bit into'them.	Глаза людей слезились от едких испарений, обычных после бомбежки.
They wiped them dry with their sleeves but they quickly filled again.	То и дело приходилось вытирать слезы рукавом, но они тут же выступали опять.
"Hey, soldier!" someone shouted behind him.	- Эй, солдат! - окликнули его из-за спины.
He turned around.	Гребер повернул голову.
"Is that your knapsack?" asked a figure that wavered in his tear-blurred vision.	- Это ваш ранец?- спросил человек, смутно маячивший сквозь влагу, застилавшую Греберу глаза.
"Where?"	-Где?
"Over there.	- Да вон.
Someone's just making off with it."	Кто-то удирает с ним.
Graeber was about to turn back.	Гребер равнодушно отвернулся.
"He's stealing it," the figure said, pointing.	- Он стащил ваш ранец, - пояснил человек и указал рукой.
"You can still catch him.	- Вы еще можете поймать его.
Quick!	Скорей!
I'll take your place here."	Я тут сменю вас.
Graeber could no longer think.	Гребер ничего не соображал.
He simply followed the voice and the arm.	Он просто подчинился приказу этого голоса и этой руки.

He ran down the street and saw someone climbing over a pile of rubble. He caught up with him.	Он побежал по улице, увидел, как кто-то перелезает через кучу обломков, тут же нагнал вора и схватился за ранец.
It was an old man dragging the knapsack. Graeber stepped on the strap.	Оказалось - старик, он попытался вырвать ранец из рук Гребера, но тот наступил на ремни.
The man let go, turned around, lifted his hands and emitted a thin high squeak.	Тогда старик выпустил ранец, повернулся, поднял руки и пронзительно завизжал.
His mouth was big and black in the moonlight and his eyes glittered.	В лунном свете его раскрытый рот казался большим и черным, глаза блестели.
A patrol came up.	Подошел патруль.
It consisted of two S.S. men	Два эсэсовца.
"What's going on here?"	- Что случилось?
"Nothing," Graeber replied, and slung his knapsack over his shoulder.	- Ничего, - ответил Гребер и надел ранец.
The squeaking man was silent.	Визжавший старик смолк.
He was breathing quick and loud.	Он дышал шумно и хрипло.
"What are you doing here?" one of the S.S. men asked. He was a middle-aged troop leader.	- Что вы тут делаете? - спросил один из эсэсовцев, уже пожилой обершарфюрер.
"Papers."	- Документы!
"I'm helping dig people out.	- Я помогал откапывать.
Over there.	Вон там.
My parents used to live there.	На этой улице жили мои родители.
I must-"	И я должен...
"Papers!" said the troop leader more sharply.	- Предъявите солдатскую книжку! - приказал обершарфюрер более резким тоном.
Graeber stared at the two.	Гребер растерянно смотрел на патруль.
There was no point in questioning whether the S.S. had the right to check on soldiers.	Было явно бесполезно заводить спор о том, имеют ли эсэсовцы право проверять документы солдат.
There were two of them and both were armed.	Их было двое и оба вооружены.
He fumbled for his furlough certificate.	Он начал шарить по карманам, ища отпускной билет.
The man got out a flashlight and read it.	Обершарфюрер вынул карманный фонарик и стал читать.
For a moment the piece of paper was as brightly lighted as though it glowed from inside.	Свет, озаривший на миг этот клочок бумаги, был так ярок, что, казалось, бумага светится изнутри.
Graeber felt his muscles quivering.	Гребер чувствовал, как дрожит каждая его мышца.
Finally the light went out and the troop leader returned his certificate.	Наконец фонарик потух, и обершарфюрер вернул ему билет.
"You live at Eighteen Hakenstrasse?"	- Вы живете на Хакенштрассе, восемнадцать?

"Yes," Graeber said, mad with impatience.	- Ну да, - ответил Гребер, бесясь от нетерпения.
"Over there.	- Там.
We are just digging the people out.	Мы как раз откапываем.
I'm looking for my family."	Я ищу свою семью.
"Where?"	-Где?
"Over there. Where they're digging.	- Вон... Где роют.
Can't you see?"	Разве вы не видите?
"That isn't Eighteen," the troop leader said.	- Но это же не восемнадцатый номер, - сказал обершарфюрер.
"What?"	-Что?
"That is not Eighteen. That is Twenty-two.	- Это не восемнадцать, а двадцать два.
Eighteen is here."	Восемнадцатый вот этот.
He pointed to a ruin out of which iron girders rose.	- Он указал на груду развалин, из которых торчали стальные балки.
"Is that certain?" Graeber stammered.	- Вы знаете наверное? - запинаясь, пробормотал Гребер.
"Of course.	- Разумеется.
Everything around here looks the same now.	Теперь тут ничего не разберешь.
But that is Eighteen. I know that for sure."	Но восемнадцатый вот этот, я знаю точно.
Graeber looked at the ruins.	Гребер посмотрел на развалины.
They were not smoking.	Они уже не дымились.
"This part of the street wasn't bombed yesterday," said the troop leader.	- Эту часть улицы разбомбили не вчера, - сказал обершарфюрер.
"I think it was last week. Or perhaps even longer ago."	- По-моему, на прошлой неделе.
"Do you know-" Graeber choked and then went on. "Do you know whether the people were saved?"	-А вы не знаете... - Гребер запнулся, но продолжал: - Вы не знаете, кого-нибудь удалось спасти?
"I don't know.	- Не могу вам сказать.
But some are always saved.	Но всегда кого-нибудь да спасают.
Perhaps your parents weren't even in the house.	Может быть, ваших родителей и не было в доме.
During alarms most people go into the big bomb shelters."	Большинство населения при воздушной тревоге уходит в более надежные бомбоубежища.
"Where can I find that out?	- А где я могу справиться?
And where can I find out where they are now?"	И как узнать, что с ними. теперь?
"Nowhere tonight.	- Сейчас, ночью, - нигде.
The town hall .was hit and everything's mixed up.	Ратуша разрушена, и там все вверх дном.
Ask at the district office early tomorrow morning.	Справьтесь завтра с утра в районном управлении.

What were you doing with this man?"	Что у вас тут все-таки произошло с этим человеком?
"Nothing.	- Ничего.
Do you think there are still any people under the ruins?"	А как вы думаете, под развалинами остались еще люди?
"There are bodies everywhere.	- Люди везде есть. Мертвые.
If we wanted to dig them all out we'd need a hundred times as many men.	Если откапывать всех, понадобилось бы во сто раз больше народу.
The damned swine bomb a whole city indiscriminately."	Эти разбойники бомбят весь город, без разбору.
The troop leader turned around to leave.	Обершарфюрер собрался уходить.
"Is this a forbidden area?" Graeber asked.	- Скажите, это запретная зона? - спросил Гребер.
"Why?"	- Почему?
"The air raid warden over there said it was."	- Комендант уверяет, что запретная.
"That warden is weak in the head. He's been fired from his job.	- Он сошел с ума и уже снят.
Stay here as long as you like.	Никто вас отсюда не гонит. Оставайтесь здесь, сколько хотите.
Perhaps you can get a place to sleep at the Red Cross office.	Койку на ночь вы, может быть, найдете в Красном Кресте.
It's where the station used to be.	Там, где раньше был вокзал.
If you're lucky."	Если вам повезет, разумеется.
Graeber was searching for the door.	Гребер поискал вход.
At one place the rubble had been cleared away, but nowhere was there an opening that led into the cellar.	Он нашел место, очищенное от обломков, но нигде не видел двери, ведущей в бомбоубежище.
He climbed over the wreckage.	Тогда он перелез через развалины.
In the midst of it rose a section of the staircase.	Среди них торчал кусок лестницы.
The steps and the landing were intact but they led senselessly into emptiness. The rubble behind them was piled high.	Ступеньки и перила уцелели, но лестница бессмысленно вела в пустоту; позади нее поднималась гора обломков.
A satin-covered chair stood there in a niche, precise and orderly, as though, someone had put it there on purpose.	В случайно образовавшейся нише прямо и аккуратно стояло плюшевое кресло, словно его кто-то бережно туда поставил.
The rear wall of the neighboring house had fallen diagonally across the garden and had piled up on ihe other ruins.	Задняя стена дома упала поперек сада, и ее обломки громоздились поверх остальных развалин.
Something hurried away in that direction.	Что-то там метнулось прочь.
Graeber thought it was the old man he had just seen, but then he saw that it was a cat.	Греберу показалось, будто тот самый старик; но потом он увидел, что это кошка.
Without thinking he lifted a stone and threw it.	Не думая, он поднял камень и швырнул ей вслед.

He had suddenly had the baseless notion that the animal had been gnawing at corpses.	Ему вдруг пришла в голову нелепая мысль, что кошка жрала трупы.
Hurriedly he climbed over to the other side.	Он торопливо перелез на другую сторону.
Now he knew that it was the right house; a small part of the garden had remained undamaged and a wooden arbor still stood there with a bench inside and behind it the stump of a linden tree.	Теперь он понял, что это тот самый дом. Уцелел уголок палисадника с деревянной беседкой, внутри стояла скамейка, а позади - обгорелый ствол липы.
Cautiously he ran his hand over the bark and felt the grooves of carved initials that he himself had put there many years before.	Осторожно пошарил он по коре дерева и нащупал желобки букв, вырезанных им самим много лет назад.
He turned around.	Он обернулся и посмотрел вокруг.
The moon was coming up over the ruined walls and now lighted the scene.	Месяц поднялся над полуобвалившейся стеной и сверху озарял развалины.
It was a landscape of craters, inhuman and strange; something that one dreamed about but that could not be real.	Перед Гребером расстилался ландшафт, словно состоявший из одних кратеров, причудливый, как во сне, таких в действительности не бывает.
Graeber had forgotten that in recent years he had hardly seen anything else.	Гребер забыл, что за последние годы он почти ничего другого не видел.
The back entrances seemed hopclessy buried under rubble. Graeber listened.	Черные, ходы были, видимо, наглухо засыпаны.
He knocked on one of the iron girders and stood still, listening again.	Он постучал по одной из железных балок и, затаив дыхание, прислушался.
Suddenly he thought he heard a whimpering.	Вдруг ему почудилось, что он слышит жалобный плач.
It must be the wind, he thought. It can't be anything but the wind.	"Наверно, ветер, - подумал он, - что еще кроме ветра?"
Then he heard it again.	Он опять услышал тот же звук.
He rushed in the direction of the stairs.	Гребер кинулся к лестнице.
The cat leaped away in front of him from the steps on which she had taken refuge.	Кошка спрыгнула со ступенек, на которых она приютилась.
He went on listening.	Он опять стал слушать.
He realized he was shaking.	Его тряс озноб.
And then all of a sudden he was absolutely certain that his parents lay under the ruins, that they were still alive and shut up in darkness and that they were scratching with desperate, skinless hands and whimpering for him-	И тут он вдруг почувствовал с непоколебимой уверенностью, что его родители лежат именно здесь, под этими развалинами, в тесном мраке, что они еще живы и в отчаянии царапают камень-ободранными руками и жалобно плачут, призывая его на помощь.
He tore at the stones and rubble, then thought better of it and hurried back the way he had come.	Он начал расшвыривать кирпичи и мусор, опомнился и кинулся обратно.
He fell, gashed his knee, rolled over mortar and stones down to the street and rushed back to the house where he had been working with the others.	Упал, разбил себе колени, съехал по обломкам и штукатурке на улицу и побежал к тем развалинам, которые разгребал всю эту ночь.
"Come!	- Идите сюда!

This is not Eighteen.	Это не восемнадцать.
Eighteen is over there!	Восемнадцать - там!
Help me dig them out!"	Помогите мне откопать их!
"What?" asked the overseer, straightening up.	- Что? - спросил начальник отряда, выпрямляясь.
"This is not Eighteen!	- Это не восемнадцать.
My parents-over there-"	Мои родители там...
"Where?"	- Да где?
"There!	- Вон там!
Quick!"	Скорее!
The other looked over.	Начальник посмотрел туда, куда указывал Гребер.
"That's am old one,'" he said then, very considerately and gently.	- Ведь это уже давно было, - сказал он, помолчав, стараясь говорить как можно мягче и бережнее.
"Much too late, soldier.	- Теперь уже поздно, солдат!
We've got to go on working here."	Мы должны продолжать здесь...
Graeber threw his knapsack off his shoulder.	Гребер сбросил с себя ранец.
"They're my parents!	- Это же мои родители!
Here!	Вот!
I have things, I have food, money-"	Тут вещи, продукты, у меня есть деньги...
The man fastened his red, streaming eyes on him.	Начальник устремил на него воспаленные, слезящиеся глаза.
"That a reason to let the people down here die?"	- А те, кто лежит здесь, пусть погибают?
"No-but-"	- Нет... Но...
"Well then-the ones here are still alive."	- Ну так вот, эти-то еще живы...
"Perhaps you could later-" "Later!	- Может быть, вы... потом...
Don't you see these men are dropping with weariness?"	- Неужели вы не видите, что люди с ног валятся от усталости?
"I have worked with you here the whole night. You might at least-"	- Я тоже всю ночь с вами проработал, могли бы и вы мне...
"Man," said the overseer, suddenly angry, "be reasonable.	- Послушайте, - начальник вдруг рассердился. -Будьте же благоразумны!
There's no longer any point in digging over there.	Ведь там копать бессмысленно.
Can't you understand that?	Неужели вы не можете понять?
You don't even know whether there is anyone underneath, Probably not, otherwise we'd have heard something about it.	Вы даже не знаете, есть ли еще там живые внизу... Наверное, нет, иначе какие-нибудь слухи до нас дошли бы.
And now leave us in peace."	А теперь оставьте нас в покое!
He reached for his pick.	И он взялся за свою кирку.
Graeber stood there.	Гребер все еще стоял неподвижно.

He looked at the backs of the working men.	Он смотрел на спины работающих.
He looked at the stretchers. He looked at the two medical corpsmen who had arrived.	Смотрел на стоящие тут же носилки, на двух подошедших санитаров.
The water from the broken main was flooding the street.	Вода из лопнувшего водопровода затопила улицу.
He felt that all his strength had left his body.	Греберу казалось, что последние силы покинули его.
He thought of going on shoveling.	Не помочь ли им еще?
He could no longer do it.	Нет, он слишком устал.
Wearily he dragged himself back to what had been Number Eighteen.	Едва волоча ноги, он возвратился к тому, что было некогда домом номер восемнадцать.
He examined the ruins.	Он взглянул на развалины.
Once more he began to push stones aside but soon gave it up.	Снова попытался разгрести обломки, но вскоре бросил.
It was impossible.	Нет, невозможно.
After the debris had been cleared away there were iron girders, concrete and ashlars.	Когда он удалил разбитые кирпичи, показались железные балки, бетон, плитняк.
The house had been welt built and that made the ruin almost impregnable.	Дом был построен на совесть, поэтому к его развалинам трудно было даже подступиться.
Perhaps they had really been able to escape, he thought.	"Может быть, родителям все-таки удалось бежать, - подумал Гребер.
Perhaps they had been evacuated.	- Может быть, их эвакуировали.
Perhaps they're in a village in south Germany.	Может быть, они сидят в какой-нибудь деревне на юге Германии.
Perhaps they are in Rothenburg.	Или в Ротенбурге.
Perhaps they are somewhere asleep in bed.	Может быть, мирно спят сейчас где-нибудь на кроватях, под крышей?
Mother. I'm empty. I no longer have a head or a stomach.	Мама, из меня все вытряхнули, у меня больше нет ни головы, ни желудка".
He crouched down beside the stairs.	Он присел возле лестницы.
Jacob's ladder, he thought.	"Лестница Иакова, - подумал он.
What had that been?	- В чем там было дело?
Wasn't it a stair that led to Heaven?	Кажется, речь шла о лестнице, которая вела на небо?
And didn't angels climb up and down on it?	И об ангелах, которые по ней сходили и восходили?
Where were the angels now?	Но где же ангелы?
Transformed into airplanes.	Ах да, теперь это самолеты.
Where was everything?	Где все это?
Where was the earth?	Где земля?

Was it only for graves?	Неужели она - только сплошные могилы?
I have dug graves, he thought, many graves.	И я рыл могилы, - думал Гребер, - бесконечно много могил.
What am I doing here?	Зачем я здесь?
Why doesn't anyone help me?	Почему мне никто не помогает?
I have seen thousands of ruins.	Я видел тысячи развалин.
But I had never really seen one.	Но по-настоящему не видел ни одной.
Only today.	Только сегодня.
This one is the first.	Только сегодня.
This one is different from all others.	Эти - иные, чем все прочие.
Why am I not lying under it?	Почему не я лежу под ними?
I ought to be lying under it.	Это я должен был бы под ними лежать..."
It grew quiet.	Наступила тишина.
The last stretchers were lugged away.	Унесены последние носилки.
The moon rose higher; the sickle hung pitiless over the city.	Месяц поднялся выше; его серп безжалостно освещает город.
The cat appeared again.	Опять появилась кошка.
She watched Graeber for a long time.	Она долго наблюдала за Гребером.
Her eyes shone green in the insubstantial light. She approached cautiously.	В призрачном свете ее глаза сверкали зелеными искрами.
Silently she glided around him several times.	Она беззвучно обошла вокруг него несколько раз.
Then she came closer, rubbed against his feet, arched her back and began to purr.	Потом приблизилась, потерлась о его ноги, выгнула спину и замурлыкала.
Finally she crept beside him and lay down.	Наконец подобралась к нему совсем близко и улеглась.
He did not notice it.	Но он этого не заметил.
CHAPTER VIII	8
THE morning dawned radiant.	Утро было сияющее.
It took Gracber a while to realize where he was; he was so used to sleeping among ruins.	Гребер довольно долго не мог опомниться и сообразить, где он, так сильно сказывалась привычка спать среди развалин.
But then everything came back to him with a jolt.	Но затем все события вчерашнего дня разом нахлынули на него.
He leaned against the stairs and tried to think.	Он прислонился к лестнице, стараясь привести в порядок свои мысли.
The cat was sitting a short distance away under a half-buried bathtub, peacefully washing herself.	Кошка сидела неподалеку от него, под полузасыпанной ванной, и мирно умывалась.
The devastation made no difference at all to her.	Ей не было никакого дела до разрушений.
He looked at his watch.	Гребер посмотрел на свои часы.

It was still too early to go to the district office.	Идти в районное управление еще рано.
Slowly he got up.	С трудом поднялся он на ноги.
His joints were stiff and his hands bloody and dirty.	Суставы онемели, руки были в крови и грязи.
In the bathtub he found some clear water, probably left over from the fire fighting or the rain.	На дне ванны нашлось немного прозрачной воды -вероятно, она осталась от тушения пожаров или от дождя.
His face stared back at him from the surface.	В воде он увидел свое лицо.
It looked strange.	Оно показалось ему чужим.
He got a piece of soap out of his knapsack and be-, gan to wash.	Гребер вынул из ранца мыло и начал умываться.
The water turned black and his hands began to bleed again.	Вода тут же почернела, а на руках выступила кровь.
He held them in the sun to dry.	Он подставил их солнцу, чтобы высушить.
Then he looked down at himself. His trousers were torn, his coat dirty.	Потом окинул себя взглядом: штаны порваны, мундир в грязи.
He rubbed at it with his moistenend handkerchief.	Он намочил носовой платок и стал оттирать ее.
That was all he could do.	Это все, что он мог сделать.
He had some bread in his knapsack; in his canteen there was still coffee.	В ранце у Г ребера был хлеб, в его походной фляге остался кофе.
He drank the coffee and ate the bread with it.	Он выпил кофе с хлебом.
Suddenly he was very hungry.	Вдруг он почувствовал, что ужасно голоден.
His throat was as raw as though he had been shouting all night.	Горло саднило так, словно он всю ночь кричал.
The cat approached.	Подошла кошка.
He broke off a piece of bread and held it out to her.	Отломив кусок хлеба, он дал ей.
She took it cautiously, carried it away, and sat down to chew it.	Кошка осторожно взяла хлеб, отнесла в сторонку и присела, чтобы съесть.
At the same time she kept watching him.	При этом она наблюдала за Гребером.
Her fur was black and she had one white paw.	Шерсть у нее была черная, одна лапка белая.
The sun glittered on the splinters of broken glass among the ruins.	Среди развалин поблескивали на солнце осколки стекол.
He picked up his knapsack and climbed down to the street.	Гребер взял свой ранец и по обломкам спустился на улицу.
Below he stopped and looked around him. He no longer recognized the silhouette of the city.	Там он остановился, посмотрел вокруг и не узнал очертаний родного города.
There were holes everywhere like missing teeth in a damaged jaw.	Всюду зияли провалы, точно это была челюсть с выбитыми зубами.
The green dome of the cathedral was gone.	Зеленый соборный купол исчез.
One spire of the Katharinenkirche had collapsed.	Церковь святой Катарины лежала в развалинах.

On all sides the lines of the roofs were scabby and ravaged as though huge primeval insects had been rooting in an antheap.	Ряды крыш точно были изъедены коростой и изгрызены; казалось, какие-то гигантские доисторические насекомые разворошили огромный муравейник.
In Hakenstrasse Only a few houses were standing.	На Хакенштрассе уцелело всего несколько домов.
The city no longer looked like the home he had expected; it looked like Russia.	Город уже ничем не напоминал той родины, к которой так рвался Гребер; скорее это было какое-то место в России.
In the house of which only the fa?ade remained a door opened.	Дверь дома, от которого уцелел один фасад, открылась.
The air raid warden of the night before stepped out.	Из нее вышел вчерашний участковый комендант.
There was something ghostly about seeing him emerge, as though everything were in order, from a house that was no longer a house.	И потому, что он, как ни в чем не бывало, вышел из дома, которого на самом деле уже нет, человек этот казался призраком.
He looked at Graeber and motioned to him.	Он кивнул.
Graeber hesitated for a moment.	Гребер медлил.
He remembered that the troop leader had told him the man was crazy. Then, in spite of it, he went "over to him.	Он вспомнил слова обершарфюрера о том, что этот человек не в себе, но все же подошел к нему поближе.
The air raid warden bared his teeth in a snarl.	Тот оскалил зубы.
"What are you doing here?	- Что вы тут делаете? - резко спросил он.
Pillaging?	- Грабите?
Don't you know it is forbidden to-"	Разве вы не знаете, что запрещено...
"Listen!" Graeber said.	- Послушайте! - остановил его Гребер.
"Cut out this damn nonsense and tell me whether you know anything about my parents.	- Бросьте вы нести этот бред! Лучше скажите, не известно ли вам что-нибудь о моих родителях?
Paul and Marie Graeber.	Пауль и Мария Гребер.
They used to live over there."	Они жили вон там.
The air raid warden thrust out his haggard stubble-covered face.	Комендант приблизил к нему свое исхудавшее небритое. лицо.
"Ah, it's you The front-line warrior!	- А-а... это вы! Фронтовик!
Just don't shout so loud, soldier!	Только не кричите так, солдат!
Do you think you're the only one who has lost track of his family?	Думаете, вы один потеряли близких?
What do you think that is over there?"	А это вот что?
He pointed to the house out of which he had come.	- И он показал на дом, откуда вышел.
"What?"	- Не понимаю!
"That, over there on the door.	- Да вон! На двери!
Have you no eyes?	Ослепли вы, что ли?
Do you think that's a collection of jokes?"	Или, по-вашему, это юмористический листок?

Graeber made no reply.	Гребер не ответил.
He saw that slips of paper were tacked up on the door and he went over to it quickly.	Он увидел, что дверь медленно ходит взад и вперед на ветру и что вся наружная ее сторона облеплена записками; он быстро подошел к двери.
They were addresses and appeals for missing persons.	На записках значились адреса и содержались просьбы сообщить о пропавших без вести.
Some were written directly on the door panels with pencil, ink, or charcoal; others were on sheets of paper fastened with thumbtacks or Scotch tape.	Некоторое были нацарапаны карандашом, чернилами или углем прямо на филенках двери, но большинство - на клочках бумаги, прикрепленных кнопками или клейкой бумагой:
"Heinrich and Georg, come to Uncle Hermann.	"Генрих и Георг, приходите к дяде Герману.
Irma dead.	Ирма погибла.
Mother," was written on a large lined sheet that had been torn out of a school exercise book and stuck in place with four thumbtacks.	Мама". Записка была написана на большом линованном листе, вырванном из школьной тетради; лист держался на четырех кнопках.
Directly under it on the lid of a cardboard shoebox:	Под ним, на крышке коробки от обуви, стояло:
"For God's sake supply news of Brunhilde Schmidt, Thueringerstr. 4."	"Ради бога, сообщите о судьбе Брунгильды Шмидт, Трингерштр., 4".
Next to it on a postcard:	А рядом, на открытке:
"Otto, we are in Iburg, Primary school."	"Отто, мы в Хасте, в школе".
And at the very bottom, below the addresses in lead pencil and ink, on a lace-bordered paper napkin in pastel-colored crayon:	И совсем внизу, под адресами, выведенными карандашом и чернилами, на бумажной салфетке с зубчиками - всего несколько слов разноцветной пастелью:
"Marie, where are you?" without a signature.	"Мария, где ты?", без подписи.
Graeber straightened up.	Гребер выпрямился.
"Well?" asked the air raid warden.	- Ну? - спросил комендант.
"Are yours there?"	- Ваши тут есть?
"No.	- Нет.
They didn't know I was coming."	Они не знали, что я приеду.
The madman twisted his face as though in silent laughter.	Сумасшедший скривил лицо - казалось, он беззвучно смеется.
"No one knows anything about anyone else, soldier. No one!	- Эй, солдат, никто ничего ни о ком не знает, никто.
And the wrong ones always survive.	А обманщики всегда выходят сухими из воды.
Nothing ever happens to scoundrels.	С негодяями ничего не случается.
Haven't you found that out yet?"	Неужели вы этого до сих пор не знаете?
"I have."	- Знаю.
"Then write down your name here!	- Тогда внесите и вы свое имя! Внесите его в этот список скорбящих!
And wait Wait like all the rest of us.	И ждите! Ждите, как и все мы!

Wait till you turn black!"	Ждите, пока не почернеете.
The warden's face changed.	- Лицо коменданта вдруг изменилось.
It was suddenly torn as though by helpless anguish.	По нему прошла судорога нестерпимой боли.
Graeber searched about in the rubbish for something to write on.	Гребер отвернулся. Нагнувшись, он стал искать среди мусора что-нибудь, на чем можно было бы написать записку.
All he could find was a colored print of Hitler, hanging in a broken frame.	Ему попалась цветная репродукция - портрет Гитлера в поломанной рамке.
The back of it was white, without any printing.	Оборотная сторона была совсем чистой и белой.
He tore off the upper part, got out a pencil, and paused to think.	Он оторвал верхнюю часть портрета, вытащил из кармана карандаш и задумался.
Suddenly he did not know what to write.	И вдруг растерялся - что же писать?
"News of Paul and Marie Graeber requested," he finally wrote in block letters.	И, наконец, вывел огромными буквами: "Просьба сообщить что-нибудь о Пауле и Марии Гребер.
"Ernst here on leave."	Эрнст приехал в отпуск".
"Treason," the air raid warden said softly behind him.	- Государственная измена, - тихонько пробормотал за его спиной комендант.
"What?"	-Что?
Graeber whirled around.	- Гребер резко обернулся.
"Treason Vou have torn a picture of the Fuehrer."	- Г осударственная измена. Вы разорвали портрет фюрера.
"It was torn already and it was lying in the dirt," Graeber retorted angrily.	- Он уже был разорван, и валялся в грязи, -сердито ответил Гребер.
"And now stop your nonsense and leave me alone."	- А теперь с меня хватит ваших глупостей!
He could not find anything with which to tack "up his notice. Finally he loosened two of the four thumbtacks with which the mother's appeal had been fastened and used them for his own.	Не найдя ничего, чем прикрепить записку, Г ребер в конце концов вытащил две кнопки из четырех, которыми было приколото обращение матери, и приколол свое.
He did it unwillingly; it was a little like stealing a wreath from a stranger's grave.	Он сделал это с неохотой: точно украл венок с чужой могилы.
But he had nothing else and two thumbtacks served for the mother's appeal as well as four.	Но другого выхода не было, а обращение матери держалось на двух кнопках не хуже, чем на четырех.
The warden had been watching over his shoulder.	Комендант смотрел на все это из-за его спины.
"All right!" he announced, as though giving a command.	-Готово!- воскликнул он, словно отдавал команду.
"And now Sieg Heil, soldier. Mourning forbidden Mourning clothes as well.	- А теперь да здравствует победа, солдат, траур запрещен! И траурные одежды - тоже!
Weakens the fighting spirit.	Ослабляют боевой дух!
Be proud that you can make sacrifices.	Гордитесь тем, что вы приносите жертвы!
If you swine had done your duty this would never have happened!"	Если б вы, сволочи, исполняли свой долг, всего этого не случилось бы!

He turned around abruptly and stalked off on long, thin legs.	Он внезапно отвернулся и заковылял прочь на своих длинных тощих ногах.
Graeber forgot him at once.	Гребер тут же забыл о нем.
He tore a small piece from the remainder of Hitler's picture and wrote on it an address that he had found on the door panel.	Он оторвал еще клочок от портрета Гитлера и записал на нем адрес, который увидел на двери.
It was the address of the Loose family.	Это был адрес семьи Лоозе.
He knew them and intended to stop there later and ask after his parents.	Он знал их и решил справиться у них о своих родителях.
Then he tore the rest of the print out of the frame, wrote on its back the same message he had written on the other half, and went back to Number Eighteen.	Затем выдрал из рамки остаток портрета, набросал на обороте то же, что и на первой половине, и вернулся к дому номер восемнадцать.
There he clamped the notice between two stones so that it was easily visible.	Там он зажал записку между двумя камнями так, чтобы ее было видно издали.
Thus there were two chances of his appeal being read.	Теперь у него есть шанс, что записку найдут либо там, либо здесь.
That was all he could do at the moment.	Больше он ничего в данную минуту сделать не мог.
For a while he continued to stand in front of the heap of stones and rubble, which might or might not be a grave.	Гребер еще постоял перед кучей щебня и кирпича, не зная, могила это или нет.
The satin chair in the niche above gleamed like an emerald in the sun.	Плюшевое кресло в нише зеленело в солнечных лучах, точно смарагд.
A chestnut tree on the street beside it was still entirely undamaged.	Росший на тротуаре каштан остался цел.
Its delicate foliage shimmered in the sun and chaffinches were twittering in it as they built their nest.	Его пронизанная солнцем листва нежно поблескивала, в ней щебетали и вили гнездо зяблики.
He looked at his watch.	Гребер взглянул на часы.
It was time to go to the district office.	Пора было идти в ратушу.
The counters in the missing persons bureau were made of new boards rudely hammered together. They were unpainted and still smelled of resin and the forest.	Окошечки для справок о пропавших без вести были наскоро сколочены из свежих некрашеных досок, и от них пахло смолой и хвоей.
At one side of the room the ceiling had fallen.	В одном углу помещения обвалился потолок.
Carpen'ers were hammering, putting beams in place.	Столяры там крепили балки и стучали молотками.
Everywhere people were standing about waiting with silent patience.	Всюду толпились люди, ожидая терпеливо и безмолвно.
A one-armed official and two women sat behind the counter.	За окошечками сидели однорукий, мужчина и две женщины.
"Name?" asked the woman farthest to the right.	- Фамилия? - спросила женщина в последнем окне справа.

She had a flat, broad face a,id wore a red silk ribbon in her hair.	У нее было плоское широкое лицо, в патлатых волосах - красный шелковый бант.
"Graeber. Paul and Marie Graeber. Clerk in the tax department.	-Гребер... Пауль и Мария Гребер... Секретарь налогового управления.
Eighteen Hakenstrasse."	Хакенштрассе, 18.
"What?" The woman raised her hand to her ear.	- Как? - женщина приложила руку к уху.
"Graeber," he repeated more loudly through the noise of the hammering.	- Г ребер, - повторил Г ребер громче, стараясь перекричать стук молотков.
"Paul and Marie Graeber. Tax department clerk."	- Пауль и Мария Г ребер, секретарь налогового управления.
The woman official searched the records.	Женщина стала искать в списках.
"Graeber. Graeber -" Her finger slid down a column and stopped.	- Гребер, Гребер... - ее палец скользил по столбцу фамилий и вдруг остановился.
"Graeber- yes-what was the first name?"	- Гребер... да... как по имени?
"Paul and Marie."	- Пауль и Мария.
"What?"	- Не слышу!
"Paul and Marie!"	- Пауль и Мария!
Graeber was suddenly furious.	- Гребера внезапно охватила ярость.
It seemed to him unendurable, on top of everything else, to have to shout out his misery.	"Возмутительно, - подумал он. - Еще кричи о своем горе!".
"No.	- Нет.
This one is named Ernst Graeber."	Этого зовут Эрнст Гребер.
"Ernst Graeber is my own name.	- Эрнст Гребер - это я сам.
No one else in our family is called that."	Второго Эрнста в нашей семье нет.
"Well, you certainly can't be this one. We have no other Graebers here."	- Ну, вы же им быть не можете, а других Греберов у нас не значится.
The woman looked up and smiled.	- Женщина подняла голову и улыбнулась.
"If you like you can inquire again in a few days.	- Если хотите, зайдите опять через несколько дней.
Not all the reports have come in yet.	Мы еще не обо всех получили сведения.
Next!" Graeber stayed where he was.	Гребер не отходил.
"Where else can I inquire?"	- А где еще я могу навести справки?
The secretary smoothed the red silk ribbon in her hair.	Секретарша поправила красный бант в волосах:
"At the registry office.	- В бюро справок.
Next!"	Следующий!
Graeber felt someone poke him in the back.	Гребер почувствовал, что кто-то ткнул его в спину.
Standing behind him was a little old woman with hands like the claws of a bird.	Оказалось, позади стоит маленькая старушонка; руки ее напоминали птичьи лапки.

He stepped aside.	Гребер отошел.
For a while he stood undecided beside the counter.	Однако он еще постоял в нерешительности возле окошечка.
He could not grasp the fact that this was all.	Ему просто не верилось, что разговор окончен.
It had happened so fast.	Все произошло слишком, быстро.
His loss was too disproportionately great.	А его утрата была слишком огромна.
The one-armed official saw him and bent toward him.	Однорукий увидел его и высунулся в окошечко.
"Be glad that your relations are not listed here," he said.	- Вы радоваться должны, что ваши родственники не занесены в этот список, - сказал он.
"Why?"	- Почему?
"These are the lists of the dead and the seriously injured.	- Здесь ведь списки умерших и тяжело раненных.
As long as they have not been reported to us they are only missing."	Пока ваши родственники у нас не зарегистрированы, можно считать, что они только пропали без вести.
"And the missing?	- А пропавшие без вести?
Where are the lists for them?"	Где их списки?
The official looked at him with the patience of a man who has to deal with strangers' misery eight hours a day without being able to help.	Однорукий посмотрел на него с кротостью человека, которому приходится ежедневно в течение восьми часов иметь дело с чужим горем, без всякой надежды помочь.
"Be reasonable, man," he said then.	- Будьте же благоразумны, - сказал он.
"The missing are missing.	- Пропавшие без вести - это пропавшие без вести.
What good are lists in that case?	Какие тут могут быть списки?
They don't help you to find out what's happened to them.	Значит, о них до сих пор нет вестей.
If you knew that, they would no longer be missing.	А иначе они уже не пропавшие без вести.
Right?"	Правильно?
Graeber stared at him.	Гребер уставился на него.
The official seemed proud of his logic.	Этот чиновник, видимо, гордился логичностью своих рассуждении.
But reason and logic are poor companions for loss and pain.	Но благоразумие и логика плохо вяжутся с утратами и страданием.
And what was one to reply to a man who had lost an arm?	Да и что можно ответить человеку, который сам лишился одной руки?
"Very likely," Graeber said and turned away.	- Стало быть, правильно, - сказал Гребер и отвернулся.
He asked his way to the registry office.	Настойчивые расспросы привели, наконец, Гребера в бюро справок.
It was in a wing of the town hall and still smelled of acids and fire.	Оно помещалось в другом крыле ратуши; и там стоял едкий запах кислот и гари.

After a long wait he came to a nervous woman with a pince-nez.	После долгого ожидания Г ребер попал к какой-то нервной особе в пенсне.
"I know nothing," she chattered instantly.	- Ничего я не знаю, - сейчас же заорала она.
"It's no longer possible to find out anything definite here.	- Ничего тут нельзя выяснить.
The filing system is in complete confusion.	В картотеке полная путаница.
Part of it has been burned. The rest was ruined by those blockheads from the Fire Department with their hoses.	Часть сгорела, а остальное эти болваны пожарные залили водой.
I'm not responsible!" "Why didn't you put your records somewhere safe?" asked a non-commissioned officer who was standing beside Graeber.	- Почему же вы не держите записи в безопасном месте? - спросил унтер-офицер, стоявший рядом с Гребером.
"Somewhere safe?	- В безопасном месте?
Where is there safety here?	А где оно, это безопасное место?
Do you know?	Может, вы мне скажете?
I am not the magistrate.	Я вам не магистрат.
Make your complaints to him."	Идите туда и жалуйтесь.
The woman glanced helplessly at a disordered heap of wet and torn papers.	Женщина с ужасом посмотрела на огромный ворох растерзанной мокрой бумаги.
"Everything destroyed The whole registry bureau!	- Все погибло! Вся картотека! Все бюро!
What will come of it all!	Что же теперь будет?
Now anyone can call himself whatever he likes!"	Ведь каждый может назваться каким угодно именем!
"That would be dreadful, wouldn't it?"	- Вот ужас, не правда ли?
The non-commissioned officer spat and nudged Graeber.	- Унтер-офицер плюнул и подтолкнул Гребера.
"Come along, comrade.	- Пойдем, приятель.
The people here have all gone crazy."	У всех у них тут винтиков не хватает.
They went out and stood in front of the town hall.	Они вышли и остановились перед ратушей.
The houses around had been burned to the ground.	Все дома вокруг нее сгорели.
Of Bismarck's statue only the boots remained.	От памятника Бисмарку остались только сапоги.
A flock of white pigeons was circling around the fallen tower of the Marienkirche.	Возле обрушившейся церковной колокольни кружила стая белых голубей.
"Hot shit, eh?" said the non-com.	- Ну и влипли!
"Who are you looking for?"	А? - заметил унтер-офицер. - Кого ты разыскиваешь?
"My parents."	- Родителей.
"I'm looking for my wife.	-А я - жену.
Didn't write her that I was coming.	Я не писал ей, что приеду.

Wanted to surprise her.	Хотел сделать сюрприз.
And you?"	А ты?
"Same thing.	-Да и я вроде того.
Didn't want to excite my parents unnecessarily.	Думал - зачем зря волновать.
My leave was postponed a couple of times before.	Мой отпуск уж сколько раз откладывался.
Then it came through suddenly.	А потом вдруг дали.
I hadn't time to write."	Предупредить я бы все равно уже не успел.
"A fine mess!	- Да... влипли!
What are you going to do now?"	Что же ты теперь будешь делать?
Graeber glanced across the market square.	Гребер окинул взглядом разрушенную рыночную площадь.
Since 1938 it had been named Hitlerplatz.	С 1933 года она называлась Гитлерплац.
Before that, in the aftermath of the first war, it had been Ebertplatz; before that Kaiser Wilhelmplatz, and once, sometime or other, Marktplatz.	После проигранной первой войны - Эбертплац. Перед тем - Кайзер-Вильгельмплац, а еще раньше Марктплац.
"I don't know," he said.	- Да не знаю, - ответил он.
"I still don't understand all this.	- Все это еще как-то до меня не доходит.
One can't simply get lost here in the middle of Germany-"	Люди же не могут просто так потеряться, в самом сердце Германии...
"No?"	- Не могут?
The non-com glanced at him with a mixture of irony and sympathy.	- Унтер-офицер посмотрел на Гребера с насмешливой жалостью.
"My dear boy, you will be surprised!	- Дружок ты мой, ты еще не то увидишь!
I have been looking for my wife for five days.	Я ищу жену уже пять дней.
Five days from morning till night, and she's disappeared from the face of the earth as though she'd been bewitched!"	Пять дней - с утра до вечера: она исчезла, будто сквозь землю провалилась, будто ее заколдовали!
"But how is that possible?	- Но как это может быть?
She must-"	Ведь где-нибудь же...
"Disappeared," repeated the non-com, "and so have a couple of thousand others.	- А вот исчезла, - повторил унтер-офицер. - И так же исчезло несколько тысяч человек.
Some of them have been transported. To temporary camps and small towns.	Часть вывезли в пересыльные лагери для беженцев и в мелкие городки.
Just try to find them with the mail not working.	Попробуй найди их, если почта работает кое-как!
Others have fled in swarms to the villages."	Другие бежали толпами в деревни.
"The villages," Graeber said in relief.	- В деревни! - воскликнул Гребер с облегчением.
"Of course!	- Ну, конечно!
I hadn't thought of that.	А мне и в голову не пришло!

The villages are safe.	В деревнях безопасно.
That's where they must be-"	Они наверное там!
"You may well say that's where they must be!" the non-com snorted contemptuously. "That doesn't get you any further!	- Наверное! Обрадовался! - Унтер-офицер презрительно фыркнул.
Do you know that this damn city has almost two dozen villages around it?	- Да ты знаешь, что вокруг этого проклятущего города разбросано чуть не два десятка деревень?
Before you get through with them your leave will be over. Understand?"	Пока все обойдешь, и отпуск твой кончится, ты понимаешь?
Graeber understood and it did not matter to him.	Гребер понимал, но это его не трогало.
All he wanted now was that his parents should be alive.	Он жаждал только одного - чтобы его родители были живы.
Where they were was of little consequence.	А где они - ему было сейчас все равно.
"Listen to me, comrade," said the non-com more calmly.	- Послушай, приятель, - сказал унтер-офицер уже спокойнее.
"You've got to get hold of this thing the right way.	- Ты должен взяться за дело с умом.
If you just dash around wildly you'll waste your time and go crazy.	Если будешь без толку метаться туда и сюда, только время потеряешь и с ума сойдешь.
You've got to get organized.	Нужно действовать организованна.
What do you intend to do first?"	Что ты намерен предпринять в первую очередь?
"I don't know yet.	- Понятия не имею.
I think I'll try to see some acquaintances.	Вернее всего - попытаюсь узнать что-нибудь у знакомых.
I've found the address of some people who were bombed out too.	Я нашел теперешний адрес людей, дом которых разбомбили.
From the same street."	Они жили раньше на нашей улице.
"They won't tell you much.	- Много ты от них узнаешь!
Everyone's afraid to open his mouth.	Все боятся рот раскрыть.
I've found that out.	Я уже это испытал.
But try it.	Но все-таки попробовать можно.
Now, listen!	И слушай!
We can help each other.	Мы можем помочь друг другу.
Wherever you make inquiries ask for my wife too and I'll ask about your parents wherever I go.	Когда ты будешь где-нибудь разузнавать про своих стариков, спрашивай и насчет моей жены, а когда я буду спрашивать, я попутно постараюсь узнать о твоих родителях.
Agreed?"	Идет?
"Agreed."	- Идет.
"Fine.	- Ладно.
My name is Boettcher.	Моя фамилия Бэтхер.

My wife's first name is Alma.	Мою жену зовут Альма.
Write it down."	Запиши.
Graeber wrote it down.	Гребер записал.
Then he wrote his parents' names on a piece of paper and gave it to Boettcher, who read it carefully and put it in his pocket.	Потом записал фамилию и имена своих родителей и отдал записку Бэтхеру. Тот внимательно прочел ее и сунул в карман.
"Where are you living, Graeber?" he asked.	- Ты где живешь, Гребер?
"I have no idea.	- Пока еще нигде.
I must find some place."	Надо поискать какое-нибудь пристанище.
"There are temporary quarters in the barracks for bombed-out men on leave.	- В казармах есть помещение для тех отпускников, чьи квартиры разбомбили.
Report to the commandant's office and you'll get an assignment card.	Явись в комендатуру, получишь направление.
Have you been there already?"	Ты уже был там?
"Not yet."	- Еще нет.
"Try to get into Room Forty-eight.	- Постарайся попасть в сорок восьмой номер.
It's the infirmary.	Это бывший приемный покой.
The food's better there than in the other rooms.	Там и пища лучше.
That's where I am, too."	Я тоже в этой комнате.
Boettcher got the butt of a cigarette out of his pocket, looked at it and put it back again.	Бэтхер вытащил из кармана окурок, посмотрел на него и сунул обратно.
"Today I'm going to make a round of the hospitals.	- Сегодня у меня задание обегать все больницы.
We can meet somewhere this evening.	Вечером где-нибудь встретимся.
Perhaps by then one of us will know something.	И, может быть, к тому времени один из нас что-нибудь уже будет знать.
"All right. Where?"	- А где мы встретимся?
"The best place is here.	- Да лучше всего здесь.
Nine o'clock?"	В девять?
"Agreed."	- Ладно.
Boettcher nodded and then looked up at the blue sky.	Бэтхер кивнул, потом поднял глаза к голубому небу.
"Just look at that," he said bitterly.	- Ты только посмотри, что делается! - сказал он с горечью.
"Spring.	- Ведь весна!
And for five long nights I've been hitting the sack in a room with twelve farts from the Reserve-instead of with my wife who has an ass like a brewer's horse."	А я вот уж пять ночей торчу в этой конуре с десятком старых хрычей из тыловой охраны, вместо того, чтобы проводить их с моей женой, у которой зад, как печь!
The first two houses in Gartenstrasse had been destroyed.	Первые два дома на Г артенштрассе были разрушены.

There was no one living in them now.	Там уже никто не жил.
The third was still almost undamaged.	Третий уцелел.
Only the roof had been burned: it was the house in which the Ziegler family lived.	Только крыша обгорела: в этом доме жили Циглеры.
Ziegler had been a friend of Graeber's father.	Сам Циглер был некогда приятелем старика Гребера.
He climbed the stairs.	Гребер поднялся по лестнице.
On the landings stood pails with sand and water.	На площадках стояли ведра с песком и водой.
Directions for use had been pasted on the walls.	На стенах были расклеены объявления.
He rang and was surprised the bell still worked.	Он позвонил и удивился, что звонок еще действует.
After a while a care-worn old woman opened the door.	Через некоторое время изможденная старуха приоткрыла дверь.
"Frail Ziegler," Graeber said,	- Фрау Циглер, - сказал Гребер.
"I am Ernst Graeber."	- Это я - Эрнст Гребер.
"Yes-" The woman stared at him.	- Да, вот как... - Старуха уставилась на него.
"Yes-" She hesitated and then said: "Come in, Herr Graeber."	- Да... - Потом нерешительно добавила: - Входите же, господин Гребер.
She opened the door wider and bolted it again behind him.	Она раскрыла дверь пошире и, впустив его, снова заперла ее на все запоры.
"Father," she called then to someone behind her.	- Отец, - крикнула она куда-то в глубь квартиры.
"It's nothing.	- Все в порядке.
It's Ernst Graeber.	Это Эрнст Гребер.
Paul Graeber's son."	Сын Пауля Гребера.
The living room smelled of floor wax. The linoleum was as smooth as a mirror.	В столовой пахло воском, линолеум блестел как зеркало.
On the windowsill stood pots containing plants whose big, yellow-spotted leaves looked as though butter had been dropped on them.	На подоконнике стояли комнатные растения с крупными листьями в желтых пятнах, словно на них накапали маслом.
A sampler hung on the wall behind the sofa.	Над диваном висел коврик.
"Hearth and Home are truest Gold" was cross-stitched on it in red.	"Свой очаг дороже денег" - было вышито на нем красными крестиками.
Ziegler appeared from the bedroom.	Из спальни вышел Циглер.
He was smiling.	Он улыбался.
Graeber saw that he was nervous.	Гребер заметил, что старик взволнован.
"You never know who's coming," he said.	- Мало ли кто может прийти, - сказал он.
"We certainly didn't expect you.	- А уж вас-то мы никак не ожидали.
Have you come from the front?"	Вы приехали с фронта?
"Yes.	-Да.

I'm looking for my parents.	И вот ищу родителей.
They were bombed out."	Их дом разбомбили.
"Put down your knapsack," Frau Ziegler said.	- Снимите же ранец, - сказала фрау Циглер.
"I'll make some coffee. We still have good malt coffee."	- Я сейчас сварю кофе, у нас еще остался хороший ячменный кофе.
Graeber carried his knapsack into the vestiblue.	Гребер отнес ранец в прихожую.
"I'm dirty," he said.	- Я весь в грязи, - заметил он.
"Everything's so clean here.	- А у вас такая чистота.
That's something we're not used to any more."	Мы отвыкли от всего этого.
"It doesn't matter.	- Ничего.
Just sit down.	Да вы садитесь.
There, on the sofa."	Вот сюда, на диван.
Frau Ziegler disappeared into the kitchen.	Фрау Циглер ушла в кухню.
Ziegler looked at Graeber uncertainly.	Циглер нерешительно посмотрел на Гребера.
"Tcha-," he said.	- Нда... - пробормотал он.
"Have you heard anything of my parents?	- Вы ничего не слышали о моих родителях?
I can't find them.	Никак не могу найти их.
At the district office they don't know anything.	В ратуше сведений нет.
Everything's in confusion there."	Там все вверх дном.
Ziegler shook his head.	Циглер покачал головой.
His wife appeared again in the doorway.	В дверях уже стояла его жена.
"We no longer go out at all," she said quickly.	- Мы совсем не выходим из дома, Эрнст, -торопливо пояснила она.
"We haven't for a long time. We hear almost nothing, Ernst."	- Мы уже давно ничего ни о ком не знаем.
"Then you haven't seen them at all?	- Неужели вы их ни разу не видели?
But you must have seen them some time."	Ведь не могли же вы хоть раз не встретить их?
"That was a long while ago.	- Это было очень давно.
At least five or six months.	По меньшей мере пять-шесть месяцев назад.
At that time-" She fell silent.	Тогда... - она вдруг смолкла.
"What about that time?" Graeber asked.	- Что тогда? - спросил Гребер.
"How were they then?"	- Как они себя чувствовали тогда?
"Well. Oh, your parents were well," the woman replied.	- Они были здоровы, о, ваши родители были совершенно здоровы, - заторопилась старуха.
"Only since then, of course-"	- Но ведь, конечно, с тех пор...
"Yes-," Graeber said.	- Да... - сказал Гребер.

"I've seen. At the front we knew in a way that our cities were being bombed, but not that it would look like this."	- Я видел... Мы там, разумеется, знали, что города бомбят; но такого мы не представляли себе.
The two made no reply.	Супруги не ответили.
They did not look at him.	Они старались не смотреть на него.
"The coffee will be ready right away," the woman said.	- Сейчас кофе будет готов, - сказала жена.
"You will stay and have some, won't you?	- Вы ведь выпьете чашечку, не правда ли?
A cup of hot coffee is always good."	Чашку горячего кофе выпить всегда полезно.
She put cups of a blue flower pattern on the table.	Она поставила на стол чашки с голубым рисунком.
Graeber looked at them.	Гребер посмотрел на них.
In his home there had been some of the same kind.	Дома у них были в точности такие же.
For some reason the name of the design was onion pattern.	"Луковый узор" - почему-то назывался этот рисунок.
"Tcha-," Ziegler said again.	- Нда... - опять пробормотал Циглер.
"Do you think my parents might have been sent away with a transport?" Graeber asked.	- Как вы считаете, могли моих родителей эвакуировать с каким-нибудь эшелоном? -спросил Гребер.
"Perhaps.	- Возможно.
Mother, are there still some of those cookies Erwin brought home with him?	Мать, не сохранилось у нас немного того печенья, которое привез Эрвин?
Do get them out for Herr Graeber."	Достань-ка, угости господина Гребера.
"How are things with Erwin?"	- А как поживает Эрвин?
"Erwin?"	- Эрвин?
The old man looked suddenly frightened.	- Старик вздрогнул.
"Erwin is all right!	- Эрвин поживает хорошо.
All right!"	Хорошо.
His wife brought the coffee.	Жена принесла кофе.
She put a big tin box on the table.	Она поставила на стол большую жестяную банку.
The labels were in Dutch.	Надпись на ней была голландская.
There were not many cookies left in it.	Печенья в банке осталось немного.
From Holland, Graeber thought.	"Из Голландии", - подумал Гребер.
Just so, at the start, he had brought things back with him from France.	Ведь и он привозил вначале подарки из Франции.
The woman urged them on him.	Фрау Циглер усиленно угощала его.
He took one with pink icing.	Он взял печенье, залитое розовой глазурью.
It tasted old.	Оно зачерствело.

The two elderly people took nothing.	Старики не съели ни крошки.
Nor did they drink any coffee.	Кофе они тоже не пили.
Ziegler was drumming absently on the table top.	Циглер рассеянно барабанил по столу.
"Have another," the woman said.	- Возьмите еще... - сказала старуха.
"We haven't anything else.	- Нам больше нечем вас угостить.
But they are good cookies."	Но это вкусное печенье.
"Yes, very good.	- Да, очень вкусное.
Thank you.	Спасибо.
I had something to eat earlier."	Я недавно ел.
Graeber realized he was not going to get anything more out of these two.	Он понял, что ему больше не удастся выжать никаких сведений из этих стариков.
Perhaps they really knew nothing.	Может быть, им ничего и не известно.
He got up.	Гребер поднялся.
"Could you tell me where I might be able to find out something more?"	- А вы не знаете, где еще я мог бы навести справки?
"We know nothing.	- Мы ничего не знаем. Мы совсем не выходим из дому. Мы ничего не знаем.
We're sorry, Ernst.	Нам очень жаль, Эрнст.
That's how it is."	Что поделаешь.
"I believe you.	- Охотно верю.
Thanks for the coffee."	Спасибо за кофе.
Graeber went to the door.	- Гребер направился к двери.
"Where are you staying now?" Ziegler asked suddenly.	- А где же вы ночуете? - вдруг спросил Циглер.
"I'll find some place.	- Да уж я найду себе место.
And then there's always the barracks."	Если нигде не удастся, то в казарме.
"We haven't any room," Frau Ziegler said quickly, looking at her husband.	- У нас негде, - торопливо сказала фрау Циглер и посмотрела на мужа.
"The army authorities must certainly have made arrangements for men on leave who have been bombed out."	- Военные власти, конечно, позаботились об отпускниках, у которых квартиры разбомбило.
"Yes, certainly," Graeber replied.	- Конечно, - согласился Гребер.
"Perhaps he could leave his knapsack here till he finds a place, Mother," Ziegler said.	- Может, ему свой ранец оставить у нас, пока он не найдет что-нибудь, как ты думаешь, мать? -предложил Циглер.
"It's heavy, you know."	- Ранец все-таки тяжелый.
Graeber saw the woman's glance.	Гребер перехватил ответный взгляд жены.
"I'll be all right," he replied.	- Ничего, - ответил он.

"I'm used to carrying it."	- Мы народ привычный.
He shut the door and went down the stairs.	Он захлопнул за собой дверь и спустился по лестнице.
The air smelled musty.	Воздух показался ему гнетущим.
The Zieglers were afraid of something.	Циглеры, видимо, чего-то боялись.
He did not know what.	Он не знал, чего именно.
But since 1933 there had been many possible reasons for fear.	Но ведь, начиная с 1933 года, было так много причин для страха...
The Loose family was living in the big concert hall of the Harmony Club.	Семью Лоозе поместили в большом зале филармонии.
The room was crowded with field cots and mattresses.	Зал был полон походных кроватей и матрацев.
On the walls hung a few flags, swastika decorations with pithy sayings and an oil painting of the Fuehrer in a wide gold frame-leftovers from earlier patriotic celebrations.	На стенах висело несколько флагов, воинственные лозунги, украшенные свастикой, и писанный маслом портрет фюрера в широкой золотой раме -все остатки былых патриотических празднеств.
The room was Grawling with women and children.	Зал кишел женщинами и детьми.
Between the beds stood trunks, pots, stoves, groceries, and odd pieces of salvaged furniture.	Между кроватями стояли чемоданы, горшки, спиртовки, продукты, какие-то этажерки и кресла, которые удалось спасти.
Frau Loose was sitting apathetically on a bed in the middle of the hall.	Фрау Лоозе с апатичным видом сидела на одной из кроватей посреди зала.
She was a gray, heavy person with disorderly hair.	Это была уже седая, грузная женщина с растрепанными волосами.
"Your parents?"	- Твои родители?
She gazed at Graeber with lackluster eyes and reflected for a long time.	- Она посмотрела на Г ребера тусклым взглядом и долго старалась что-то вспомнить.
"Dead, Ernst," she murmured finally.	- Погибли, Эрнст, - пробормотала она наконец.
"What?"	-Что?
"Dead," she repeated.	- Погибли, - повторила она.
"What else?"	- А как же иначе?
A little boy in uniform ran into Graeber's knees.	Мальчуган в форме налетел с разбегу на Гребера и прижался к нему.
He pushed him away.	Гребер отстранил его.
"How do you know that?"	- Откуда вы знаете? - спросил он.
Suddenly he noticed he had lost his voice. He swallowed hard.	И тут же почувствовал, что голос изменил ему и он задыхается.
"Have you seen them?	- Вы видели их?
Where?"	Где?
Frau Loose shook her head wearily.	Фрау Лоозе устало покачала головой.

"You couldn't see anything, Ernst.	- Видеть ничего нельзя было, Эрнст, -пробормотала она.
It was all fire and the shrieking and then-"	- Сплошной огонь, крики... и потом...
The words became lost in a muttering that presently stopped.	Слова ее перешли в неясное бормотание, но скоро и оно смолкло.
The woman stared straight ahead, her arms braced, wholly absent and motionless as though she were alone in the room.	Женщина сидела, опершись руками о колени, глядя перед собой неподвижным взглядом, словно была в этом зале совсем одна.
Graeber stared at her.	Гребер с изумлением смотрел на нее.
"Frau Loose," he said slowly and with difficulty. "Try to remember!	- Фрау Лоозе, - медленно произнес он, запинаясь, - постарайтесь вспомнить!
When did you see my parents?	Видели вы моих родителей?
How do you know that they are dead?"	Откуда вы знаете, что они погибли?
The woman looked at him blankly.	Женщина посмотрела на него мутным взглядом.
"Lena is dead too," she murmured.	- Лена тоже погибла, - продолжала она.
"And August.	- И Август.
You knew them both-"	Ты же знал их...
Graeber vaguely recalled two children who were always eating honey-covered bread.	У Гребера мелькнуло смутное воспоминание о двух детях, постоянно жевавших медовые пряники.
"Frau Loose," he repeated, forc ing himself not to pull her to her feet and shake her.	- Фрау Лоозе, - повторил он, ему неудержимо хотелось поднять ее, хорошенько встряхнуть.
"Please tell me how you know my parents are dead.	- Прошу вас, скажите мне, откуда вы знаете, что мои родители погибли!
Try to remember.	Постарайтесь вспомнить!
Did you see them?"	Вы их видели?
She seemed no longer to hear him.	Но она уже не слышала его.
"Lena," she whispered.	- Лена, - прошептала фрау Лоозе.
"I did not see her either.	- Ее я тоже не видела.
They would not let me near her, Ernst.	Меня не пустили к ней.
There wasn't all of her there anymore, you know. And yet she was so small.	Не все ее тельце собрали, а ведь она была такая маленькая.
Why would they do a thing like that?	Зачем они это делают?
You must know. You're a soldier."	Ты же солдат, ты должен знать.
Graeber looked around in desperation.	Гребер с отчаянием посмотрел вокруг.
A man made his way toward them between the beds.	Между кроватями протиснулся какой-то человек и подошел к нему.
It was Loose.	Это был сам Лоозе.
He had become thin and old.	Он очень похудел и постарел.

Cautiously he laid his hand on his wife's shoulder. She continued to. sit on the bed sunk in despair. He made a sign to Graeber.	Бережно положил он руки на плечо жены, которая опять погрузилась в свое безутешное горе, и сделал Греберу знак.
"Mother still can't grasp it, Ernst," he said.	- Мать еще не может понять того, что случилось, Эрнст, - сказал он.
The woman stirred under his hand.	Почувствовав его руку, жена повела плечом.
Slowly she looked up.	Медленно подняла она на него глаза.
"Can you grasp it?"	- А ты понимаешь?
"Lena-"	- Лена...
"For if you can grasp it," she said suddenly, clear and loud and distinct, as though she were saying a piece in school, "then you're not much better than the ones who did it."	- А если ты понимаешь, - вдруг начала она ясно, громко и отчетливо, словно отвечала урок в школе, - то и ты не лучше тех, кто в этом повинен.
Loose's eyes slid fearfully over the nearby beds.	Лоозе испуганно оглянулся на соседние койки.
No one had heard.	Но никто ничего не слышал.
The youngster in uniform was playing hide-and-seek between the trunks with two other children.	Мальчуган в форме бегал между чемоданами и шумно играл с несколькими детьми в прятки.
"Not much better," the woman repeated.	- Не лучше, - повторила женщина.
Then she let her head sink and was once more nothing but a little heap of animal woe.	Потом поникла; и опять это был жалкий комочек какой-то звериной тоски.
Loose motioned to Graeber.	Лоозе кивнул Греберу.
They moved to one side.	Они вышли вместе.
"What has happened to my parents?" Graeber asked.	- Что произошло с моими родителями? - спросил Гребер.
"Your wife says they are dead."	- Ваша жена уверяет, что они погибли.
Loose shook his head.	Лоозе покачал головой.
"She doesn't know at all, Ernst.	- Она ничего не знает, Эрнст.
She thinks that everyone must be dead because our children are.	Она думает, что все погибли, раз погибли наши дети.
She isn't quite-'you noticed-" He swallowed.	Ведь она не совсем того... ты не заметил? -Казалось, он что-то старается проглотить.
His Adam's apple went up and down in his thin neck.	Адамово яблоко судорожно двигалось на тощей шее.
"She says things- we've been reported already because of them-by people here-"	- Она говорит такие вещи... На нас уже был донос... Кто-то из этих людей...
For a moment Graeber saw Loose very small and far away in the dirty gray light-then he was there again-as before and the room stood still.	Греберу вдруг почудилось, что Лоозе куда-то отодвинулся от него, в этом грязно-сером свете он казался совсем крошечным. Миг и вот Лоозе опять очутился рядом, он был опять обычного роста. К Греберу снова вернулось чувство пространства.
"Then they aren't dead?" he asked.	- Значит, они живы? - спросил он.

"I can't tell you, Ernst.	- Этого я тебе не могу сказать, Эрнст.
You don't know what it has been like here during the last year with everything getting worse and worse.	Ты не представляешь, что тут творилось в этом году, когда дела на фронте пошли все хуже.
No one could trust anyone else any longer.	Никому нельзя было доверять.
They were all afraid of one another.	Все боялись друг друга.
Very likely your parents are safe somewhere."	Вероятно, твои родители где-нибудь в безопасном месте.
Graeber was breathing more calmly.	Гребер вздохнул с облегчением.
"Didn't you see them at all?"	- А вы их видели?
"Once on the street.	- Как-то раз на улице.
But it must be four or five weeks ago.	Но это было больше месяца назад.
There was still some snow on the ground then.	Тогда еще лежал снег.
It was before the raids."	До налетов.
"How did they look?	- И как они выглядели?
Were they well?"	Они были здоровы?
Loose did not reply at once.	Лоозе ответил не сразу.
"Yes, I guess they were," he said then and swallowed.	- По-моему, да, - ответил он, наконец, и опять словно что-то проглотил с трудом.
Graeber was suddenly ashamed.	Греберу вдруг стало стыдно.
He realized that it was frivolous in such surroundings to ask whether or not a person had been well four weeks ago; here you asked about the survivors and the dead, and nothing else.	Он понял, что в такой обстановке не спрашивают, был человек месяц назад здоров или нет, - здесь спрашивают только: жив он или мертв - и больше ни о чем.
"I am sorry," he said in embarrassment.	- Простите меня, - смущенно сказал он.
Loose shook his head tiredly.	Лоозе покачал головой.
"Forget it, Ernst. Today each can think only of himself.	- Брось, Эрнст, нынче каждый думает только о себе.
There is too much unhappiness in the world-"	Слишком много горя на свете...
Graeber stepped out into the street.	Гребер вышел на улицу.
It had been dismal and dead when he had gone into the Harmony Club-now all at once it appeared brighter, and life had not entirely died out of it.	Когда он направлялся в филармонию, эта улица была угрюма и мертва, теперь же ему вдруг показалось, что она светлее, и жизнь на ней не совсем замерла.
He no longer saw only the ruined houses; he now saw the growing trees too. Two dogs were at play, and the sky was moist and blue.	Он уже видел не только разрушенные дома: он видел и распускающиеся деревья, и двух играющих собак, и влажное синее небо.
His parents were not dead; they were only missing.	Его родители живы; они только пропали без вести.

An hour earlier when the one-armed clerk had told him this, the news had been desolating and almost unbearable; now it had mysteriously transformed itself into hope. He knew that it was only so because for an instant he had believed his parents were no longer alive-but what needed less nourishment than hope? And from what incomprehensible roots it could draw it!	Еще час назад, когда он услышал то же самое от однорукого чиновника, эта весть показалась Греберу невыносимой и ужасной; а сейчас она каким-то непостижимым образом родила в нем надежду, и он знал, что это лишь потому, что он перед тем на минуту поверил в их гибель - а много ли нужно для надежды?
CHAPTER IX	9
HE stopped in front of the house.	Гребер остановился перед домом.
It was dark and he could not make out the number.	В темноте он не мог рассмотреть номер.
"Where do you want to go?" asked a man who was leaning beside the door.	- Вы куда? - спросил кто-то; человек стоял возле двери, прислонившись к стене.
"Is this Twenty-two Marienstrasse?"	- Скажите, это Мариенштрассе двадцать два?
"Yes.	-Да.
Who do you want to see?"	А вы к кому?
"Health Councilor Kruse."	- К медицинскому советнику Крузе.
"Kruse?	- Крузе?
What do you want from him?"	Зачем он вам нужен?
Graeber peered at the man in the dark.	Гребер посмотрел в темноте на говорившего.
He was wearing boots and an S.A. uniform.	Тот был в высоких сапогах и форме штурмовика.
A self-important block warden, he thought, just what I needed.	Наверное, какой-нибудь не в меру ретивый участковый, этого еще недоставало...
"I'll explain that to Dr. Kruse myself," he said and went into the house.	- А уж это я сам объясню доктору Крузе, - ответил Гребер и вошел в дом.
He was very weary.	Он очень устал.
It was a weariness that lay deeper than eyes and bones.	Он чувствовал, что устали не только глаза и ноют все кости, усталость сидела где-то глубже.
He had been inquiring and searching all day but he had learned little.	Весь день он искал и расспрашивал - и почти без всяких результатов.
His parents had no relatives in the city and not many of their neighbors were still there.	У его родителей не было в городе родственников, а из соседей мало кто остался.
Boettcher had been right; it was like witchcraft.	Бэтхер прав: это был какой-то заколдованный круг.
People were afraid of the Gestapo and would say nothing. Or, in other cases, they had heard nothing but rumors and handed you on to others who likewise knew nothing.	Люди боялись гестапо и предпочитали молчать; а если иные что-то и слышали, то они отсылали Гребера к другим, а те опять-таки ничего не знали.
He climbed the stairs.	Он поднялся по лестнице.
The hallway was dark.	В коридоре было темно.
Dr. Kruse lived on the second floor.	Медицинский советник жил на втором этаже.

Graeber barely remembered him, but he knew that his mother had gone to him several times for treatment.	Г ребер был с ним едва знаком, но знал, что Крузе иногда лечил его мать.
Perhaps she had been there recently and he had her new address.	Может быть, она побывала у него и оставила свой новый адрес.
A middle-aged woman with a blurred face opened the door.	Ему открыла пожилая женщина с будто стертым лицом.
"Kruse?	- Крузе? - переспросила она.
You want to see Dr. Kruse?"	- Вы хотите видеть доктора Крузе?
"Yes."	- Ну да.
The woman examined him in silence.	Женщина молча разглядывала его.
She did not move aside to let him in.	Но не отступила, чтобы пропустить.
"Is he home?" Graeber asked impatiently.	- Он дома? - нетерпеливо спросил Гребер.
The woman made no reply.	Женщина не ответила.
She seemed to be listening for something downstairs.	Казалось, она прислушивается к чему-то, что происходит внизу.
"Have you come for the consultation hour?" she asked presently.	- Вы на прием?
"No.	- Нет.
On a private matter."	По личному делу.
"Private?"	- По личному?
"Yes, private. Are you Frau Kruse?"	- Да, по личному; вы фрау Крузе?
"God forbid!"	- Избави боже!
Graeber stared at her.	Гребер с недоумением уставился на женщину.
During the day he had run into every variety of caution, hate, and evasion, but this was new.	Многое видел он за этот день: и осторожность, и ненависть, и увертливость в их самых разнообразных проявлениях; но это было что-то новое.
"Listen to me," he said. "I don't know what's going on here and I don't care.	- Послушайте, - оказал он, - я не знаю, что у вас тут происходит, да и не интересуюсь.
I want to talk to Dr. Kruse, that's all. Do you understand?"	Мне нужно поговорить с доктором Крузе, вот и вое, понятно вам?
"Kruse no longer lives here," the woman announced hi a voice suddenly loud and harsh and hostile.	- Крузе здесь больше не живет, - вдруг заявила женщина громко, грубо и неприязненно.
"But there's his name."	- Но вот же его фамилия!
Graeber pointed to a brass plate beside the door.	- И Гребер указал на медную дощечку, прибитую к двери.
"That plate should have been taken down long ago."	- Это давно надо было снять.
"But it's there.	- Но ведь не сняли.
Does any member of the family still live here?"	Может быть, здесь остался кто-нибудь из членов его семьи?

The woman didn't answer.	Женщина молчала.
Graeber had had enough.	Гребер решил, что с него хватит.
He was on the point of telling her to go to hell when he heard a door being opened behind her in the apartment.	Он уже намеревался послать ее ко всем чертям, как вдруг услышал, что в глубине квартиры открылась дверь.
A band of light burst from a room diagonally across the dark vestibule.	Косая полоска света упала из комнаты в прихожую.
"Is that someone for me?" a voice asked.	- Это ко мне? - спросил чей-то голос.
"Yes," Graeber said, taking a chance.	- Да, - ответил Гребер наудачу.
"I would like to speak to someone who knows Dr. Kruse.	- Мне надо поговорить с кем-нибудь, кто знает медицинского советника Крузе.
It doesn't seem to be easy."	Но, кажется, я ничего не добьюсь.
"I am Elisabeth Kruse."	-Я - Элизабет Крузе.
Graeber stared at the woman with the blurred face.	Гребер взглянул на женщину со стертым лицом.
She unblocked the door and went back into the apartment.	Она отпустила ручку двери и удалилась.
"Too much light!" she snapped in the direction of the open room.	- Надо сменить лампочку, - все же прошипела она, проходя мимо освещенной комнаты.
"It is forbidden to use so much electricity."	- Электричество приказано экономить.
Graeber stayed where he was.	Гребер все еще стоял в дверях.
A girl of about twenty came toward him through the band of light as though through a river. For a moment he was aware of high-arched brows, dark eyes, and mahogany-colored hair that flowed in a restless wave against her shoulders-then she plunged back into the muddy half-darkness of the corridor and stood before him.	Девушка лет двадцати шла через полосу света, словно через реку; он увидел на миг круто изогнутые брови, темные глаза и волосы цвета бронзы, падавшие ей на плечи живой волной, -потом она окунулась в полумрак прихожей и появилась опять уже перед ним.
"My father no longer practices," she said.	- Мой отец больше не практикует, - сказала она.
"I didn't come for treatment.	-Я не лечиться пришел.
I came for news."	Мне бы хотелось получить кое-какие сведения.
The girl's face changed.	Лицо девушки изменилось.
She made a quick movement as though to see whether the other woman was still there.	Она слегка повернула голову, словно желая убедиться, что та, другая женщина, ушла.
Then she opened the door wide.	Затем широко распахнула дверь.
"Come in," she whispered.	- Войдите сюда, - прошептала она.
He followed her into the room from which the light came.	Он последовал за ней в комнату, из которой падал свет.
She turned around and looked at him.	Девушка обернулась и пристально посмотрела на него испытующим взглядом.
Her eyes were now no longer dark; they were gray and very transparent.	Глаза ее уже не казались темными, они были серые и прозрачные.

"But I know you," she said.	-А я ведь знаю вас, - сказала она.
"Didn't you go to high school here?"	- Вы учились когда-то в здешней гимназии?
"Yes. My name is Ernst Graeber."	- Да, меня зовут Эрнст Гребер.
Now Graeber remembered her too.	Теперь и Гребер вспомнил ее тоненькой девочкой.
She had been a skinny girl with too big eyes and too much hair.	У нее были тогда чересчур большие глаза и чересчур густые волосы.
Her mother had died young and she had gone to live with relatives in another city.	Она рано потеряла мать, и ей пришлось переехать к родным, в другой город.
"My God, Elisabeth," he said. "I didn't recognize you.	- Боже мой, Элизабет, я тебя в первую минуту не узнал.
It must be seven or eight years since we last saw each other.	- С тех пор, как мы виделись, прошло лет семь-восемь.
You have changed a lot!"	Ты очень изменился.
"You too."	- И ты тоже.
They stood facing each other.	Они стояли друг против друга.
"Just what's going on here?" Graeber asked.	- Что, собственно, тут происходит? - продолжал он.
"You're guarded like a general."	- Тебя охраняют прямо как генерала.
Elisabeth Kruse laughed shortly and bitterly.	Элизабет Крузе ответила коротким горьким смехом.
"Not like a general.	- Нет, не как генерала.
Like a prisoner."	Как заключенную.
"What?	-Что?
Your father-"	Почему же? Разве твой отец...
Elisabeth Kruse made a swift gesture.	Она сделала быстрое движение.
"Wait!" she whispered and went past him to a table where a phonograph stood.	- Подожди! - шепнула она и прошла мимо него к столу, на котором стоял патефон.
She turned it on: The Hohenfriedberger March rolled out.	Она завела его. Загремел Гогенфриденбергский марш.
"So," she said.	- Ну вот!
"Now you can go on."	А теперь можешь продолжать.
Graeber looked at her uncomprehendingly.	Гребер посмотрел на девушку, ничего не понимая.
Boettcher seemed to have been right; almost everyone in the city was crazy.	Бэтхер, видно, был прав: почти каждый из живущих в этом городе - сумасшедший.
"What's that?" he asked.	- Зачем это? - спросил он.
"Turn the thing off!	- Останови ты его!
I've had enough marches.	Я по горло сыт маршами.
Tell me instead what's going on here.	Лучше скажи, что тут происходит.

Why are you a prisoner?"	Почему ты вроде заключенной?
Elisabeth came back.	Элизабет вернулась.
"The woman out there is listening.	- Эта женщина подслушивает у двери.
She's an informer.	Она доносчица.
That's why I turned on the phonograph."	Поэтому я и завела патефон.
She stood in front of him and was suddenly breathing hard.	- Она стояла перед ним, и он услышал ее взволнованное дыхание.
"What about my father?	- Что с моим отцом?
What do you know of him?"	У тебя есть какие-нибудь сведения о нем?
"I?	- У меня?
Nothing.	Никаких.
I only wanted to ask him a question.	Я только хотел спросить его кое о чем.
What in the world has happened to him"	А что с ним случилось?
"You haven't any news of him?"	-Так ты ничего не слышал?
"No.	- Нет.
I wanted to ask him if he knew my mother's address.	Я хотел спросить - не знает ли он случайно адрес моей матери.
My parents are missing."	Мои родители пропали без вести.
"That's all?"	- И все?
Graeber stared at Elisabeth.	Гребер удивленно посмотрел на Элизабет.
"It's enough for me," he said then.	- Для меня этого достаточно, - сказал он, помолчав.
The tension in her face broke.	Напряженное выражение на ее лице исчезло.
"That's true," she said wearily.	- Верно, - согласилась она устало.
"I thought you were bringing news of him."	- Я думала, ты принес какую-то весть о нем.
"What is all this about your father?"	- Но что же все-таки с ним случилось?
"He's in a concentration camp.	- Он в концлагере.
It's been four months now.	Вот уже четыре месяца.
He was denounced.	На него донесли.
When you spoke of news I thought you knew something about him."	Когда ты сказал, что пришел насчет каких-то сведений, я решила - тебе что-нибудь известно о моем отце.
"But I'd have told you that right away."	- Я бы тебе тут же сказал.
Elisabeth shook her head.	Элизабет покачала головой.
"Not if it had been smuggled news. You would have had to be cautious."	- Едва ли. Если бы ты получил эти сведения нелегально, тебе пришлось бы соблюдать чрезвычайную осторожность.
Cautious, Graeber thought.	"Осторожность, - подумал Гребер.

All day long I have heard nothing but that word.	- Целый дань только и слышу это слово".
The Hohenfriedberger March rolled on, brassy and intolerable,	Г огенфриденбергский марш продолжал назойливо греметь с жестяным дребезжанием.
"Can we turn that thing off now?" he asked.	- Теперь можно его остановить? - спросил он.
"Yes.	-Да.
And it would be better for you to go.	И тебе лучше уйти.
I've told you what happened here."	Ты ведь уже в курсе того, что здесь произошло.
"I'm no informer," Graeber said angrily.	-Я не доносчик, - с досадой отозвался Гребер.
"What about the woman out there?	- Что это за женщина в квартире?
Did she denounce your father?"	Это она донесла на твоего отца?
Elisabeth lifted the phonograph arm. She did not turn off the machine. The disk went on turning silently.	Элизабет приподняла мембрану, но пластинка продолжала беззвучно вертеться.
In the stillness a siren began to wail.	В тишину ворвался жалобный вой сирены.
' The alarm!" she whispered.	- Воздушная тревога! - прошептала она.
"Again!"	- Опять.
Someone banged on the door. "Lights out!	В дверь постучали: - Гасите свет!
That's what happens!	Вся беда от этого!
Always too much light."	Нельзя жечь такой яркий свет!
Graeber opened the door.	Гребер открыл дверь.
"What happens?"	- От чего от этого?
The woman was already at the far side of the vestibule.	- Но женщина была уже в другом конце прихожей.
She shouted something else and disappeared.	Она крикнула что-то еще и исчезла.
Elisabeth took Graeber's hand off the doorknob and closed the door.	Элизабет сняла руку Гребера с дверной ручки и опять закрыла ее.
"What kind of intolerable she-devil is that?" he asked. "How does that woman come to be here?"	-Вот привязалась! Экая сатана в юбке... Как эта баба очутилась здесь? - спросил он.
"An official tenant.	- Принудительное вселение.
Billeted here by the authorities.	Нам навязали ее.
I can be happy that I'm allowed to keep this room."	Еще спасибо, что одну комнату мне оставили.
From outside new uproar arose. The screams of a woman and the weeping.of a child.	С улицы опять донесся шум, женский голос звал кого-то, плакал ребенок.
The howling of the preliminary alarm grew louder.	Вой первого сигнала усилился.
Elisabeth picked up a raincoat and put it on.	Элизабет сняла с вешалки плащ и надела его.
"We must go to the air raid shelter."	- Надо идти в бомбоубежище.
"We've still got plenty of time.	- Еще успеем.
Why don't you move away from here?	Почему ты не переедешь отсюда?

It must be hell for you staying with that spy."	Ведь это же прямо ад - жить с такой шпионкой!
"Lights out!" the woman screamed again from outside.	-Гасите свет! - снова крякнула женщина уже с улицы.
Elisabeth turned around and snapped off the light.	Элизабет повернулась и выключила свет.
Then she glided through the dark room to the window.	Потом скользнула через темную комнату к окну.
"Why don't I move?	- Почему не переезжаю?
Because I won't run away!"	Потому что не хочу трусливого бегства.
She opened the window.	Она открыла окно.
All at once the noise of the sirens rushed into the room and filled it completely.	Вой сирен ворвался в комнату и наполнил ее.
She stood black against the diffused light from outside and hooked the casement open to prevent the panes from being broken by the force of the explosions.	Фигура девушки темнела на фоне бледного рассеянного света, вливавшегося в окно, она накинула крючки на оконные створки: при открытых окнах стекла легче выдерживают взрывную волну.
Then she came back.	Затем вернулась к Греберу.
The noise was like a torrent bearing her before it.	Казалось, завывание сирен, как бурный поток, гонит ее перед собой.
"I won't run away!" she shouted through the howling.	- Я не хочу трусливого бегства, - крикнула она сквозь завывание.
"Can't you understand that?"	- Неужели ты не понимаешь?
Graeber saw her eyes.	Гребер увидел ее глаза.
Now they were dark again as they had been earlier at the door, and full of passionate strength.	Они опять стали темными, как тогда, в прихожей, их взгляд был полон страстной силы.
He suddenly had a feeling that he must protect himself against something, against the eyes, against the face, against the fury of the sirens and against the chaos that was forcing its way in through the window behind them.	Неясное чувство подсказывало Греберу, что он должен от чего-то защититься, - от этих глаз, от этого лица, от воя сирен и от хаоса, врывавшегося вместе с воем в открытое окно.
"No," he said,	- Нет, - ответил он.
"I don't understand it.	- Не понимаю.
That only drives you mad.	Ты только себя погубишь.
A position that can't be held must be given up.	Если позиции нельзя удержать, их сдают.
That's something you learn as a soldier."	Когда я стал солдатом, я это понял.
She stared at him.	Она с недоумением смотрела на него.
'Then give it up!" she shouted violently.	- Ну так ты и сдавай их! - гневно воскликнула она.
"Give it up and leave me alone!"	- Сдавай! А меня оставь в покое.
She tried to go past him to the door.	Она хотела проскользнуть мимо него к двери.
He took hold of her arm.	Гребер схватил ее за руку.

She tore it away.	Элизабет вырвалась.
She was stronger than he had expected.	Она оказалась сильнее, чем он предполагал.
"Wait!" he shouted.	- Подожди! - остановил он ее.
"I'm going with you."	- Я провожу тебя.
The uproar drove them before it.	Вой гнал их вперед.
It was everywhere, in'the room, in the corridor, in the vestibule, on-the stairs-it broke, on the walls and threw back echoes against itself as though it came from all sides, and there was no escape from it, it did not stop at the ears or the surface of the skin, it broke through and foamed in the blood, it made the nerves tremble and the bones vibrate, and it extinguished all thought.	Он стоял всюду - в комнате, в коридоре, в прихожей, на лестнице - он ударялся, о стены и смешивался с собственным эхом, он словно настигал их со всех сторон, и уже не было от него спасения, он не задерживался в ушах и на коже, а прорывался внутри и будоражил кровь, от него дрожали нервы, вибрировали кости и гасла всякая мысль.
"Where is that damned siren?" Graeber shouted on the stairs.	- Где эта проклятая сирена? - воскликнул Г ребер, спускаясь по лестнице.
"It drives you mad."	- Она может с ума свести!
The door of the house slammed shut. For an instant the howling was dampened.	Дверь на улицу захлопнулась, вой стал глуше.
"It's in the next block," Elisabeth said.	- На соседней улице, - ответила Элизабет.
"We must go to the cellar in the Karlsplatz.	- Пойдем в убежище на Карлсплац.
The one in in this house is no good."	Наше никуда не годится.
Shadows were running down the stairs with bags and bundles.	По лестнице бежали тени с чемоданами и узлами.
A flashlight went on, illuminating Elisabeth's face.	Вспышка карманного фонарика осветила лицо Элизабет.
"Come along with us if you're alone!" someone shouted.	- Пойдемте с нами, если вы одни! - крикнул ей кто-то.
"I'm not alone."	-Я не одна.
The man hurried on.	Мужчина поспешил дальше.
The house door flew open again.	Входная дверь снова распахнулась.
Everywhere people were tumbling out of houses as though they were tin soldiers being shaken out of boxes.	Люди торопливо выбегали из домов, словно их, как оловянных солдатиков, вытряхивали из коробки.
Air raid wardens were shouting orders.	Дежурные противовоздушной обороны выкрикивали команды.
A woman in a red silk dressing gown with flying yellow hair galloped by like an Amazon.	Мимо промчалась галопом, словно амазонка, какая-то женщина; на ней был красный шелковый халат, желтые волосы развевались.
A few old people were stumbling along beside the walls; they were talking, but in the driving noise none of it could be heard -as though the flabby mouths were silently chewing dead words to a pulp.	Несколько стариков и старух брели, спотыкаясь и держась за стены; они что-то говорили, но в проносящемся реве ничего не было слышно, - как будто их увядшие рты беззвучно пережевывали мертвые слова.

They came to the Karlsplatz.	Гребер и его спутница дошли до Карлсплац.
At the entrance to the shelter an excited mob was milling.	У входа в бомбоубежище теснилась взволнованная толпа.
Air raid wardens ran about like sheepdogs trying to create order.	Дежурные сновали в ней, как овчарки, пытаясь навести порядок.
Elisabeth stopped.	Элизабет остановилась.
"We can try to get through from the side," Graeber said.	- Попробуем зайти сбоку, - сказал Гребер.
She shook her head.	Она покачала головой.
"Let's wait here."	- Лучше подождем здесь.
The crowd crept darkly down into the darkness of the stairway and disappeared underground.	Толпа темной массой сползала по темной лестнице и исчезала под землей.
Graeber looked at Elisabeth.	Гребер посмотрел на Элизабет.
She suddenly stood there as calm as though all this did not matter to her.	И вдруг увидел, что она стоит совершенно спокойно, словно все это ее не касается.
"You have courage," he said.	- А ты храбрая, - сказал он.
She glanced up.	Она подняла глаза.
"No. Just fear of the cellar."	- Нет, я просто боюсь бомбоубежищ.
"Come on!	- Живо!
Come on!" shouted the air raid warden.	Живо! - крикнул дежурный.
"Down the stairs!	- Все вниз!
Do you have to have a special invitation?"	Вы что, особого приглашения ждете?
The shelter was large and low and well constructed, with galleries, side passages, and lights; there were benches there and wardens, and a good many people had brought mattresses, blankets, suitcases, parcels, and folding chairs; life underground was already organized.	Подвал был просторный, низкий и прочный, с галереями, боковыми переходами и светом. Там стояли скамьи, дежурила группа противовоздушной обороны. Кое-кто притаскивал с собой матрацы, одеяла, чемоданы, свертки с продуктами и складные стулья; жизнь под землей была уже налажена.
Graeber glanced around.	Гребер с любопытством озирался.
It was the first time he had been in an air raid shelter with civilians.	Он первый раз очутился в бомбоубежище вместе с гражданским населением.
The first time with women and children.	Первый раз - вместе с женщинами и детьми.
And the first time in Germany.	И первый раз - в Германии.
The pale, bluish light took the color out of people's faces as though they had been drowned.	Синеватый тусклый свет лишал человеческие лица их живой окраски, это были лица утопленников.
Graeber noticed not far from him the woman in the red dressing gown.	Он заметил неподалеку ту самую женщину в красном халате.
Her gown was now violet and her hair had a green glow.	Халат теперь казался лиловым, а у волос был зеленоватый отсвет.

He glanced at Elisabeth.	Гребер бросил взгляд на Элизабет.
Her face looked gray and hollow, too, her eyes lay deep in the shadows of the sockets and her hair was lusterless and dead.	Ее лицо тоже посерело и осунулось, глаза глубоко ввалились и их окружали тени, волосы стали какими-то тусклыми и мертвыми.
Drowned people, he thought.	"Прямо утопленники, - подумал он.
Drowned in lies and fear, hunted under the earth and at war with light and purity and truth!	- Их утопили во лжи и страхе, загнали под землю, заставили возненавидеть свет, ясность и правду".
A woman with two children crouched opposite him.	Против него сидела, ссутулясь, женщина с двумя детьми.
The children were huddled against her knees.	Дети жались к ее коленям.
Their faces were flat and expressionless as though frozen.	Лица у них были плоские и лишенные выражения, словно замороженные.
Only their eyes were alive.	Жили только глаза.
They shone with reflected light, they were big and wide open, they swung toward the entrance when the howling became stronger and deeper, and then toward the low ceiling and the walls, and then back once more to the entrance.	Они искрились при свете лампочек, они были большие и широко раскрытые, они вперялись в дверь, когда лай зениток становился особенно громким и грозным, потом скользили по низкому своду и стенам и опять вперялись в дверь.
Their movement was not rapid and jerky; they followed the noise like the eyes of paralyzed animals, heavy yet floating, at once swiftly and as though in a deep trance, they pursued and circled, and the faint light was reflected in them.	Они двигались медленно, толчками, точно глаза пораженных столбняком животных, они тянулись следом за грохотом, тяжелые и вместе с тем парящие, быстрые и как бы скованные глубоким трансом, они тянулись и кружили, и тусклый свет отражался в их зрачках.
They did not see Graeber nor even their own mother; the power of recognition and of communication had vanished from them; with anonymous intentness they followed something they were unable to see: the humming that might be death.	Они не видели Гребера, не видели даже матери; они никого не узнавали и ничего не выражали; с какой-то безразличной зоркостью следили они за тем, чего не могли видеть: за гулом, который мог быть смертью.
They were no longer young enough not to scent the danger; and not yet old enough to make a useless pretense of courage. They were alert and defenseless and delivered up.	Дети были уже не настолько малы, чтобы не чуять опасность, и не настолько взрослы, чтобы напускать на себя бесполезную храбрость; они были настороже, беззащитные и выданные врагу.
Graeber suddenly saw that it was not only the children; the eyes of the others moved in the same way.	Г ребер вдруг увидел, что не только дети - взгляды взрослых проходили тот же путь.
Their faces and bodies were still; they listened and it was not only their ears that listened-it was also the bowed shoulders, the thighs, the knees, the braced arms and hands.	Тела и лица были неподвижны; люди прислушивались - не только их уши, -прислушивались склоненные вперед плечи, ляжки, колени, ноги, локти, руки, которыми они подпирали головы.
They listened motionless, and only their eyes followed the sound as though they were obeying an inaudible command.	Все их существо прислушивалось, словно оцепенев, и только глаза следовали за грохотом, точно подчиняясь беззвучному приказу.
Then he smelled fear.	И тогда Гребер почувствовал, что всем страшно.

Imperceptibly something changed in the heavy air.	Что-то неуловимо изменилось в гнетущей атмосфере подвала.
The tenseness relaxed. The uproar outside continued; but from somewhere a fresh wind seemed to come.	Неистовство снаружи продолжалось; но неведомо откуда словно повеяло свежим ветром. Всеобщее оцепенение проходило.
The gallery was air at once no longer full of crouching bodies; it was filled with human beings again and they were no longer submissive and apathetic; they lifted their heads and moved about and looked at one another.	Подвал уже не казался переполненным какими-то согбенными фигурами; это снова были люди, и они уже сбросили с себя тупую покорность; они выпрямлялись и двигались, и смотрели друг на друга.
They once more had faces and no longer masks.	Опять у них были человеческие лица, а не маски.
"They've flown past," said an old man beside Elisabeth.	- Дальше пролетели, - сказал старик, сидевший рядом с Элизабет.
"They may come back," someone replied.	- Они еще могут вернуться, - возразил кто-то.
"They do that sometimes.	- У них такая манера.
Swing round and come back again when everyone's out of the shelters."	Сделают заход и улетят, а потом возвращаются, когда все уже вылезли из убежищ.
The two children began to move.	Дети зашевелились.
A man yawned.	Какой-то мужчина зевнул.
From somewhere a dachshund appeared and began to sniff about.	Откуда-то выползла такса и принялась все обнюхивать.
An infant cried.	Заплакал грудной ребенок.
A few people unpacked their parcels and began to eat.	Люди развертывали пакеты и принимались за еду.
A woman gave a high scream like a Valkyrie. "Arnold!	Женщина, похожая на валькирию, пронзительно вскрикнула: - Арнольд!
We forgot to turn off the gas!	Мы забыли выключить газ!
Now dinner will be burned up.	Теперь весь обед сгорел!
Why didn't you remember it?"	Как ты мог забыть?
"Never mind," said the old man.	- Успокойтесь, - сказал старик.
"When there's an air raid alarm the city turns off the gas everywhere."	- Во время налета в городе все равно выключают газ.
"Never mind?	- Нашли чем успокоить!
If they turn it on again the whole house will be full of gas!	А когда опять включат, вся квартира наполнится газом!
That's a whole lot worse."	Это еще хуже!
"The gas is not turned off for an alarm," said a pedantically instructive voice.	- Во время тревоги газ не выключают, -педантично и назидательно заявил чей-то голос.
"Only for an attack."	- Только во время налета.
Elisabeth took a comb and mirror out of her hand bag and combed her hair.	Элизабет вынула из кармана гребень и зеркальце и начала расчесывать волосы.

In the dead light the comb looked as though it were made of dried ink; but under it her hair seemed to spring and crackle.	В мертвенном свете синих лампочек казалось, что гребень сделан из сухих чернил; однако волосы под ним вздымались и потрескивали.
"I wish we could get out," she said.	- Поскорее бы выйти отсюда! - прошептала она.
"It's suffocating here."	- Тут можно задохнуться!
They had to wait for a half-hour longer; then finally the doors were opened.	Но ждать пришлось еще целых полчаса; наконец дверь отперли.
They walked to the exit.	Они двинулись вместе со всеми.
Over the doors hung small shaded lights. From outside moonlight fell squarely on the steps. Elisabeth changed with each step forward as though she were awaking from a trance.	Над входом горели маленькие затемненные лампочки, а снаружи на ступеньки лестницы широкой волной лился лунный свет, С каждым шагом, который делала Элизабет, она менялась. Это было как бы Пробуждением от летаргии.
The shadows in her eyesockets disappeared: the leaden color flowed away, copper glints showed in her hair; her skin once more became warm and glowing; and life returned again-breathing, full, stronger than before, rewon, not lost, more precious and colorful for the brief period that one felt it thus.	Тени в глазницах исчезли, пропала восковая бледность лица, волосы вспыхнули медью, кожа снова стала теплой и атласной, - словом, в ее тело вернулась жизнь - и жизнь эта была горячее, богаче и полнокровнее, чем до того, жизнь вновь обретенная, не утраченная и тем более драгоценная и яркая, что она возвращена была лишь на короткие часы.
They stood in front of the shelter.	Они стояли перед бомбоубежищем.
Elisabeth was breathing deeply.	Элизабет дышала полной грудью.
She moved her shoulders and her head like an animal coming out of a cage.	Она поводила плечами и головой, словно животное, вырвавшееся из клетки.
"These mass graves underground!" she said. "How I hate them!	- Как я ненавижу эти братские могилы под землей! - сказала она.
You suffocate there!"	- В них задыхаешься!
With a quick gesture she threw back her hair.	- Решительным движением она откинула волосы со лба.
"Ruins are a relief by contrast.	- Уж лучше быть среди развалин.
At least they have the sky over them."	Там хоть небо над головой.
Graeber looked at her.	Гребер посмотрел на нее.
There was something wild and impassioned about her as she stood there in front of the huge, bald block of concrete, its steps leading down into a nether world from which they had just escaped.	Сейчас, когда девушка стояла на фоне грузной, голой бетонной глыбы, подле лестницы, уводившей в преисподнюю, откуда она только что вырвалась, в ней чувствовалось что-то буйное, порывистое.
"Are you going back home?" he asked.	-Ты куда, домой? - спросил он.
"Yes.	-Да.
Where else?	А куда же еще?
I certainly don't want to run around in these unlighted streets.	Бегать по темным улицам?

I've had more than enough of that."	Я уже набегалась.
They walked acros the Karlsplatz.	Они перешли Карлсплац.
The wind snuffled around them like a great dog.	Ветер обнюхивал их, как огромный пес.
"Can't you move away?" Graeber asked.	- А ты не можешь съехать оттуда? - спросил Гребер.
"Dsep?te everything you say?"	- Несмотря на то, что тебя удерживает?
"Where to?	- А куда?
Do you know of a room?"	Ты знаешь какую-нибудь комнату?
"No."	- Нет.
"Neither do I.	-И я тоже.
Thousands are roofless.	Сейчас тысячи бездомных.
So how am I going to move?"	Куда же я перееду?
"That's right.	- Правильно.
It's too late now."	Сейчас уже поздно.
Elisabeth stopped.	Элизабет остановилась.
"I wouldn't go away anyway even if I could.	- Я бы не ушла оттуда, даже если бы и было куда.
It would be like leaving my father in the lurch.	Мне бы казалось, будто я так и бросила в беде своего отца.
Can't you understand that?"	Тебе это непонятно?
"Yes."	- Понятно.
They walked on.	Они пошли дальше.
Graeber had had enough of her.	Вдруг Гребер почувствовал, что с него хватит.
She could do what she liked, he thought.	Пусть делает, что хочет.
He was suddenly very exhausted and jumpy and he had the feeling that his parents, at this very instant, were looking for him in Hakenstrasse.	Им овладела усталость и нетерпение, а главное, ему вдруг представилась, что именно сейчас, в эту минуту, родителе ищут его на Хакенштрассе.
"I've got to go," he said.	- Мне пора, - сказал он.
"I made an appointment and I'm late already.	- Я условился о встрече и опаздываю.
Good night, Elisabeth."	Спокойной ночи, Элизабет.
"Good night, Ernst."	- Спокойной ночи, Эрнст.
He looked after her for a moment.	Гребер посмотрел ей вслед.
Almost instantly she disappeared in the darkness.	Она тут же исчезла в темноте.
I should have taken her home, he thought.	"Надо было ее проводить", - подумал он.
But he did not care.	Но в сущности ему было безразлично.
He remembered that even as a child he had not liked her much.	Он вспомнил, что она и раньше ему не нравилась, когда была еще ребенком.

Quickly he turned around and went to Hakenstrasse.	Гребер круто повернулся и зашагал на Хакенштрассе.
He found nothing there.	Но там он ничего не нашел.
No one was in sight.	Никого не было.
Only the moon and the strange paralyzing stillness of fresh ruins, which was like the echo of a silent scream hanging in the air.	Был лишь месяц, да особенная цепенеющая тишина вчерашних развалин, похожая на застывшее в воздухе эхо немого вопля.
The old ones were different.	Тишина давних руин была иной.
Boettcher was waiting on the steps of the town hall.	Бэтхер уже поджидал его на ступеньках ратуши.
Above him, dim in the moonlight, shimmered the grotesque mask of a gargoyle.	Над ним поблескивала в лунном свете бледная морда химеры на водостоке.
"Have you had any luck?" he asked from a distance.	- Ну, что-нибудь узнал?
"No.	- Нет.
And you?"	А ты?
"Not I either.	- Тоже ничего.
They're not in any of the hospitals, that's pretty sure.	В больницах их нет, это можно сказать теперь наверняка.
I've tried almost all of them.	Я сегодня почти все обошел.
Man, the things you see there!	Милый человек, чего я только там не насмотрелся!
Whatever anyone says, it's different with women and children than with soldiers!	Женщины и дети, - ведь это, понимаешь, не то, что солдаты.
Come along, let's get a beer somewhere."	Пойдем выпьем где-нибудь пива!
They walked across the Hitlerplatz.	Они перешли через Гитлерплац.
Their boots echoed.	Их сапоги гулко стучали по мостовой.
"One more day gone," Boettcher said.	- Еще одним днем меньше, - заметил Бэтхер.
"What can one do?	- Ну, что тут сделаешь?
Soon my whole furlough will be over."	А скоро и отпуску конец.
He opened the door of a pub.	Он толкнул дверь пивной.
They sat down at a table inside the window.	Они уселись за столик у окна.
The curtains were tightly drawn.	Занавеси были плотно задернуты.
The nickel taps of the bar gleamed in the half-dark.	Никелевые краны на стойке тускло поблескивали в полумраке.
Boettcher seemed to be at home in the place.	Видимо, Бэтхер здесь уже бывал.
The proprietress, without asking, brought two glasses of beer.	Не спрашивая, хозяйка принесла два стакана пива.
He glanced after her.	Бэтхер посмотрел ей в спину.
She was fat and her hips swayed. She was not wearing a corset.	Хозяйка была жирная и на ходу покачивала бедрами.

"Here I am, sitting alone," he said. "And somewhere my wife is sitting.	- Сидишь тут один-одинешенек, - заметил он, - а где-то сидит моя супруга.
Alone too. Anyway I hope so!	И тоже одна, - по крайней мере, я надеюсь.
Isn't that enough to drive you nuts?"	От этого можно сойти с ума.
"I don't know.	- Не знаю.
I'd be happy enough if I only knew for sure that my parents were sitting somewhere.	Я лично был бы счастлив, если б узнал, что где-то сидят мои родители.
No matter where."	Все равно, где. - Ну и что же?
"Well, parents are different. You don't really need them.	Родители - это не то, что жена, ты проживешь и без них.
If they're all right that's fine, and that's all there is to it.	Здоровы - и все, и ладно.
But a wife-"	А вот жена - это другой разговор!
They ordered two more glasses of beer and unpacked their dinner.	Они заказали еще два стакана пива и развернули свои пакеты с ужином.
The proprietress strolled around the table. She looked at the sausage and the fat.	Хозяйка топталась вокруг их столика, Она поглядывала на колбасу и сало.
"Children, you live high!" she said. -	- Неплохо живете, ребята! - сказала она.
"Yes, we live high," Boettcher replied.	- Да, ничего живем, - отозвался Бэтхер.
"We have a complete homecoming package with meat and sugar and don't know what to do with it." He took a swallow.	- У нас у каждого даже есть целый подарочный пакет с мясом и сахаром. Прямо не знаем, куда девать все это, - он отпил пива.
"It's easy for you," he said bitterly to Graeber.	- Тебе легко, - с горечью продолжал он, обращаясь к Греберу.
"You can feed up now and later go out and pick up a whore and forget your misery!'	- Подзаправишься, а потом подмигнешь какой-нибудь шлюхе и завьешь горе веревочкой!
"You could do that too. "	- А ты не можешь?
Boettcher shook his head.	Бэтхер покачал головой.
Graeber glanced at him in surprise.	Гребер удивленно посмотрел на него.
He hadn't expected that much fidelity in an old soldier.	Не ожидал он от старого солдата такой непоколебимой верности.
"They're too skinny, comrade," Boettcher explained.	- Они все тут слишком тощие, приятель, -продолжал Бэтхер.
"The damnable thing is I only warm up to very buxom women.	- Беда в том, что меня, понимаешь, тянет только на очень пышных женщин.
Others give me the willies.	А остальные - ну, прямо отвращение берет.
It simply doesn't work.	Ничего не получается.
I might just as well go to bed with a hat rack.	Все равно, что я лег бы с вешалкой.
Only very buxom women!	Только очень пышные!
Otherwise it's no go on my part."	А иначе ложная тревога.

"Well, there's one!" Graeber pointed to the proprietress.	- Вот тебе как раз подходящая, - Гребер указал на хозяйку.
"You're mistaken!"	-Ты сильно ошибаешься!
Boettcher became excited.	- Бэтхер оживился.
"There's an enormous difference, comrade What you see there is flabby, soft fat you sink into.	- Тут огромнейшая разница, приятель. То, что ты видишь, это студень, дряблый жир, утонуть можно.
A buxom person, I grant-but a feather bed, not a double inner-spring mattress like my wife.	Она, конечно, особа видная, полная, сдобная - что и говорить, - но это же перина, а не двуспальный пружинный матрац, как моя супруга.
With her everything is of iron.	У моей жены все это прямо железное.
The room used to shake like a smithy when she went off, and the pictures fell off the walls.	Весь дом, бывало, трясется, точно кузница, когда она принимается за дело, штукатурка со стен сыплется.
No, comrade, you can't just go out and find something like that on the street."	Нет, приятель, такое сокровище на улице не найдешь.
He brooded, staring straight ahead.	Бэтхер пригорюнился.
Graeber suddenly smelled violets.	И вдруг откуда-то повеяло запахом фиалок.
He looked around.	Гребер огляделся.
They were growing in a pot on the windowsill. They smelled infinitely sweet and in one breath they recalled everything: childhood and security and home and expectancy and the forgotten dreams of youth -it was very strong and it came as quickly as a surprise assault and it was over again at once; but it left him confused and exhausted, as though he had been running through deep snow with a full pack.	Фиалки росли в горшке на подоконнике, и в этом внезапно пахнувшем на него невыразимо сладостном аромате было все - безопасность, родина, надежда и позабытые грезы юности, -аромат был очень силен и внезапен, как нападение, и тут же исчез; но Гребер почувствовал себя после него таким ошеломленным и усталым, как будто бежал с полной выкладкой по глубокому снегу.
He stood up.	Он поднялся.
"Where are you going?" Boettcher asked.	- Куда ты? - спросил Бэтхер.
"I don't know.	- Не знаю.
Some place or other."	Куда-нибудь.
"Have you been to Headquarters?"	- В комендатуре ты был?
"Yes.	-Да.
They gave me a transfer to the barracks."	Получил направление в казармы.
"Good.	- Хорошо.
Be sure to get into Room Forty-eight."	Постарайся, чтобы тебя назначили в сорок восьмой номер.
"Yes."	- Постараюсь.
Boettcher's eyes lazily followed the proprietress.	Бэтхер рассеянно следил глазами за хозяйкой.
"I'll sit around here for a while.	-А я, пожалуй, посижу.
Drink another beer."	Выпьем еще по одному.

Graeber walked slowly along the street that led up to the barracks.	Гребер медленно шел по улице, направляясь в казарму.
The night had grown cold.	Ночь стала очень холодной.
At a crossing, streetcar rails rose glittering over a bomb crater.	На каком-то перекрестке он увидел воронку от бомбы, над ямой вздыбились трамвайные рельсы.
In the open doorways the moonlight lay like metal.	В проемах входных дверей лежал лунный свет, похожий на металл.
He heard his steps resounding as though someone were walking with him under the pavement.	От шагов рождалось эхо, точно под улицей тоже шагал кто-то.
Everything was empty and clear and cold.	Кругом было пустынно, светло и холодно.
The barracks were on an elevation at the edge of the city.	Казарма стояла на холме на краю города.
They were undamaged.	Она уцелела.
The parade ground lay in the white light as though covered with snow.	Учебный плац, залитый белым светом, казалось, засыпан снегом.
Graeber walked through the gate.	Гребер вошел в ворота.
He felt as if his furlough were already over.	У него было такое чувство, будто его отпуск уже кончился.
His former life had collapsed behind him like his parents', house and he was going to the front again-to a different front this time, without artillery or rifles but with no less danger.	Былое рухнуло позади, как дом его родителей, и он опять уходил на фронт; правда, уже другой фронт - без орудий, без автоматов, и все-таки опасность была там не меньше.
CHAPTER X	10
IT WAS three days later.	Это случилось три дня спустя.
At the table in Room Forty-eight, four men were playing skat.	В сорок восьмом номере вокруг стола сидели четыре человека: они играли в скат.
They had been playing for two days, stopping only for food and sleep.	Они играли уже два дня, с перерывами, только чтобы поспать и поесть.
Three of the players kept changing off; the fourth played uninterruptedly.	Трое игроков менялись, четвертый играл бессменно.
His name was Rummel and he had arrived on furlough three days before-just in time to bury his wife and daughter. ;He had identified his wife by a birthmark on her hip; she no longer-had a head.	Его фамилия была Руммель, он приехал три дня назад в отпуск - как раз вовремя, чтобы похоронить жену и дочь. Жену он опознал по родимому пятну на бедре: головы у нее не было.
After the funeral he had come to the barracks and begun to play skat.	После похорон он вернулся в казарму и засел за карты.
He spoke to no one.	Он ни с кем не разговаривал.
He sat there impassively and played. He was winning.	Ко всему равнодушный, сидел за столом и играл.
Graeber was sitting by the window.	Гребер устроился у окна.
Next to him Lance Corporal Reuter reclined, with a bottle of beer in his hand and his bandaged right foot on the window seat.	Рядом с ним примостился ефрейтор Рейтер, он держал в руке бутылку пива и положил забинтованную правую ногу на подоконник.

He was senior there and suffered from gout.	Рейтер был старшим по спальне, он страдал подагрой.
Room Forty-eight was not only a haven for luckless men on leave; it was also the non-contagious sick ward.	Сорок восьмой номер был не только гаванью для потерпевших крушение отпускников, он служил также лазаретом для легко заболевших.
Behind them Engineer Feldman lay in bed.	Позади игроков лежал сапер Фельдман.
It was his ambition to make up in three weeks' time the missed sleep of three years of war.	Он считал для себя делом чести - возместить за три недели все, что он недоспал за три года войны.
He got out of bed only at meal times.	Поэтому он вставал только, чтобы пообедать или поужинать.
"Where's Boettcher?" Graeber asked.	-Где Бэтхер? - спросил Гребер.
"Not back yet?"	- Еще не вернулся?
"He's gone to Haste and Iburg.	- Он поехал в Хасте и Ибург.
Somebody, loaned him a bicycle at noon.	Кто-то одолжил ему сегодня велосипед.
Now he can investigate two villages a day.	На нем он сможет объезжать по две деревни в день.
But he still has a dozen ahead of him.	Но у него все равно еще останется с десяток.
And then there are the camps where the evacuees are sent from all over.	А потом лагеря... ведь нет такого лагеря, куда бы не были направлены эвакуированные.
They're hundreds of kilometers away.	Причем некоторые находятся за сотни километров.
How's he going to get to them?"	Как же он туда доберется?
"I've written to four camps," Graeber said.	- Я написал в четыре лагеря, - сказал Гребер.
"For both of us."	- За него и за себя.
"Do you think you're going to get an answer?"	-Ты думаешь, вам ответят?
"No.	- Нет.
But that doesn't make any difference.	Но ведь дело не в этом.
You write just the same."	Все равно пишешь.
"To whom did you write?"	-А на чей адрес ты написал?
"To the camp authorities and then, in addition, in each camp directly to Boettcher's wife and to my parents."	- На лагерное управление. И, кроме того, в каждый лагерь на имя жены Бэтхера и моих родителей.
Graeber brought a packet of letters out of his pocket and showed them.	Гребер вытащил из кармана пачку писем и показал их.
"I was just going to take these to the post office."	- Сейчас несу на почту.
Reuter nodded.	Рейтер кивнул.
"Where were you today?"	-Где ты справлялся сегодня?
"At the public school and the Cathedral school gym.	- В городской школе и в гимнастическом зале церковной школы.

Then I went to an assembly point and tried the registry office again.	Потом в каком-то общежитии и еще раз в справочном бюро.
Nothing."	Нигде ничего.
A card player who had been replaced joined them.	Сменившийся игрок сел рядом с ними.
"I can't understand why you men on leave sit around here in the barracks," he said to Graeber.	- Не понимаю, как вы, отпускники, соглашаетесь жить в казармах, - обратился он к Греберу.
"As far away from the Prussians as possible, that would be myvmotto!	- Я бы удрал как можно дальше от казарменного духа. Это главное.
I'd rent a room, put on civilian clothes, and be a human being for two weeks."	Снял бы себе каморку, облачился бы в штатское и на две недели стал бы человеком.
"Do you get to be a human being just by putting on civilian clothes?" Reuter asked.	- А разве, чтобы стать человеком, достаточно надеть штатское? - спросил Рейтер.
"Sure.	- Ясно.
What more is there to it?"	Что же еще?
"You see?" Reuter said to Graeber.	- Слышишь? - сказал Рейтер, обращаясь к Греберу.
"Life is simple when you take it simply.	- Оказывается, все очень просто, если относиться к жизни просто.
Have you got your civilian things here?"	А у тебя есть здесь с собой штатское?
"No. They're buried under the ruins in Hakenstrasse."	- Нет, оно лежит под развалинами на Хакенштрассе.
"I can lend you some."	- Я могу одолжить тебе кое-что, если хочешь.
Graeber glanced through the window at the drill field.	Гребер посмотрел в окно на казарменный двор.
A few squads were practicing loading and inspection, grenade throwing and saluting.	Там несколько взводов учились заряжать и ставить на предохранитель, метать ручные гранаты и отдавать честь.
"I don't know," he said.	- Ужасно глупо, - сказал он.
"Out there I thought I'd throw this damn outfit into a corner as soon as I got home and put on decent clothes-and now I don't care one way or the other."	- На фронте я мечтал, что, когда приеду домой, прежде всего зашвырну в угол это проклятое барахло и надену костюм, - а теперь мне, оказывается, все равно.
"You're just a perfectly commonplace barracks crapper," the card player declared, consuming a slice of liverwurst.	- Это потому, что ты самая обыкновенная казарменная сволочь, - заявил один из игроков и проглотил кусок ливерной колбасы.
"A doughfoot who doesn't know what he wants.	- Просто пачкун, который не понимает, что хорошо, что плохо.
It's a crime the way the wrong people always get furloughs!"	Какое свинство, что отпуска всегда дают не тем, кому следует.
He went back to rejoin the game.	- Солдат вернулся к столу, чтобы продолжать игру.
He had lost four marks to Rummel and that morning had been declared 1A by the infirmary doctor; that made him bitter.	Он проиграл Руммелю четыре марки, а утром амбулаторный врач написал ему "годен к строевой службе"; поэтому он был зол.

Graeber got up.	Гребер встал.
"Where are you going?" Reuter asked.	- Куда ты собрался? - спросил Рейтер.
"Into the city.	- В город.
To the post office and then on."	Сначала на почту, а потом буду искать дальше.
Reuter put down his empty beer bottle.	Рейтер поставил на стол пустую пивную бутылку.
"Don't forget that you're on furlough. And don't forget that it will soon be over."	- Помни, что ты в отпуску и не забывай, что он очень скоро кончится.
"That's something I'm not likely to forget," Graeber replied bitterly.	- Уж этого-то я не забуду, - с горечью ответил Гребер.
Reuter cautiously lifted his bandaged foot from the window seat and set it down in front of him.	Рейтер осторожно снял ногу с подоконника и вытянул ее вперед.
"That's not what I mean.	-Я не о том.
Do all you can to find your parents; but just the same don't forget that you're on furlough.	Старайся как можешь отыскать родителей, но помни, что у тебя отпуск.
It will be a long time before you get another."	Долго тебе ждать придется, пока опять дадут.
"I know that.	- Знаю.
And before then there'll be lots of chances of getting my ass pinched shut for good.	А до этого мне еще не раз представится случай загнуться.
I know that, too."	Это я тоже знаю.
"Good," Reuter said.	- Ладно, - отозвался Рейтер.
"If you know that, everything's in order."	- Коли знаешь, так все в порядке.
Graeber walked toward the door.	Гребер направился к двери.
At the table where the card players sat Rummel had just drawn a grand with four jacks; plus the whole slate of clubs.	А за столом игра продолжалась. Руммель как раз объявил "гран". У него на руках были все четыре валета и вдобавок все трефы.
It was a hand with drums and trumpets.	Словом, карта на удивление.
Impassively he slaughtered his opponents.	С каменным лицом обыгрывал он своих партнеров.
No quarter was given.	Он не давал им опомниться.
"Cleaned out!" the man who had called Graeber a barracks crapper said in despair.	- Вот невезение - ни единой взятки! - с отчаянием сказал человек, назвавший Гребера казарменной сволочью.
"What do you say to a hand like that!	- Ведь идет же человеку карта.
And he doesn't even enjoy it!"	А ему вроде все равно.
"Ernst!"	- Эрнст!
Graeber turned around.	Гребер обернулся.
A short, thick-set S. A. commander was standing in front of him.	Перед ним стоял низенький полный человечек в форме крейслейтера.

He had to think for a minute; then he recognized the round face with its red cheeks and hazelnut e es.	В первую минуту Г ребер никак не мог вспомнить, кто это; потом узнал круглое краснощекое лицо и ореховые глаза.
"Binding," he said. "Alfons Binding!"	- Биндинг, Альфонс Биндинг, - сказал Гребер.
"Himself in person."	- Он самый!
Binding beamed at him.	Биндинг, сияя, смотрел на него.
"Ernst! Man alive! We haven't seen each other in a thousand years!	- Эрнст, дорогой, мы же целую вечность с тобой не видались!
Where have you come from?"	Откуда ты?
"Russia."	- Из России.
"On leave then!	- Значит, в отпуск.
That's something we have to celebrate.	Ну, это мы должны отпраздновать!
Come along to mv place. It's not far from here.	Пойдем в мою хибару - я живу тут совсем рядом.
I have a first-rate cognac!	Угощу тебя первоклассным коньяком!
What a surprise!	Восторг!
Meeting an old schoolmate who has just come from the front! There's got to be a toast to that."	Встретить старого школьного товарища, который прямо с фронта прикатил... Нет, такой случай необходимо обмыть!
Graeber looked at him.	Гребер взглянул на него.
Binding had been in his class for a couple of years but Graeber had almost forgotten him.	Биндинг несколько лет учился с ним в одном классе, но Гребер почти забыл его.
It was only by accident that he had heard that Alfons had joined the S.A.	Он слышал только, что Альфонс вступил в нацистскую партию и преуспевает.
Now he stood in front of him in elegant, gleaming boots, happy and unconcerned.	И вот Биндинг стоит перед ним, веселый, беспечный.
"Come on, Ernst.	- Пойдем, Эрнст, - уговаривал он его.
Don't be childish," he urged. "A good schnapps can't hurt us."	- Не будь рохлей.
Graeber shook his head.	Гребер покачал головой:
"I haven't time."	- У меня нет времени.
"But, Ernst!	- Ну, Эрнст!
Just one drink between friends!	Только выпьем с тобой, как подобает мужчинам, и все!
There's always time for that. Between old comrades!"	На такое дело у старых друзей всегда минутка найдется.
Old comrades!	Старые друзья!
Graeber examined the uniform with the commander's insignia.	Гребер посмотрел на мундир Биндинга.
Binding had worked his way up in the world.	Альфонс, видно, высоко забрался.

But he might be just the one who could help him find his parents, he thought suddenly. Just because he belonged to the Party! Perhaps he knew ways only open to Party members.	"Но, может быть, как раз он и укажет мне способ отыскать родителей, - вдруг мелькнуло в голове у Гребера, - именно потому, что он стал теперь у нацистов крупной шишкой".
"All right, Alfons," he said.	- Ладно, Альфонс, - сказал он.
"For one schnapps."	- Только одну рюмку.
"That's right, Ernst.	- Вот и хорошо, Эрнст.
Come along, it's not far."	Пошли, это совсем недалеко.
It was farther than Binding had maintained.	Оказалось дальше, чем он уверял.
He lived in the suburbs in a little white villa that lay. peaceful and undamaged, in a garden with tall birch trees.	Биндинг жил в предместье; маленькая белая вилла была в полной сохранности, она мирно стояла в саду, среди высоких берез.
Bird houses hung in the trees and from somewhere came the splashing of water.	На деревьях торчали скворешницы, и где-то плескалась вода.
Binding preceded Graeber into the house.	Биндинг, опередив Гребера, вошел в дом.
In the hall hung the ant'ers of a stag, the head of a wild boar and a stuffed bear's head.	В коридоре висели оленьи рога, череп дикого кабана и чучело медвежьей головы.
Graeber looked at them in amazement.	Гребер с удивлением смотрел на все это.
"When did you get to be such a hunter, Alfons?"	- Разве ты стал знаменитым охотником, Альфонс?
Binding grinned.	Биндинг усмехнулся.
"There's nothing in it.	- Ничего подобного.
I've never touched a gun.	Никогда ружья в руки не брал.
Just decoration.	Все - сплошь декорация.
Looks fine, though, doesn't it?	А здорово, верно?
Germanic!"	Истинно германский дух!
He led Graeber into a room strewn with rugs.	Он ввел Гребера в комнату, которая была вся в коврах.
On the walls hung paintings in magnificent frames.	На стенах висели картины в роскошных рамах.
Huge leather chairs stood about.	Всюду стояли глубокие кожаные кресла.
"What do you think of my den?" he asked proudly. "'Cosy, isn't it?"	- Хороша комнатка? Уютно? Да?
Graeber nodded.	Гребер кивнул.
The Party looked after it own.	Видно, партия заботится о своих членах.
Alfons had been the son of a poor milkman. It had been difficult for his father to send him to the Gymnasium.	У отца Альфонса была небольшая молочная, и он с трудом содержал сына, пока тот учился в гимназии.
"Sit down, Ernst.	- Садись, Эрнст.
How do you like my Rubens?"	Как тебе нравится мой Рубенс?
"What?"	- Кто?

"But, Ernst!	- Да Рубенс!
The big ham there over the piano!"	Вон та голая мадам возле рояля!
It was the painting of a very voluptuous naked woman standing at the edge of a pond.	На картине была изображена пышнотелая нагая женщина, стоявшая на берегу пруда.
She had golden hair and a tremendous behind highlighted by the sun.	У нее были золотые волосы и мощный зад, который освещало солнце.
That would be something for Boettcher, Graeber thought.	"Вот Бэтхеру это понравилось бы", - подумал Гребер.
"Pretty," he said.	- Здорово, - сказал он.
"Pretty?"	- Здорово?
Binding was greatly disappointed.	- Биндинг был разочарован.
"Why, man alive, it is simply magnificent.	- Да это же просто великолепно!
It came from the same art dealer the Reichsmarshal patronizes.	И куплено у того же антиквара, у которого покупает рейхсмаршал!
A masterpiece!	Шедевр!
I snapped it up cheap from the man who bought it.	Я отхватил его по дешевке, из вторых рук!
Don't you really like it?"	Разве тебе не нравится?
"Of course!	- Нравится.
It's just that I'm no connoisseur.	Но я же не знаток.
But I know someone who would go crazy if he saw it."	А вот я знаю одного парня, так тот спятил бы, увидев эту картину.
"Really?	- В самом деле?
A big collector?"	Известный коллекционер?
"Not that; but a specialist in Rubens."	- Да нет; но специалист по Рубенсу.
Binding beamed.	Биндинг пришел в восторг.
"That delights me, Ernst.	- Я рад, Эрнст!
It really delights me.	Я очень рад!
I myself would never have thought that I'd be an art collector one day.	Я бы сам никогда не поверил, что когда-нибудь стану коллекционером.
But now tell me how you are and what you're up to.	Ну, а теперь расскажи, как ты живешь и что ты поделываешь.
And whether I can do anything for you.	Не могу ли я чем-нибудь тебе помочь?
One has certain connections, you know."	Кое-какие связи у меня есть.
He laughed slyly.	- И он хитро усмехнулся.
Against his will Graeber was somewhat touched.	Гребер, против воли, был даже тронут.
This was the first time that anyone had unguardedly offered to help him.	Впервые ему предлагали помощь, - без всяких опасений и оглядок.
"You can do something for me," he said.	- Да, ты можешь мне помочь, - отозвался он.

"My parents are missing.	- Мои родители пропали без вести.
Perhaps they've been evacuated or are somewhere in one of the villages.	Может быть, их эвакуировали, или они в какой-нибудь деревне.
How can I find out?	Но как мне это узнать?
They don't seem to be here in the city any longer."	Здесь, в городе, их, видимо, уже нет.
Binding sat down in an easy chair beside a hammered copper smoking stand.	Биндинг опустился в кресло возле курительного столика, отделанного медью.
His gleaming boots stood like stove pipes in front of him.	Он выставил вперед ноги в сверкающих сапогах, напоминавших печные трубы.
"It's not so easy if they're no longer in the city," he remarked.	- Это не так просто, если их уже нет в городе, -заявил он.
"I'll see what I can find out.	- Я посмотрю, что удастся сделать.
It will take a couple of days.	Но на это понадобится несколько дней.
Perhaps even longer.	А может быть, и больше.
It depends on where they are.	В зависимости от того, где они находятся.
Just now everything is in pretty much of a mess-you know that."	Сейчас во всем... некоторая неразбериха, ты, верно, и сам знаешь...
"Yes, I've noticed that."	- Да, я успел заметить.
Binding got up and went to a cabinet.	Биндинг встал и подошел к шкафу.
He got out a bottle and two glasses.	Он извлек из него бутылку и две рюмки.
"Let's have a drink first, Ernst.	- Выпьем-ка сначала по одной, Эрнст.
Genuine armagnac.	Настоящий арманьяк.
I like it almost better than cognac.	Я, пожалуй, предпочитаю его даже коньяку.
Prost."	Твое здоровье!
"Prost, Alfons."	- Твое здоровье, Альфонс!
Binding refilled the glasses.	Биндинг налил опять.
"Where are you living now?	- А где же ты сейчас живешь?
With relatives?"	У родственников?
"We have no relatives in the city.	- У нас в городе нет родственников.
I'm living in the barracks."	Живу в казарме.
Binding put down his glass.	Биндинг поставил рюмку на стол.
"But, Ernst, that's absurd.	- Послушай, Эрнст, но это же нелепо!
A furlough in the barracks!	Проводить отпуск в казарме!
That's as good as none at all.	Ведь это все равно, что его и нет!
You can stay with me!	Устраивайся у меня.
Plenty of room.	Места хватит!

Bedroom and bath, and you can bring a girl, anything you want."	Спальня, ванна, никаких забот, и все, что тебе угодно!
"Do you live here alone?"	- Разве ты тут один живешь?
"But of course!	- Ну ясно!
Did you think I was married?	Уж не воображаешь ли ты, что я женат?
I'm not as dumb as that.	Я не такой дурак!
In my position women practically break the doors down to get in!" Alfons winked and pointed to a tremendous leather sofa. "The things that sofa has seen!	Да при моем положении - мне и так от женщин отбою нет!
They come here and plead with me on their knees."	Уверяю тебя, Эрнст, они на коленях ползали передо мной.
"Really? Why?"	- В самом деле?
"On their knees, Ernst.	- На коленях, не далее как вчера!
There was one here just yesterday! A lady from the highest circles, as a matter of fact, with red hair, superb bosom, a veil, a fur cape, here on this rug. She wept like a fountain and was ready for anything.	Одна дама из высшего общества, понимаешь -огненные волосы, роскошная грудь, вуаль, меховая шубка, и вот здесь, на этом ковре, она лила слезы и шла на все.
Wanted me to get her husband out of the concentration camp."	Просила, чтобы я ее мужа вызволил из концлагеря.
Graeber glanced up.	Гребер поднял голову.
"Can you do a thing like that?"	- А ты это можешь?
Binding laughed.	Биндинг расхохотался.
"I can get people in.	- Упрятать туда я могу.
But getting them out isn't so simple.	Но вытащить оттуда не так легко.
Of course I didn't tell her that.	Я, конечно, ей не сказал этого.
Well, how about it, Ernst?	Ну как же?
Will you move in?"	Переезжаешь ко мне? Ты же видишь, какое у меня тут раздолье!
"I can't just yet, Alfons.	- Да, вижу. Но сейчас не могу переехать.
Everywhere I've been I've given the barracks as my address for messages.	Я везде дал адрес казармы для сообщений о моих родителях.
I must wait and see what comes."	Сначала нужно дождаться ответов.
"All right.	- Хорошо, Эрнст. Ты сам знаешь, что лучше.
But remember you always have a home with Alfons.	Но помни: у Альфонса для тебя всегда найдется место.
The food is first-class too, I made good advance preparations."	Снабжение первоклассное. Я человек предусмотрительный.
"Thanks, Alfons."	- Спасибо, Альфонс.
"Nonsense!	- Чепуха!

After all, we're schoolmates.	Мы же школьные товарищи.
We should help each other.You let me copy your homework often enough.	Нужно помогать друг другу. Сколько раз ты давал мне списывать свои классные работы.
That reminds me, do you remember Burmeister?"	Кстати, помнишь Бурмейстера?
"Our math teacher?"	- Нашего учителя математики?
"He's the one.	-Вот именно.
That ass was responsible for my being fired in upper-middle year.	Ведь я тогда по милости этого осла вылетел из седьмого класса.
Because of that business with Lucie Edler.	Из-за истории с Люси Эдлер.
Don't you remember?"	Неужели ты забыл?
"Of course," Graeber said.	- Конечно, помню, - отозвался Гребер.
He did not remember.	Но он все забыл.
"I begged him not to report me. Didn't get anywhere.	- Уж как я его тогда просил ничего не говорить директору!
The fiend was implacable. His moral duty, and a lot more guff.	Нет, сатана был неумолим, это, видишь ли, его моральный долг и все такое.
My father almost beat me to death for it.	Отец меня чуть не убил.
Burmeister!"	Да, Бурмейстер!
Alfons savored the name on his tongue.	- Альфонс произнес это имя с каким-то особым смаком.
"I've paid him back. Ernst!	- Что ж, я отплатил ему, Эрнст.
Got him six months in a concentration camp.	Постарался, чтобы ему вкатили полгодика концлагеря.
You should have seen him when he got out.	Ты бы посмотрел на него, когда он оттуда вышел!
He stood at attention and almost wet his pants when he saw me.	Стоял передо мной навытяжку, и теперь, как увидит, в штаны готов наложить.
He educated me; so I re-educated him thoroughly.	Он меня обучал, а я его проучил.
Good joke, eh?"	Ловко сострил, верно?
"Yes."	- Ловко.
Alfons laughed.	Альфонс рассмеялся.
"That sort of thing does one's soul good.	- От таких шуток душа радуется.
That's what's' so nice about our movement. Every once ?n a while you get a chance like that."	Тем и хорошо наше нацистское движение, что оно дает нам в руки большие возможности.
He noticed that Graeber had stood up.	Гребер встал.
"Are you going so soon?"	-Ты уже бежишь?
"I've got to.	- Надо.
I am restless, you understand that."	Я места себе не нахожу.
Binding nodded.	Биндинг кивнул.

His face became solemn.	Он напустил на себя важность и сказал:
"I understand, Ernst.	- Я понимаю тебя, Эрнст.
And I'm dreadfully sorry.	И мне тебя ужасно жаль.
You know that, don't you?"	Ты же чувствуешь? Верно?
"Yes, Alfons."	- Да, Альфонс.
Graeber knew what was coming next and tried to cut it short	- Гребер хотел уйти поскорее, не обижая его.
"I'll stop in here then in a couple of days."	- Я забегу к тебе опять через несколько дней.
"Come tomorrow afternoon.	- Заходи завтра днем.
Or toward evening.	Или вечерком.
Around five-thirty."	Так около половины шестого.
"Fine. Tomorrow, around five-thirty.	- Ладно, завтра. Около половины шестого.
Do you think you'll know something by then?"	Ты думаешь, тебе уже удастся что-нибудь узнать?
"Perhaps.	- Может быть.
We'll see.	Посмотрим.
In any case we can drink a schnapps.	Во всяком случае мы пропустим по рюмочке.
By the way, Ernst-have you been to the hospitals yet?"	Кстати, Эрнст - а в больницах ты справлялся?
"Yes."	- Справлялся.
Binding nodded.	Биндинг кивнул.
"And-just as a precaution of course-to the cemeteries?"	- А... конечно, только на всякий случай - на кладбищах?
"No."	- Нет.
"Well, go there.	-Ты все-таки сходи.
Just in case.	На всякий случай.
There are still a lot there who haven't been reported."	Ведь очень многие еще не зарегистрированы.
"I'll go tomorrow."	- Я пойду завтра с утра.
"Good, Ernst." Binding was visibly relieved.	- Ладно, Эрнст, - сказал Биндинг, видимо, испытывая облегчение.
"And stop in tomorrow for longer.	- А завтра посидишь подольше.
We old schoolmates must stick together.	Мы, старые однокашники, должны держаться друг друга.
You haven't any idea how lonesome it is in a position like mine.	Ты не представляешь, каким одиноким чувствует себя человек на таком посту, как мой!
Everyone wants something from you."	Каждый лезет с просьбами...
"I wanted something too."	- Я ведь тоже тебя просил...
"That was different.	- Это другое дело.

I mean favors."	Я имею в виду тех, кто выпрашивает всякие привилегии.
Binding took the bottle of armagnac, drove in the cork with the palm of his hand and offered it to Graeber.	Биндинг взял бутылку арманьяка, вогнал пробку в горлышко и протянул ее Греберу.
"Here, Ernst!	- Держи, Эрнст!
Take this along.	Возьми с собой!
It's good schnapps. I'm sure you'll be able to use it.	Он тебе наверняка пригодится!
Wait a minute!"	Подожди еще минутку!
He opened the door.	- Он открыл дверь.
"Frau Kleinen! A piece of paper! Or a bag!"	- Фрау Клейнерт, дайте листок бумаги или пакет!
Graeber held the bottle in his hand.	Гребер стоял, держа в руках бутылку.
"This isn't necessary, Alfons-"'	- Не нужно, Альфонс...
Binding brushed his words aside stormily.	Биндинг замахал руками.
"Take it!	- Бери!
I have a whole cellar full of the stuff."	У меня весь погреб этим набит.
He took the paper bag which his housekeeper had brought and put the bottle in it.	- Он взял пакет, который ему подала экономка, и засунул в него бутылку.
"Take care of yourself, Ernst!	- Ну, желаю, Эрнст!
And keep your chin up!	Не падай духом!
Till tomorrow."	До завтра!
Graeber went to Hakenstrasse.	Гребер отправился на Хакенштрассе.
He had been a trifle overwhelmed by Alfons.	Он был несколько ошеломлен этой встречей.
An S.A. commander, he thought.	"Крейслейтер! - думал он.
The first human being who wants to help me unreservedly and offers me food and lodging has to be an S.A. commander!	- И должно же так случиться, что первый человек, который готов мне помочь без всяких оговорок и предлагает стол и квартиру - нацистский бонза!"
He put the bottle in his coat pocket.	Гребер сунул бутылку в карман шинели.
It was early evening.	Близился вечер.
The sky was mother-of-pearl and the trees stood out clear against its bright expanse.	Небо было как перламутр, прозрачные деревья выступали на фоне светлых далей.
Twilight hung blue over the ruins.	Г олубая дымка сумерек стояла между развалинами.
Graeber stopped in front of the door that served as the Ruins Journal.	Гребер остановился перед дверью, где была наклеена своеобразная газета, состоявшая из адресов и обращений.
His notice was missing.	Его записка исчезла.
He thought at first the wind had torn it off; but in that case the thumbtacks would still have been there.	Сначала он решил, что ее сорвал ветер; но тогда кнопки остались бы.

They, too, were gone.	Однако их тоже не было.
Someone had taken the notice down.	Значит, записку кто-то снял.
He felt the blood rush suddenly to his heart. Eagerly he examined the door for some message.	Он вдруг почувствовал, как вся кровь прихлынула к сердцу, и торопливо перечел все записки, ища каких-нибудь сведений.
But he found none.	Но ничего не нашел.
Then he ran across to his parents' house.	Тогда он перебежал к дому своих родителей.
The second notice was still stuck there between the stones.	Вторая записка еще торчала там между двумя кирпичами.
He plucked it out and stared at it.	Он вытащил бумажку и впился в нее глазами.
It had not been touched.	Никто ее не касался.
There was no message on it.	Никаких вестей не было.
Uncomprehending, he straightened up and looked around.	Гребер выпрямился и, ничего не понимая, посмотрел кругом.
Then far down the street he saw something drifting in the wind like a white feather.	И вдруг увидел, что далеко впереди ветер гонит какое-то белое крыло.
He ran after it.	Он побежал следом.
It was his notice.	Это была его записка.
He picked it up and loked at it.	Гребер поднял ее и уставился на листок.
Someone had torn it off.	Кто-то сорвал его.
On the margin was written in a pedantic hand: Thou shall not steal.	Сбоку каллиграфическим почерком было выведено назидание: "Не укради!"
At first he did not understand what it meant.	Сначала он ничего не понял.
Then he remembered the two missing thumbtacks and realized that the appeal from "Mother" had all four tacks again.	Потом вспомнил, что обе кнопки исчезли, а на обращении матери, с которого он их взял, красуются опять все четыре.
Mother had taken back her property and imparted a lesson. Suffering seemed not always to produce generosity.	Она отобрала свою собственность, ему же дала урок.
He found two flat stones, laid his notice on. the ground beside the door, and weighted it down with them.	Он нашел два плоских камня, положил записку наземь возле двери и прижал ее камнями.
Then he went back to his parents' house.	Потом вернулся к дому родителей.
He stood in front of the ruins and looked up.	Гребер остановился перед развалинами и поднял глаза.
The green armchair was missing.	Зеленое плюшевое кресло исчезло.
Someone must have taken it.	Должно быть, кто-то унес его.
In the place where it had stood a few newspapers protruded from the ruins.	На его месте из-под щебня торчало несколько скомканных газет.
He climbed up and pulled them out.	Он вскарабкался наверх и выдернул их из-под обломков.

They were old papers filled with victories and famous names, faded, torn, and dirty.	Это были старые газеты, еще полные сообщениями о победах и именами победителей, пожелтевшие, грязные, изорванные.
He threw them away and went on searching.	Он отшвырнул их и принялся искать дальше.
After a while, between two beams, he saw a little book, yellow and wilted, lying open as though someone had just left it there.	Через некоторое время он обнаружил книжку, она лежала между балками, открытая, желтая, поблекшая; казалось, кто-то раскрыл ее, чтобы почитать.
He pulled it out and recognized it.	Он вытащил книжку и узнал ее.
It was one of his school-books.	Это был его собственный учебник.
He leafed through the pages to the front and saw his name in pale writing on the first page.	Гребер перелистал его от середины к началу и увидел свою фамилию на первой страничке. Чернила выцвели.
He must have written it there when he was twelve or thirteen years old.	Вероятно, он сделал эту надпись, когда ему было двенадцать-тринадцать лет.
It was a school catechism, a book containing hundreds of questions and the answers to them.	Это был катехизис, по нему они проходили закон божий.
The pages were spotted and on some of them were notes he himself had written.	Книжка содержала в себе сотни вопросов и ответов. На страницах были кляксы, а на некоторых - замечания, сделанные им самим.
He stared at them absently.	Рассеянно смотрел он, на страницы.
For a moment everything seemed to tremble and he did not know what was trembling-the ruined city with the quiet mother-of-pearl sky above it or the little yellow book in his hands that contained the answers to all the questions of mankind.	И вдруг все перед ним покачнулось, он так и не понял, что разрушенный город с тихим перламутровым небом над ним или желтая книжечка, в которой были ответы на все вопросы человечества.
He put it aside and continued his search.	Гребер отложил катехизис и продолжал поиски.
But he found nothing more-no other books nor anything else from his parents' home.	Но не нашел больше ничего - ни книг, ни каких-либо предметов из квартиры его родителей.
It would have been unlikely in any case; they had lived on the third floor and their things must have been buried much deeper under the rubble.	Это казалась ему неправдоподобным; ведь они жили на третьем этаже, и их вещи должны были лежать гораздо ниже под обломками.
Probably in the explosion the catechism had been blown high in the air and then, because it was light, had slowly fluttered down.	Вероятно, при взрыве катехизис случайно подбросило очень высоко и, благодаря своей легкости, он медленно потом опустился.
Like a dove, he thought, a lonely white dove of assurance and peace, with all its questions and answers, in a night full of fire and smoke and suffocation and screams and death.	"Как голубь, - подумал Гребер, - одинокий белый голубь мира и безопасности, - со всеми своими вопросами и ясными ответами опустился он на землю в ночь, полную огня, чада, удушья, воплей и смертей".
He sat a while longer on the ruins.	Гребер просидел еще довольно долго на развалинах.
The evening wind sprang up and turned the pages of the book.	Поднялся вечерний ветер и начал перелистывать страницы книги, точно ее читал кто-то незримый.

God is merciful, he read, all-bountiful, all-mighty, all-wise, all-knowing; He is infinitely kind and just-	Бог милосерд, - было в ней написано, - всемогущ, всеведущ, премудр, бесконечно благ и справедлив...
Graeber felt for the bottle Binding had given him.	Гребер нащупал в кармане, бутылку арманьяка, которую ему дал Биндинг.
He opened it and took aAswallow.	Он вынул пробку и сделал глоток.
Then he climbed down to the street.	Потом спустился на улицу.
He did not take the catechism with him.	Катехизиса он не взял с собой.
It had grown dark.	Стемнело.
There was no light anywhere.	Света нигде не было.
Graeber was walking across the Karlsplatz.	Гребер прошел через Карлсплац.
At the corner by the air raid shelter he almost ran into someone.	На углу возле бомбоубежища он в темноте чуть не столкнулся с кем-то.
It was a young officer who was walking very fast in the opposite direction.	Это был молодой офицер, который шел очень быстро.
"Watch where you're going!" he growled angrily.	- Осторожнее! - раздраженно крикнул тот.
Graeber looked at him.	Гребер взглянул на лейтенанта.
"All right, Ludwig," he said. "Next time I'll watch."	- Хорошо, Людвиг, в следующий раз я буду осторожнее.
The Lieutenant stared at him.	Лейтенант, опешив, посмотрел на него.
Then his face broke into a broad grin.	Потом по его лицу разлилась широкая улыбка.
"You, Ernst!"	- Эрнст! Ты!
It was Ludwig Wellmann.	Это был Людвиг Вельман.
"What are you up to?	- Что ты тут делаешь?
Furlough?" he asked.	В отпуску? - спросил он.
"Yes.	-Да.
And you?"	А ты?
"All over.	- Уже все.
I'm just going back. That's why I'm in such a rush."	Как раз сегодня уезжаю, потому и тороплюсь.
"How was it?"	- Как провел отпуск?
"So-so.	-Так себе!
You know.	Ну... сам понимаешь!
Next time I'm going to arrange things differently.	Но уж в следующий раз я этой глупости не повторю!
I'll not tell anyone and I'll go somewhere else. Not home!"	Ни слова никому не скажу и поеду куда-нибудь, только не домой!
"Why?"	- Почему?
Wellmann made a face.	Вельман состроил гримасу.

"My family, Ernst!	- Семья, Эрнст!
My parents!	Родители!
It just doesn't work.	Ни черта не получается!
They ruin your whole leave for you.	Они способны все испортить.
How long have you been here?"	Ты здесь давно?
"Four days."	- Четыре дня.
"Just wait.	- Подожди.
You'll soon see how it is!"	Сам убедишься.
Wellmann tried to light a cigarette.	Вельман попытался закурить сигарету.
The wind blew out his match.	Ветер задул спичку.
Graeber handed him his lighter.	Гребер протянул ему свою зажигалку.
The flame illuminated for a moment Wellmann's thin, energetic face.	На миг осветилось узкое энергичное лицо Вельмана.
"They think you're still a child," he said, exhaling smoke.	- Им кажется, что мы все еще дети, - сказал он и выпустил дым.
"If you want to disappear for so much as an evening, right off there are reproachful looks.	- Захочется сбежать на один вечерок - и сразу же укоризненные лица.
You're supposed to spend your time only with them.	Они требуют, чтобы ты все свое время проводил с ними.
For my mother I'm still fifteen.	Мать до сих пор считает меня тринадцатилетним мальчишкой.
She was swimming in tears all through the first half of my leave because I had come home-and all through the second because I had to go away.	Первую половину моего отпуска она все лила слезы оттого, что я приехал, а вторую - оттого, что должен уехать.
What can you do?"	Ну что ты будешь делать!
"And your father?	- А отец?
He was a soldier himself in the first war, wasn't he?"	Ведь он же был на фронте в первую войну!
"He's forgotten that.	- Он уже все позабыл.
At least part of it.	Или почти все.
For my old man I'm the hero.	Для моего старика я - герой.
He's proud of my hardware.	Он гордится моим иконостасом.
Wanted to be seen with me.	Ему хотелось все время со мною показываться.
Touching old fellow from the gray dawn of time.	Этакое трогательное ископаемое.
They don't understand us any more, Ernst.	Трогательные старики, с ними уже не сговоришься, Эрнст!
Take care that yours don't catch you."	Берегись, как бы и твои не держали тебя за фалды!
"I'll take care, all right," Graeber said.	-Да я уж поберегусь, - ответил Гребер.

"They mean well. It's all fhoughtfulness and love. But that's just the damnable part of it.	- И все это делается из самых лучших побуждений, в них говорит забота и любовь, но тем хуже.
You can't do anything about it.	Против этого трудно бороться.
You always feel like a heartless criminal."	И кажешься себе бесчувственной скотиной.
Wellmann glanced after a girl whose bright stockings glimmered in the windy night.	Вельман посмотрел вслед какой-то девушке; в ветреном мраке ее чулки мелькнули светлым пятном.
"Your leave goes right down the drain," he said.	- И поэтому пропал весь мой отпуск.
"All I managed to accomplish was their not coming with me to the station.	Все, чего я от них добился, это чтобы они не провожали меня на вокзал.
And I'm not even sure that they won't turn up there after all!"	И я боюсь, вдруг они все-таки там окажутся.
He laughed.	- Он рассмеялся.
"Handle it ri"ht from the beginning Ernst.	- С самого начала поставь себя правильно, Эрнст!
Clear out at !east in the evenings.	Исчезай хоть по вечерам.
Invent something.	Придумай что-нибудь!
A course, or something like thatl Duty!	Ну, какие-нибудь курсы! Служебные дела!
Otherwise it will be the way it was with me and you'll have a leave like a schoolboy's."	Иначе тебя постигнет та же участь, что и меня, и твой отпуск пройдет зря, точно ты еще гимназист!
"I believe in my case it will be different."	- Думаю, что у меня будет иначе.
Wellmann shook Graeber's hand.	Вельман тряхнул руку Гребера.
"I hope so!	- Будем надеяться.
Then you'll have better luck than I.	Значит, тебе повезет больше, чем мне.
Have you been to our old fleabag of a school yet?"	Ты в нашей школе побывал?
"No."	- Нет.
"Don't go.	-И не ходи.
I went there.	Я был.
It was a great mistake.	Огромная ошибка.
Makes you want to vomit.	Вспомнить тошно.
The one decent teacher has been kicked out.	Единственного порядочного учителя и то выгнали.
Pohlmann, the one we had in religion.	Польмана, он преподавал закон божий.
You remember him, don't you?"	Ты помнишь его?
"Of course.	- Ну, конечно.
I'm even supposed to go and see him."	Мне даже предстоит его посетить.
"Watch out.	- Смотри!
He's been blacklisted.	Он в черных списках.

Better steer clear of the whole mess!	Лучше плюнь!
One should never go back anywhere.	Никогда никуда не надо возвращаться.
Well, take care of yourself, Ernst! Our short, glorious life, eh?"	Ну, желаю тебе всего лучшего, Эрнст, в нашей короткой и славной жизни. Верно?
"Yes, Ludwig.	- Верно, Людвиг!
With free board, foreign travel, and a state funeral."	С бесплатным питанием, заграничными поездками и похоронами на казенный счет!
"Hot shit!	- Да, попали в дерьмо!
God knows when well see each other again."	Бог ведает, когда теперь увидимся!
Wellmann laughed and disappeared into the dark.	- Вельман засмеялся и исчез в темноте.
Graeber walked on.	А Гребер пошел дальше.
He did not know what to do.	Он не знал, что делать.
The city was dark as a grave.	В городе темно, как в могиле.
He could not go on searching and he realized he would have to be patient.	Продолжать поиски уже невозможно; и он понял, что нужно набраться терпения.
The long evening terrified him.	Впереди был нескончаемо длинный вечер.
He did not want to go back to the barracks yet; nor to his few acquaintances.	В казармы возвращаться еще не хотелось; идти к немногочисленным знакомым - тоже.
He could not bear their embarrassed sympathy and he knew that anyhow they would be glad when he left.	Ему была нестерпима их неловкая жалость; он чувствовал, что они рады, когда он уходит.
He stared at the gnawed roofs of the houses.	Рассеянно смотрел он на изъеденные крыши домов.
Just what had he expected?	На что он рассчитывал?
An island behind the fronts?	Найти тихий остров в тылу?
Home, security, refuge, comfort?	Обрести там родину, безопасность, убежище, утешение?
Perhaps.	Да, пожалуй.
But the islands of hope had long since silently sunk under the monotony of pointless death, the fronts were shattered and the war was everywhere.	Но Острова Надежды давно беззвучно утонули в однообразии бесцельных смертей, фронты были прорваны, повсюду бушевала война.
Everywhere, even in the brain and the heart.	Повсюду, даже в умах, даже в сердцах.
He came to a moving picture theater and went in.	Он проходил мимо кино и зашел.
It was less dark inside than on the street.	В зале было не так темно, как на улице.
At any rate sitting there was better than continuing to wander through the black city or sitting and getting drunk in some tavern.	Уж лучше побыть здесь, чем странствовать по черному городу или засесть в пивной и там напиться.
CHAPTER XI	11
THE cemetery lay in the bright sun.	Кладбище было залито солнцем.
Graeber saw that a bomb had hit the gate.	В ворота, должно быть, попала бомба.

A few crosses and granite headstones were strewn over the paths and graves.	На дорожках и могилах лежали опрокинутые кресты и гранитные памятники.
The weeping willows had been turned upside down; as a result the roots seemed to be branches, and the boughs long, trailing green roots.	Плакучие ивы были повалены; корни казались ветвями, а ветви - длинными ползучими зелеными корнями.
They looked like some strange growth that had been thrown up, decked with seaweed from a subterranean sea.	Словно это были обвитые водорослями странные растения, которые выбросило какое-то подземное море.
Most of the bones from the bomb-wrecked graves had been gathered up and heaped in a tidy pile; only small splinters and fragments of decaying coffins hung in the willows.	Кости подвергшихся бомбежке покойников удалось по большей части снова собрать и аккуратно сложить в кучу. Лишь кое-где в ветвях плакучих ив застряли мелкие осколки костей и остатки старых, полуистлевших гробов.
No longer any skulls.	Но черепа уже убрали.
A shed had been put up beside the chapel.	Рядом с часовней выстроили сарай.
An overseer and his two helpers were at work there.	В нем работали смотритель кладбища и двое сторожей.
The overseer was sweating.	Смотритель весь взмок от пота.
When he heard what Graeber wanted he waved him away.	Когда он услышал просьбу Гребера, он только помотал головой.
"No time, man!	- Ни минуты времени!
Twelve more burials before lunch!	До обеда надо провести двенадцать погребений.
Dear God, how should we know whether your parents are here?	Боже милостивый! Откуда мы можем знать, лежат тут ваши родители или нет?
There are dozens of graves without headstones and without names.	Да здесь десятки могил без всяких памятников и фамилий.
This has turned into mass productionl How can we know about everybody?"	Теперь у нас массовое производство. Как же мы можем что-нибудь знать?
"Don't you keep lists?"	- Разве вы не ведете списков?
"Lists!" the overseer replied bitterly, turning to the two assistants.	- Списки!- с горечью обратился надзиратель к обоим сторожам.
"Lists he wants to see, did you hear that?	- Он захотел списков! Вы слышите?
Lists!	Списки?
Do you know how many corpses are still lying outside?	Да вы знаете, сколько трупов еще лежат неубранные?
Three hundred.	Двести!
Do you know how many were brought in after the last air raid?	Знаете, сколько к нам доставлено в результате последнего налета?
Seven hundred.	Пятьсот!
How many after the one before?	А сколько после предпоследнего?
Five hundred.	Триста!
There were just four day in between.	А между ними прошло всего четыре дня.

How are we going to catch up with that?	Разве мы можем поспеть при таких условиях?
We're not equipped to do it!	Да у нас ничего и не приспособлено!
We need steam shovels instead of grave diggers to handle what's still lying out there.	Нам нужно землечерпалками рыть могилы, а не лопатами, чтобы хоть как-нибудь справиться со всем, что еще лежит неубранное.
And can you tell me when the next attack is coming?	А вы можете сказать заранее, когда будет следующий налет?
Tonight?	Сегодня вечером?
Tomorrow?	Завтра?
And he wants to have lists!"	А ему, видите-ли, списки подавай!
Graeber made no reply.	Гребер ничего не ответил.
He took a package of cigarettes out of his pocket and laid it on the table.	Он вынул из кармана пачку сигарет и положил на стол.
The overseer and his helpers exchanged glances.	Смотритель и сторожа переглянулись.
Graeber waited for a moment.	Гребер подождал с минуту.
Then he laid down three cigars as well.	Затем прибавил еще три сигары.
He had brought them back from Russia for his father.	Он привез их для отца из России.
"Well, all right," the overseer said. "We'll see what we can do.	- Ну уж ладно, - сказал смотритель, - сделаем, что сможем.
Write down the name.	Напишите имена и фамилию.
One of us will ask at the cemetery office.	Один из нас справится в управлении кладбища.
Meanwhile you can take a look at the dead that haven't been recorded yet.	А вы тем временем можете посмотреть еще не зарегистрированных покойников.
Those rows over there by the church wall."	Вон они лежат вдоль стен.
Graeber went over.	Гребер направился к ограде.
Some of the dead bore names. Others had coffins, stretchers, blankets, flowers, shrouds, or were covered with white sheets.	У некоторых мертвецов были имена, гробы, носилки, цветы, других просто накрыли белым.
He read the names, lifted the sheets over those that were unnamed and then walked across to the rows of the unknown who lay side by side under a narrow temporary roof that had been put up against the wall.	Сначала он прочел имена, приподнял покрывала безыменных и перешел к неизвестным, лежавшим под узеньким навесом вдоль стен.
The eyes of some had been closed, the hands of some had been folded, but most of them lay the way they had been found; only their arms had been pressed close to their bodies and their legs straightened so they would take up less room.	У одних были закрыты глаза, у других сложены руки, но большинство лежало в том виде, в каком их нашли, только руки были прижаты к телу да вытянуты ноги, чтобы мертвец занимал поменьше места.
A silent procession was moving past.	Мимо них молча проходила вереница людей.
Bent over, they examined the pale, rigid faces, searching for their own dead.	Нагнувшись, всматривались они в бледные окостеневшие лица и искали своих близких.
Graeber took his place in line.	Гребер тоже примкнул к этой веренице.

A few steps ahead of him a woman suddenly sank to the ground beside one of the corpses and began to sob.	Какая-то женщина в нескольких шагах впереди вдруг опустилась наземь перед одним из мертвецов и зарыдала.
The rest walked silently around her and proceeded, bent over and with faces so intent they seemed empty, without any expression except anxious expectation.	Остальные молча обошли женщину и продолжали свой путь; они наклонялись вперед с таким сосредоточенным выражением, что их лица казались опустошенными: на них было написано только тревожное ожидание.
Only as they neared the end of the row a pale gleam of covert, uneasy hope gradually appeared, and one could see them sigh with relief when they were through.	И лишь постепенно, по мере приближения к концу ряда, на этих лицах появлялся слабый отсвет робкой затаенной надежды, и Гребер видел, как люди облегченно вздыхают, пройдя весь ряд до конца.
Graeber walked back.	Гребер вернулся к смотрителю.
"Have you been in the chapel yet?" the overseer asked.	-А в часовне вы уже были? - спросил смотритель.
"No."	- Нет.
"The badly mutilated ones are there."	-Там лежат те, кого разнесло в клочья.
The overseer looked at Graeber.	- Смотритель взглянул на Гребера.
"It takes strong nerves. But you're a soldier after all."	- И нужны крепкие нервы... Но ведь вы солдат.
Graeber went into the chapel.	Гребер вошел в часовню.
Then he came back.	Потом возвратился.
The overseer was standing outside.	Смотритель поджидал его у входа.
"Horrible, isn't it?"	- Ужасно? Не правда ли?
He glanced at Graeber searchingly.	- Он испытующе посмотрел на Гребера.
"Several people have folded up on us looking at them," he went on. "Only yesterday a troop leader from the concentration camp, a giant of a fellow."	- Сколько народу в обморок падает, - пояснил он.
Graeber did not answer.	Гребер ничего не ответил.
He had seen so many dead that he found nothing out of the ordinary here. Not even the fact that here they were civilians, and many of them women and children.	Он столько перевидал мертвецов, что эти, в часовне, не произвели на него особого впечатления, как и тот факт, что тут было гражданское население, много женщин и детей.
He had seen that, too, often enough, and the mutilations of the Russians and Dutch and French had been no less hideous than those he now saw. It even seemed to him that the corpses frozen in the Russian winter in every stage of decomposition and dismemberment and a group of fifty hanged men, with bloated heads, burst, protruding eyes, split lips and thick black tongues, had been more horrible than these fragments of humanity in the chapel.	И это было для него не ново; а ранения и увечья у русских, голландцев или французов были не менее тяжелыми, чем те, что он увидел здесь.
"There's no record in the cemetery office," the overseer announced.	- В управлении ваши не значатся, - заявил смотритель.
"But there are two more big mortuaries in the city.	- Но в городе есть еще два больших морга.

Have you been there yet?"	Вы там побывали?
"Yes."	-Да.
"They still have ice," the overseer said almost enviously.	- У них еще остался лед.
"They are better off than we are."	Им легче, чем нам.
"They're overcrowded."	- Морги переполнены.
"Yes, but they're refrigerated.	- Да, но они охлаждаются.
That's something we don't have.	У нас этого нет.
And it's getting warmer and warmer.	А того и гляди начнется жара.
If a couple more attacks come close together and we have more sunny days on top of that, there'll be a catastrophe.	Если будет еще несколько налетов кряду, да пойдут солнечные дни, нам грозит катастрофа.
It will mean that well have to resort to mass graves."	Придется рыть братские могилы.
Graeber nodded.	Гребер кивнул.
He did not consider that a catastrophe.	Он не понимал, почему это катастрофа.
The catastrophe was what caused the mass graves.	Катастрофой было то, что привело к братским могилам.
"We work as hard as we can," the overseer explained.	- Мы делаем, что можем, - оправдывался смотритель.
"We have as many grave diggers as we can hire, but even so they're not nearly enough.	- Набрали могильщиков сколько можно, но их все равно не хватает.
The procedure here is out of date in this age.	Техника устарела для нашего времени.
Of course religious requirements are a complication." He rubbed his forehead worriedly. "The only institutions that are really modern in every respect are the concentration camps. They can dispose of hundreds of corpses a day. All the newest methods. But, of course, they use a crematorium and that's out of the question for us-"	А тут еще эти религиозные обряды.
For a moment he stared out thoughtfully over the wall.	Он задумался на миг, глядя поверх стены.
Then he waved to Graeber briefly and strode rapidly back to his shed- a loyal, conscientious officer of death.	Потом простился с Гребером коротким кивком и торопливо зашагал к сараю - прилежный, добросовестный и рьяный служитель смерти.
Graeber had to wait for a few minutes; two funerals blocked the exit.	Греберу пришлось остановиться: две похоронных процессии загораживали выход.
He looked around once more.	Он еще раз окинул взглядом кладбище.

Priests were praying over the graves, relatives were kneeling beside the headstones, there was a smell of faded flowers and fresh earth, birds were singing, the procession of searchers continued to move along the wall, grave diggers were swinging their picks in half-dug graves, stonecutters and undertakers were wandering about-the abode of death had become the busiest spot in the city.	Священники молились над могилами, родные и друзья стояли перед свежими холмиками, пахло увядшими цветами и разрытой землей, пели птицы, шествие ищущих по-прежнему тянулось вдоль стены. Могильщики орудовали кирками в недорытых могилах, повсюду сновали каменотесы и агенты похоронных бюро; обитель усопших стала теперь самым оживленным местом в городе.
Binding's little white house lay in the early twilight of its garden.	Маленький белый домик, который занимал Биндинг, стоял в саду. Уже сгустились сумерки.
On the lawn stood a bird bath into which water was splashing.	Среди газона был устроен бассейн для птиц, в нем плескалась вода.
Jonquils and tulips were in bloom in front of the lilac, bushes and under the birch trees stood the marble statue of a girl.	Возле кустов сирени цвели нарциссы и тюльпаны, а под березами белела мраморная фигура девушки.
The housekeeper opened the door.	Экономка открыла дверь.
She was a gray-haired woman, wearing a large white apron.	Это была уже седая женщина в широком белом фартуке.
"You are Herr Graeber, are you not?"	-Вы ведь господин Гребер? Да?
"Yes."	-Да.
"The Commander is not here.	- Господина крейслейтера нет дома.
He had to attend an in> portant Party meeting.	Ему пришлось поехать на очень важное собрание.
But he left a message for you."	Но он оставил вам записку.
Graeber followed her into the house with its antlers and paintings.	Гребер последовал за нею в дом с оленьими рогами и картинами.
The Rubens shone of itself in the twilight.	Полотно Рубенса, казалось, светилось в полумраке.
On the copper smoking stand stood a bottle already wrapped.	На медном курительном столике стояла бутылка, завернутая в бумагу.
Beside it lay a letter.	Рядом лежало письмо.
Alfons wrote that he had not been able to find out much so far; but Graeber's parents had not been reported as dead or wounded anywhere in the city.	Альфонс сообщал, что ему пока удалось узнать немногое; но родители Эрнста нигде в городских списках не значатся как убитые или раненые.
Probably they had been evacuated or had moved.	Вернее всего, их эвакуировали, или они сами уехали.
Graeber could come again tomorrow.	Пусть Гребер к нему завтра опять зайдет.
The vodka was for him to use tonight to celebrate the fact that he was far from Russia.	А водку пусть выпьет сегодня вечером, хотя бы в честь того, что он так далеко от России.
He put the bottle and the letter into his pocket.	Гребер сунул в карман и письмо, и бутылку.
Frau Kleinen had remained in the doorway.	Экономка остановилась на пороге.
"The Commander sends his warmest greetings."	- Г осподин крейслейтер просил передать сердечный привет.

"Give him mine too.	-И от меня, пожалуйста, передайте.
Tell him I'll be back tomorrow.	Скажите, что завтра я зайду.
And many thanks for the bottle.	И большое спасибо ему за бутылку.
I can use it."	Она мне очень пригодится.
Frau Kleinen smiled.	Женщина по-матерински улыбнулась.
"He will be pleased.	- Он будет очень рад.
He is. such a kind man."	Уж такой хороший человек.
Graeber walked back through the garden.	Гребер прошел опять через сад.
A kind man, he thought.	"Хороший человек, - думал он.
But had Alfons been kind to Burmeister, their mathematics teacher, whom he had sent to the concentration camp?	- Но был ли он хорошим по отношению к учителю математики Бурмейстеру, которого он засадил в концлагерь?
Probably everyone was a kind person for somebody. And, for somebody else, the opposite.	Вероятно, каждый человек для одного бывает хорош, а для другого - плох".
He felt for the note and the bottle.	Он нащупал бутылку и письмо.
To celebrate, he thought.	Выпить?
What?	Но за что?
The hope that his parents were not dead?	За надежду, что его родители уцелели?
And with whom?	С кем выпить?
With the men in Room Forty-eight at the barracks?	С обитателями сорок восьмого номера в казарме?
He stared into the twilight that had grown bluer and deeper.	Он посмотрел перед собой. Синий цвет сумерек стал глубже и гуще.
He might take the bottle to Elisabeth Kruse, he thought.	Разве пойти с этой бутылкой к Элизабет Крузе?
She could use it as well as he could.	Водка пригодится ей так же, как и ему.
For himself he still had the armagnac.	Для себя у него еще остался арманьяк.
The woman with the blurry face opened the door.	Ему открыла женщина со стертым лицом.
"I'd like to see Fr?ulein Kruse," Graeber said determinedly and tried to pass her.	- Мне нужно видеть фрейлейн Крузе, - сказал он решительно и хотел пройти мимо нее в квартиру.
She did not move from the doorway.	Но она держала дверь.
"Fr?ulein Kruse is not in," she replied.	- Фрейлейн Крузе нет дома, - ответила женщина.
"You ought to know that."	- Вы должны бы знать!
"What do you mean I ought to know that?"	- Почему это я должен знать?
"Didn't she tell you?"	- Разве она вам ничего не сказала?
"I forgot.	- Я забыл.
When will she be back?"	Когда же она вернется?
At seven."	- В семь.

Graeber had not reckoned on Elisabeth's being out.	Гребер не подумал о том, что может не застать Элизабет.
He debated where to leave the vodka; but who knew what this informer would make of it?	И он колебался, оставить ему здесь водку или нет: но кто знает, что сделает доносчица.
Perhaps she would even drink it herself.	Может быть, даже сама ее выпьет.
"All right, I'll come back then," he said.	- Ладно, я тогда еще зайду, - сказал он.
He stood in the street'outside and looked at his watch.	На улице Гребер остановился в нерешительности. Он посмотрел на часы.
It was a little before six.	Было около шести.
The evening once more lay long and dark before him.	Он представил себе, что его опять ждет длинный, темный вечер.
"Don't forget that you're on furlough," Reuter, had said.	"Не забудь, что ты в отпуску", - сказал ему Рейтер.
He had not forgotten; but that by itself did not help much.	Он и не забывал, но одного сознания недостаточно.
He went to the Karlsplatz and sat down on a bench in the square.	Он пошел на Карлсплац и уселся в сквере на скамейке.
The air raid shelter crouched there massively like a monstrous toad.	Перед ним лежала массивная глыба бомбоубежища, она напоминала чудовищную жабу.
Cautious people were slipping into it like shadows.	Предусмотрительные люди исчезали в нем, как тени.
Darkness welled up out of the bushes and drowned the last light.	Из кустов наплывала темнота и топила последние отблески света.
Graeber sat quietly on the bench.	Неподвижно сидел Гребер на скамейке.
An hour earlier he had not thought of seeing Elisabeth again.	Еще час назад он и не думал о том, чтобы опять увидеться с Элизабет.
If he had found her at home he would probably have given her the vodka and gone away, he thought.	Если бы их встреча состоялась, он, вероятно, отдал бы ей водку и ушел.
But now that he had not found her he was waiting impatiently for seven o'clock.	Но сейчас, когда они не встретились, он с нетерпением ждал семи часов.
Elisabeth opened the door herself.	Элизабет сама открыла ему.
"I wasn't prepared for you," he said in surprise.	- Вот уж не думал, что отопрешь ты, - сказал он удивленно.
"I was expecting the dragon that guards your gate."	- Я ждал дракона, стерегущего вход.
"Frau Lieser isn't here.	- Фрау Лизер нет дома.
She went to a meeting of the National Socialist Women's Auxiliary."	Она ушла на собрание союза женщин.
"The flat-foot brigade.	- А-а... Бригада плоскостопых!
Of course!	Ну конечно!
That's where she belongs."	Без нее там не обойдутся.

Graeber looked around.	- Гребер посмотрел вокруг.
"The minute she leaves it looks different here."	- И у прихожей совсем другой вид, когда ее нет.
"It looks different because now the light is on in the vestibule," Elisabeth replied.	- У прихожей другой вид потому, что теперь она освещена, - возразила Элизабет.
"I turn it on wherever she leaves."	- Как только эта женщина уходит, я включаю свет.
"And when she's here?"	- А когда она дома?
"When she's here we're thrifty.	- Когда она дома, мы экономим.
That's patriotic.	Это патриотично.
We sit in the dark."	Надо сидеть в темноте.
"That checks," Graeber said.	- Правильно, - сказал Гребер.
"That's where they like us to be."	- Тогда мы им милее всего.
He pulled the bottle out of his pocket.	- Он вытащил бутылку из кармана.
"Here's some vodka I brought you.	- Я тебе тут водки принес.
It comes from the cellar of an S.A. commander. A present from a schoolmate."	Из винного погреба некоего крейслейтера.
Elisabeth looked at him.	Элизабет посмотрела на него.
"Have you that sort of schoolmate?"	- Разве у тебя есть такие школьные товарищи?
"Yes. Just as you have a boarder you didn't choose."	- Да, так же, как у тебя принудительно вселенные соседи.
She smiled and took the bottle.	Она улыбнулась и взяла бутылку.
"I must see whether there's a corkscrew anywhere."	- Сейчас я поищу, нет ли где-нибудь штопора.
She walked ahead of him into the kitchen.	Она пошла в кухню, он за ней.
He saw that she was wearing a black sweater and a tight black skirt.	На ней был черный джемпер и узкая черная юбка.
Her hair was tied together at the nape of her neck with a thick, lustrous band of red wool.	Волосы она стянула на затылке толстой ярко-красной шерстинкой.
She had straight, strong shoulders and narrow hips.	У нее были прямые сильные плечи и узкие бедра.
"I can't find a corkscrew," she said, closing the drawers.	- Никак штопора не найду, - сказала она, задвигая ящики буфета.
"Apparently Frau Lieser doesn't drink."	- Фрау Лизер, должно быть, не пьет.
"She looks as though she did nothing else.	- По ее виду я бы этого не сказал.
But we don't need a corkscrew."	Да мы обойдемся и без штопора.
Graeber took the bottle, knocked the varnish off its neck and struck it twice sharply against his thigh.	Г ребер взял бутылку, отбил от горлышка сургуч и два раза легонько ударил ее донышком о свое бедро.
The cork popped out.	Пробка выскочила.
"That's the way we do it in the army," he explained.	- Вот как откупоривают солдаты, - заявил он.
"Have you glasses?	- Рюмки у тебя есть?

Or shall we drink out of the bottle?"	Или придется пить из горлышка?
"I have glasses in my room.	- У меня в комнате есть рюмки.
Come."	Пойдем.
Graeber followed her.	Гребер последовал за ней.
He was suddenly glad that he had come.	Теперь он был рад, что пришел.
He had been afraid he would have to spend another evening sitting around by himself.	Он уже боялся, что опять придется просидеть весь вечер в одиночестве.
Elisabeth took two thin wine glasses from a break-front with books in it that stood against the wall.	Элизабет сняла две рюмки тонкого стекла с книжной полки, стоявшей у стены.
Graeber glanced around. The room looked different today.	Гребер окинул взглядом комнату и не узнал ее.
It contained a bed, a couple of armchairs covered in green, the books, and a Biedermeier desk; their effect was old-fashioned and peaceful.	Кровать, несколько кресел в зеленых чехлах, книжные полки, письменный стол в стиле бидерманер - от всего этого веяло миром и старомодностью.
In his memory it had been more disorderly and wild.	В прошлый раз комната произвела на него другое впечатление - чего-то более беспорядочного и хаотического.
It must have been the noise of the sirens, he thought.	"Вероятно оттого, что завыли сирены", - решил он.
Noise confused everything.	Этот шум все смешал.
Elisabeth, too, looked different today from the way she had then.	И Элизабет казалась иной, чем тогда.
Different, but not old-fashioned and not peaceful.	Другой, но не мирной и старомодной.
She turned around.	Она обернулась.
"How long is it really since we saw each other?"	- Сколько же времени прошло с тех пор, как мы виделись?
"A hundred years.	- Сто лет.
At that time we were children and there was no war."	Тогда мы были детьми и не было войны.
"And now?"	- А теперь?
"Now we're old without the experience of age.	- Теперь мы - старики, но без опыта старости.
Old and cynical and-without faith and sometimes sad.	Мы стары, циничны, ни во что не верим, а порой грустим!
Not often sad."	Хоть и не часто.
She looked at him. "Is that true?"	Она взглянула на него: - Это правда?
"No.	- Нет.
But what is?	А, что правда?
Do you know?"	Ты знаешь?
Elisabeth shook her head.	Элизабет покачала головой.

"Does something always have to be true?"	- Разве всегда что-нибудь должно быть правдой? -спросила она, помолчав.
"Probably not.	- Не обязательно.
Why?"	Почему?
"I don't know.	- Не знаю.
But perhaps we'd have fewer wars if everyone wasn't so eager to convince someone else of his own particular truth."	Но если бы каждый не старался непременно убедить другого в своей правде, люди, может быть, реже воевали бы.
Graeber smiled.	Гребер улыбнулся.
The way she said it sounded odd.	Как странно она это сказала.
"Tolerance," he said.	- Ну да, терпимость, - ответил он.
"That's what's lacking, isn't it?"	- Вот чего нам не хватает, верно?
Elisabeth nodded.	Элизабет кивнула.
He took the glasses and filled them.	Он взял рюмки и налил их до краев.
"We'll drink to that.	- За это мы и выпьем.
The commander who gave me this bottle certainly didn't have anything like that in mind. But we'll do it for that very reason."	Крейслейтер, который дал мне эту бутылку, был, наверное, весьма далек, от таких мыслей, но тем более мы должны выпить за это.
He emptied his glass.	Он выпил до дна.
"Will you have another?" he asked.	- Еще налить? - спросил он девушку.
Elisabeth shook herself briefly.	Элизабет встряхнулась.
"Yes," she said then.	- Да, - сказала она, помолчав.
He poured and placed the bottle on the table.	Он налил ей и поставил бутылку на стол.
The vodka was sharp and clear and clean.	Водка была крепкая, прозрачная, чистая.
Elisabeth put her glass down.	Элизабет выпила.
"Come," she said.	- Пойдем, - сказала она.
"I'll show you an example of tolerance."	- Я сейчас продемонстрирую тебе образец терпимости.
She led him through the vestibule and pushed open a door.	Она повела его через прихожую и открыла какую-то дверь.
"In her hurry Frau Lieser forgot to lock up.	- Фрау Лизер забыла в спешке запереть.
Take a look at her room.	Взгляни-ка на ее комнату.
It's no betrayal of confidence.	Это не обман доверия.
She searches mine all the time when I'm out."	Она каждый раз обшаривает мою, как только я ухожу.
Part of the room was furnished in the ordinary way.	Часть комнаты была обставлена самой обыкновенной мебелью.

But on the wall opposite the window, in a massive frame, hung a large colored portrait of Hitler decked with wreaths of evergreen and oak leaves.	Но на стене против окна висел в широченной раме портрет Г итлера в красках, обрамленный еловыми ветками и венком из дубовых листьев.
On a table under it a deluxe edition of Mein Kampf, bound in black leather and stamped with a gold swastika, lay on top of a huge swastika flag.	А на столе под ним, на развернутом нацистском флаге лежало роскошное, переплетенное в черную кожу с тисненой золотом свастикой издание "Мейн кампф".
On either side stood silver candlesticks with photographs of the Fuehrer beside them-one with his sheep dog in Berchtesgaden and another that showed a little girl in a white dress handing him flowers.	По обе стороны стояли серебряные подсвечники с восковыми свечами и две фотокарточки фюрера: на одной - он с овчаркой в Берхтесгадене, на другой - девочка в белом платье подносит ему цветы.
Honor-daggers and Party badges completed the exhibit.	Все это завершалось почетными кинжалами и партийными значками.
Graeber was not especially surprised.	Гребер был не слишком удивлен.
He had often seen similar things. The cult of a dictator easily turned into a religion.	Он уже не раз видел такие алтари: культ диктатора легко превращался в религию.
"Does she write her denunciations here?" he asked.	- Она здесь и пишет свои доносы? - спросил он.
"No, she writes them over there, at my father's desk."	- Нет, вон там, за письменным столом моего отца.
Graeber looked at the desk.	Гребер взглянул на письменный стол.
It was old-fashioned, with a high back and a roll top.	Это был старинный секретер с полками и подвижной крышкой.
"It's always locked," Elisabeth said.	- Никак не отопру, - сказала Элизабет.
"You can't get into it.	- Ничего не выходит.
I've tried several times."	Уже сколько раз пыталась.
"Did she denounce your father?"	- Это она донесла на твоего отца?
"I don't know for sure.	- Точно не могу сказать. Его увезли, и он как в воду канул.
She was already living here with her child at that time. She had only one room.	Она уже тогда жила здесь со своим ребенком, но занимала только одну комнату.
After my father was taken away she got the two that belonged to him as well."	А когда отца забрали, ей отдали в придачу еще его две.
Graeber turned toward her.	Гребер обернулся.
"Do you mean she might have done it for that reason?"	- Ты думаешь, она ради этого и донесла?
"Why not?	- А почему бы и нет?
It often takes even less reason than that."	Иногда люди и не из-за того еще идут на донос.
"That's true.	- Разумеется.
But from the altar here it looks as though the woman is one of the crazy fanatics of the flat-foot brigade."	Но, судя по алтарю, можно думать, что твоя соседка принадлежит к фанатичкам из бригады плоскостопых.

"Ernst," Elisabeth said bitterly, "do you really believe that fanaticism can never go hand in hand with personal advantage?"	- Неужели ты считаешь, Эрнст, - с горечью сказала Элизабет, - что фанатизм не может идти рука об руку с жаждой личной выгоды?
"No.	- Может.
As a matter of fact it often does.	И даже очень часто.
Strange that one keeps forgetting that!	Странно, что об этом постоянно забывают!
There are platitudes you learn somewhere or other and go on using without thinking about them.	Есть пошлости, которые случайно западут в голову, и их, не задумываясь, повторяешь.
The world is not divided into compartments with labels.	Мир не поделен на полки с этикетками.
And human beings even less.	А человек - тем более.
Very likely this poisonous reptile loves her child, her husband, flowers, and everything noble in existence.	Вероятно, эта гадюка любит своего детеныша, своего мужа, цветы и восхищается всякими благородными сентенциями.
Did she know something against your father or did she invent the whole thing?"	Она знала что-нибудь о твоем отце, или в доносе все выдумано?
"My father was good-natured and careless and had been under suspicion for a long time.	- Отец добродушен и неосторожен, он, вероятно, давно был на подозрении.
Not everyone can keep quiet when he has to listen to Party speeches all day long in his own home."	Не каждый в силах молчать, когда с утра до ночи слышишь в собственной квартире национал-социалистские декларации.
"Do you know what he might have said?"	- А ты представляешь себе, что он мог сказать?
Elisabeth shrugged her shoulders.	Элизабет пожала плечами.
"He didn't believe that Germany would win the war."	- Он уже не верил, что Германия выиграет войну.
"There are many now who do not believe that."	- В это многие уже не верят.
"You, too?"	- И ты тоже?
"I, too.	-И я тоже.
And now let's get out of here.	А теперь давай-ка уйдем отсюда.
Otherwise that she-devil will catch you and who knows what she'll do then!"	Не то эта ведьма еще застукает тебя; кто знает, что она тогда может натворить!
Elisabeth gave a quick smile.	Элизабет усмехнулась.
"She won't catch us.	- Не застукает.
I bolted the door to the corridor.	Я заперла дверь на задвижку.
She can't get in."	Она не сможет войти.
She went to the door and pushed back the bolt.	Девушка подошла к двери и отодвинула задвижку.
Thank God, Graeber thought.	"Слава богу, - подумал Гребер.
Even if she is a martyr at least she plays the part cautiously and without many scruples.	- Если она и мученица, то хоть осторожная и не слишком щепетильная".

"It smells like a cemetery here," he said. "It must be those damn wilted oak leaves.	- Здесь пахнет склепом, - сказал он, - наверно, от этих протухших листьев. Они совсем завяли.
Come, let's have something to drink."	Пойдем выпьем.
He filled the glasses.	Он снова наполнил рюмки.
"Now I know why we feel old," he said.	- Теперь я знаю, почему мы себе кажемся стариками, - заметил он.
"It's because we've seen too much filth.	- Оттого, что мы видели слишком много мерзости.
Filth stirred up by people who are older than we and ought to be wiser."	Мерзости, которую разворошили люди старше нас, а им следовало быть разумнее.
"I don't feel old," Elisabeth replied.	-Я не чувствую себя старой, - возразила Элизабет.
He looked at her.	Он посмотрел на нее.
She looked anything but old.	Да, ее меньше всего назовешь старухой.
"Be glad of it," he answered.	- Что ж, тем лучше, - отозвался он.
"I feel imprisoned," she said.	- Я только чувствую себя как в тюрьме, -продолжала она.
"That's worse than feeling old."	- А это похуже старости.
Graeber sat down in one of the Biedermeier chairs.	Гребер сел в одно из старинных кресел.
"Who can be sure that woman won't denounce you too?" he said.	- А вдруг эта баба донесет и на тебя, - сказал он.
"Perhaps she wants the whole apartment for herself.	- Может быть, она не прочь забрать себе всю квартиру?
Why do you wait for that to happen?	Зачем тебе дожидаться этого? Переезжай отсюда.
There's no justice for you, you know that."	Ведь у таких, как ты, нет прав!
"Yes, I know that."	- Да, знаю.
Elisabeth suddenly appeared headstrong and helpless.	- В ней чувствовалось и упрямство, и беспомощность.
"It's like a superstition," she replied hurriedly and tormentedly like someone who has given herself the same answer a hundred times.	- Это прямо суеверие какое-то, - продолжала Элизабет поспешно и с тоской, точно она уже сотни раз повторяла себе то же самое.
"As long as I'm here I believe that my father will come back.	- Но пока я здесь, я верю, что отец вернется.
If I went away it would be like abandoning him.	А если я уеду, то как будто покину его.
Don't you understand that?"	Ты понимаешь это чувство?
"One doesn't have to understand it.	-Тут нечего понимать.
One acts on it, and that's the end of it.	Таким чувствам просто подчиняешься. И все.
Even if it's unreasonable."	Даже если считаешь их бессмысленными.
"Good."	- Ну, ладно.
She picked up her glass and emptied it.	Она взяла рюмку и выпила.
Outside there was the rattling of a key.	В прихожей заскрежетал ключ.

"There she is," Graeber said.	- Явилась, - сказал Гребер.
' That was close.	- И как раз вовремя.
The meeting doesn't seem to have lasted long."	Собрание продолжалось, видно, недолго.
They listened to the steps in the vestibule.	Они прислушивались к шагам в прихожей.
Graeber glanced at the gramophone.	Гребер взглянул на патефон.
"Haven't you anything but marches?" he asked.	- У тебя только марши? - спросил он.
"Yes.	- Не только.
But marches are loud.	Но марши громче всего.
And sometimes when the silence screams you have to drown it out with the loudest thing you have."	А иной раз, когда тишина кричит, приходится заглушать ее самым громким, что у тебя есть.
Graeber looked at her.	Гребер посмотрел на девушку.
"Nice conversations we have!	- Ну и разговорчики мы ведем!
At school they used to tell us that youth was the romantic time of life."	А в школе нам постоянно твердили, будто молодость - самое романтичное время жизни.
Elisabeth laughed.	Элизабет рассмеялась.
In the vestibule something fell to the floor. Frau Lieser swore.	В прихожей что-то упало, фрау Лизер выругалась.
Then the door slammed.	Затем хлопнула дверь.
"I left the light on," Elisabeth whispered.	- Я оставила свет, - шепнула Элизабет.
"Come, let's get out of here.	- Давай уйдем отсюда.
Sometimes I just can't stand it.	Иногда я просто не в силах сидеть здесь.
And let's talk about something else."	И давай говорить о другом.
"Where shall we go?" Graeber asked when they were outside.	- Куда же мы пойдем? - спросил Гребер, когда они очутились на улице.
"I don't know.	- Не знаю.
Anywhere."	Куда глаза глядят.
"Isn't there a caf? in the neighborhood? Or a tavern or a bar?"	- Нет ли тут поблизости какого-нибудь кафе, пивной или бара?
"I don't want to go indoors again right away.	- Ведь это опять сидеть в темноте. А я не хочу.
Let's just walk."	Давай лучше пройдемся.
"Good."	- Хорошо.
The streets were empty and the city was dark and quiet.	Улицы были пустынны. Город тих и темен.
They walked along Marienstrasse, across Karlsplatz, and then over the river into the old city.	Они двинулись по Мариенштрассе, потом через Карлсплац и на ту сторону реки в Старый Город.
After a while it became unreal, as though all life had vanished and they were the last human beings.	Спустя некоторое время им стало казаться, что они блуждают в каком-то призрачном мире, что все живое умерло и они - последние люди на земле.

They walked past houses and apartment buildings but when they peered into the windows in the hope of seeing rooms with chairs, tables, evidences of life, they saw nothing but the reflection of the moonlight in the panes and behind them the black curtains or the paper coverings of blackout screens.	Они шли мимо домов и квартир, но когда заглядывали в окна, то вместо комнат, стульев, столов - этих свидетелей жизни, - их взоры встречали только отблески лунного света на стеклах, а за ними - плотный мрак черных занавесей или черной бумаги.
It was as though the whole city were in mourning, an endless morgue shrouded in black, with coffined homes, a single wake.	Чудилось, будто весь город - это бесконечный морг, будто он весь в трауре, с квартирами-гробами - непрерывная траурная процессия.
"What's going on?" Graeber asked..	- Что случилось? - спросил Гребер.
"Where is everyone?	- Куда подевались люди?
Tonight it's even quieter than usual."	Сегодня еще пустыннее, чем обычно.
"Probably they're sitting in their homes.	- Вероятно, все сидят по домам.
We haven't had a raid for a.couple of days. So they don't dare come out now.	У нас уже несколько дней не было бомбежек, и население не решается выходить.
They're waiting for the next one. It's always that way.	Оно ждет очередного налета.
It's only directly after a raid that there are more people out in the streets."	Так всегда бывает, только после налета люди решаются ненадолго выходить на улицу.
"There's already a routine even about that, eh?"	- И тут уж образовались свои привычки?
"Yes.	-Да.
Isn't it the same with you at the front?"	А разве у вас на фронте их нет?
"Yes."	- Есть.
They walked through a street that lay in ruins.	Они проходили по улице, где не было ни одного уцелевшего здания.
Shreds of cloud drifted across the sky making the light tremulous. In the ruins shadows darted out and withdrew like moon-shy sea monsters.	Сквозь волокнистые облака просачивался неверный лунный свет, и в развалинах шевелились какие-то тени, словно фантастические спруты, убегающие от луны.
Then they heard the tinkle of china.	Вдруг они услышали стук посуды.
"Thank God!" Graeber said.	- Слава богу! - сказал Гребер.
"There's someone eating. Or drinking coffee.	- Тут есть люди, которые едят или пьют кофе.
Anyway alive,"	Они хоть живы.
"Probably they're drinking coffee.	- Вероятно, они пьют кофе.
They distributed some today.	Сегодня выдавали кофе.
Good, as a matter of fact.	И даже настоящий.
Bomb coffee."	Бомбежный кофе.
"Bomb coffee?"	- Бомбежный?
"Yes, bomb coffee or ruins coffee.	- Ну да. Бомбежный или налетный кофе.
That's what they call it.	Так его прозвали.

It's an extra ration that's issued after heavy bombings.	Это добавок, который мы получаем в экстренных случаях, после особенно тяжелых бомбежек.
Sometimes there's sugar, too, or chocolate, or a package of cigarettes."	Иногда выдают сахар, или шоколад, или по пачке сигарет.
"That's the way it is in the field.	- Как на передовой.
There you get schnapps or tobacco before an offensive.	Там перед наступлением дают водку и табак.
Rather ridiculous, isn't it?	В сущности, это просто смешно, правда?
Two hundred grams of coffee for one hour's fear of death."	Двести граммов кофе за один час смертельного страха.
"One hundred grams."	- Сто граммов.
They walked on.	Они продолжали свой путь.
After a while Graeber stopped.	Через некоторое время Гребер остановился.
"Elisabeth, this is even grimmer than sitting at home. Let's go somewhere and have a" drink.	- Знаешь, Элизабет, ходить по улицам еще мучительнее, чем сидеть дома.
I should have brought along the vodka.	Напрасно мы не взяли с собой водку.
I need a schnapps.	Мне необходимо подбодрить себя.
You too.	И тебе тоже.
Where's a place around here?"	Где тут пивная?
"I don't want to go to a bar.	- Не пойду я в пивную.
You feel as shut in there as though you were in a cellar.	Там как в бомбоубежище.
Everything's blacked out and all the windows are covered."	Все затемнено и окна занавешены.
"Then let's walk up to the barracks.	- Тогда дойдем до моей казармы.
I still have a bottle there.	У меня есть еще бутылка.
I'll fetch it and we can have a drink in the open."	Я поднимусь наверх и возьму. Мы ее разопьем под открытым небом.
"Good."	- Хорошо.
Through the stillness they heard the rattling of a wagon. Almost immediately they saw a horse galloping toward them.	Вдруг тишину нарушил стук колес, и они увидели лошадь, несшуюся галопом.
Restive, shying at the shadows, its wild eyes and distended nostrils gave it a ghostly look in the pale light.	Пугаясь теней, лошадь то и дело шарахалась в сторону, глаза у нее были полны ужаса, широкие ноздри раздувались. В тусклом свете она казалась призраком.
The driver was pulling on the reins.	Правивший дернул вожжи.
The horse reared.	Лошадь взвилась на дыбы.
Foam flew from its mouth.	Клочья пены слетали с ее губ.

They had to climb onto the ruins at the side of the street to let it by.	Греберу и его спутнице пришлось взобраться на развалины, чтобы пропустить ее.
With a swift movement Elisabeth sprang just high enough to let the horse pass without touching her; she bent over and for a moment it looked as though she were about to swing herself onto the snorting animal and gallop away. Then she was once more standing alone against the empty expanse of the disordered sky.	Элизабет вспрыгнула на какую-то стену, иначе лошадь задела бы ее; на миг Греберу представилось, что она хочет вскочить на эту храпящую лошадь и вместе с ней ускакать; но лошадь промчалась, а девушка продолжала стоять, выделяясь на фоне огромного и пустого, взволнованного неба.
"You looked as though you were going to jump on his back and ride away." Graeber said.	- У тебя был такой вид, точно ты сейчас сядешь на этого коня и умчишься, - заметил Гребер.
"If one only could!	- Если б можно было!
But where to?	Но куда?
The war is everywhere."	Ведь война везде!
"That's true!	- Это правда.
Everywhere.	Везде.
Even in the countries of perpetual peace-in the South Seas, and in the Indies.	Даже в странах вечного мира - в Океании и Индии.
We couldn't escape it anywhere."	От нее никуда не уйдешь.
They came to the barracks.	Они подошли к казарме.
"Wait here, Elisabeth.	- Жди меня тут, Элизабет.
I'll get the schnapps.	Я схожу за водкой.
It won't take long."	Это недолго.
Graeber walked across the barracks courtyard and up the echoing steps to Room Forty-eight.	Гребер прошел через двор казармы и поднялся по гулкой лестнице в сорок восьмой номер.
The place was shaking with the snores of half its inmates.	Комната сотрясалась от мощного храпа - добрая половина ее обитателей спала.
Above the table a shaded light was burning.	Над столом горела затемненная лампочка.
The card players were still up.	Игроки в скат еще бодрствовали.
Reuter was sitting beside them reading.	Рейтер сидел подле них и читал.
"Where's Boettcher?" Graeber asked.	-Где Бэтхер? - спросил Гребер.
Reuter closed his book with a bang.	Рейтер захлопнул книгу.
"He left word for you that he had found nothing.	- Он велел передать тебе, что сегодня у него сплошные неудачи.
He ran his bicycle into a wall and broke it.	Он налетел на какую-то стену и сломал велосипед.
It's the old story-misfortune breeds misfortune.	Знаешь поговорку: беда никогда не приходит одна.
Tomorrow he's got to go off on foot again.	Завтра ему опять шагать на своих на двоих.
And so tonight he's sitting in a tavern consoling himself.	Поэтому он сегодня вечером засел в пивной и утешается.

What's happened to you?	А с тобой что приключилось?
You look a little pale around the gills."	На тебе лица нет.
"Nothing.	- Ничего не приключилось.
I'm going out again right away.	Я сейчас опять ухожу.
Just wanted to get something."	Мне только нужно взять кое-что.
Graeber felt around in his knapsack.	Гребер стал шарить в своем ранце.
He had brought a bottle of Geneva and a bottle of cognac from Russia.	Он привез бутылку джина и бутылку водки.
In addition he still had Binding's armagnac.	Да у него еще был арманьяк Биндинга.
"Take the cognac or the armagnac," Reuter said.	- Возьми джин или арманьяк, - сказал Рейтер.
' The vodka isn't there any more."	- Водки уже нет.
"How come?"	- Как нет?
"We drank it.	- А мы выпили ее.
You might have donated it voluntarily.	Тебе следовало добровольно ее пожертвовать.
Anyone who comes from Russia had no business acting like a capitalist.	Приехал из России, так нечего вести себя как капиталист.
He ought to have some consideration for his comrades.	Надо и с товарищами поделиться!
It was good vodka."	Отличная была водка.
Graeber got out the two bottles that were still there.	Гребер вытащил из ранца оставшиеся две бутылки.
He put the armagnac in his pocket and gave the Geneva to Reuter.	Арманьяк он сунул в карман, а джин отдал Рейтеру.
"You're right.	-Ты прав.
Here, take this as medicine for your gout.	На, возьми, это помогает от подагры.
And don't act like a capitalist yourself.	Но не будь и ты капиталистом.
Give the others some."	Поделись с другими.
"Merci!"	- Мерси!
Reuter hobbled to his locker and got out a corkscrew.	- Рейтер заковылял к своему вещевому шкафчику и достал штопор.
"I assume you're planning the most primitive form of seduction," he said. "Seduction with the aid of intoxicating beverages.	- Полагаю, что ты намерен прибегнуть к самому примитивному способу обольщения, а именно, - с помощью опьяняющих напитков.
In such cases one usually forgets to draw the cork beforehand.	В таких случаях обычно забывают откупорить бутылку.
With a broken-necked bottle it's awfully easy to slash your mug to ribbons in the excitement.	А если отбить горлышко, в волнении можно легко порезать себе морду.
Here, be a man of foresight."	На, будь предусмотрительным кавалером!
"Go to hell!	- Иди к черту!

The bottle's open."	Бутылка откупорена.
Reuter opened the Geneva.	Рейтер откупорил джин.
"How did you come to get Holland gin in Russia?"	- Как это ты раздобыл в России голландскую водку?
"I bought it.	- Купил.
Any more questions?"	Есть еще вопросы?
Reuter grinned.	Рейтер усмехнулся.
"None.	- Нет.
Run along with your armagnac, you primitive Casanova.	Проваливай со своим арманьяком, ты, юный Казанова.
And don't be ashamed.	А главное, не стесняйся.
There are mitigating circumstances. Lack of time.	Ведь у тебя есть смягчающие вину обстоятельства: нехватка времени.
Leave is short and war is long."	Отпуск короток, а война долгая.
Feldmann sat up in bed.	Фельдман поднялся и сел на своей кровати.
"Do you need anything, Graeber?	- Может, тебе нужен презерватив, Гребер?
There are some things in my wallet.	У меня в бумажнике есть несколько штук.
I don't need them. He who sleeps doesn't get syphilis."	Мне они не нужны: тот, кто спит, сифилиса не подцепит.
"That's not so certain," Reuter remarked.	- Ну, это как сказать, - возразил Рейтер.
"There's said to be a kind of simon-pure infection.	- Говорят, и здесь может произойти нечто вроде непорочного зачатия.
But our Graeber here is a nature boy.	Но у Гребера натура неиспорченная.
An Aryan stud with twelve thoroughbred ancestors.	Он племенной ариец с двенадцатью чистокровными предками.
In a case like his prophylactics are a crime against the fatherland."	И уж тут презервативы - преступление против отечества.
Graeber opened the armagnac, took a swallow and put it back in his pocket.	Гребер откупорил арманьяк, сделал глоток и снова сунул бутылку в карман.
"You're all damned romantics," he said.	- Романтики окаянные, - сказал он.
"Why don't, you worry about your own affairs?"	- Чем в чужие дела нос совать, лучше займитесь своими собственными.
Reuter dismissed him with a wave of his hand.	Рейтер помахал ему.
"Go in peace, my son.	- Иди с миром, сын мой!
Forget the manual of arms and try to be a human being!	Забудь про строевой устав и попытайся быть человеком.
It's easier to die than to live. Especially for one of you-the heroic youth and flower of the nation!"	Умереть проще, чем жить - особенно для вас, героическая молодежь и цвет нации!
Graeber put a package of cigarettes and a tumbler in his pocket.	Гребер прихватил еще пачку сигарет и стакан.

On his way out he saw that Rummel was still winning at the card players' table.	Уже уходя, он заметил, что Руммель продолжает выигрывать.
A pile of money lay in front of him.	Перед ним лежала груда денег.
His face was expressionless; but now he was sweating in bright drops.	Лицо его оставалось бесстрастным; но теперь по нему светлыми каплями струился пот.
The barracks stairs were deserted; it was after taps.	Лестницы казармы были безлюдны, как обычно после вечерней зори.
The corridors re-echoed to Graeber's steps.	Гребер шел по коридорам, стены гулко отбрасывали эхо его шагов.
He walked across the wide square.	Потом он пересек широкий плац.
Elisabeth was no longer at the gate.	Элизабет у ворот уже не было.
She's gone away, he thought.	"Она ушла", - решил Гребер.
He had almost expected it.	Он почти предвидел это.
Why should she wait for him anyway?	Да и ради чего она будет ждать его?
"The lady's standing over there," the sentry said.	- Дамочка твоя вон там, - сказал часовой.
"How does a doughfoot like you come to have a girl like that?	- Как это ты, шляпа, заполучил такую девушку?
That is something for officers."	Этакие птички - специально для офицеров.
Graeber saw Elisabeth now.	Теперь и Гребер увидел Элизабет.
She was leaning against the wall.	Она стояла, прислонясь к стене.
He tapped the sentry on the shoulder.	Он похлопал часового по плечу.
"It's a new regulation, my son.	- Есть новое постановление, сынок.
You get that instead of a medal when you've been at the front for four years.	Таких краль выдают теперь вместо ордена, если ты пробыл на фронте четыре года.
All generals' daughters.	И все - генеральские дочки.
Better hurry up and report for front-line service right away, you mooncalf.	Поди доложись по начальству, недоносок!
Don't you know you're not allowed to talk on duty?"	Разве ты не знаешь, что часовому на посту разговаривать не положено?
He walked across to Elisabeth.	Гребер направился к Элизабет.
"Mooncalf yourself," said the sentry lamely from behind.	- Сам недоносок, - бросил ему вслед часовой, впрочем, несколько озадаченный.
They found a bench on a rise behind the barracks.	На холме за казармой они нашли скамью.
It stood between a pair of chestnut trees and from it one could look out over the whole city.	Она стояла под каштанами, и оттуда был виден весь город.
No light showed anywhere.	Нигде ни огонька.
Only the river glinted in the moon.	Только воды реки мерцали в лучах месяца.
Graeber opened the bottle and filled the tumbler halfway.	Гребер вынул пробку и налил стакан до половины.

The armagnac shimmered in it like liquid amber.	Арманьяк поблескивал в нем, точно жидкий янтарь.
He offered it to Elisabeth.	Он протянул стакан Элизабет:
"Drink it down," he said.	- Выпей все, - сказал он.
She took a' swallow and gave the glass back.	Она сделала только глоток.
"Drink it down," he said.	- Нет, выпей все, - повторил он.
"This is an evening for it.	- Уж сегодня такой вечер.
Drink to anything you want, to this damnable life of ours, or to the fact that we are still alive-but drink it.	Выпей за что-нибудь, ну хоть за нашу треклятую жизнь или за то, что мы еще живы. Главное -выпей!
We need it, after the dead city.	Нам необходимо выпить, ведь мы прошли через мертвый город.
Today we seem to need it badly."	Да и вообще это сегодня необходимо.
"All right.	- Хорошо.
To all of that together."	Тогда за все вместе.
He refilled the glass and drank himself.	Од снова налил стакан и выпил сам.
He felt thewarmth at once.	И сразу же ощутил, как по телу разлилось тепло.
He felt, too, how empty he was. He had not known that.	Но вместе с тем почувствовал, насколько он опустошен.
It was an emptiness without pain.	Это была пустота без боли.
He filled the glass once more halfway and drank about half of it.	Он еще раз налил полстакана и отпил около половины.
Then he placed it between himself and Elisabeth.	Затем поставил его между ними на скамью.
She was sitting on the bench with her legs drawn up and her arms around her knees.	Элизабет сидела, подняв колени и обхватив их руками.
The young foliage of the chestnut trees above her shimmered almost white in the moon-as though a swarm of early butterflies had alighted there.	Молодая листва каштанов над их головой, поблескивавшая в лунном свете, казалась почти белой - словно в нее залетела стайка ранних весенних мотыльков.
"How black it is," she said, pointing toward the city.	- Какой он черный, - сказала она, указывая на город.
"Like a burned-out coal mine."	- Точно выгоревшие угольные шахты...
"Don't look at it.	- Не смотри туда.
Turn around.	Повернись.
It's different there."	На той стороне совсем другое.
The bench stood at the top of the rise and the hill sloped gradually down on the other side-to fields, moonlit roads, poplar-bordered lanes, the steeple of a village church and then to the forest and to the blue mountains on the horizon.	Скамья стояла на самой вершине холма, противоположный склон ее мягко опускался, и взору открывались поля, озаренные луною дороги, аллеи, обсаженные тополями, деревенская колокольня, вдали - лес, на горизонте - синяя гряда гор.

"You see? There is all the peace in the world," Graeber said.	- До чего здесь все дышит миром, - заметил Гребер.
"Simple, isn't it?"	- И как все это просто, верно?
"Simple if you can do it-just turn around and not think of the other."	- Просто, если можешь вот так повернуться на другую сторону и о той больше не думать.
"One learns that fast enough."	- Этому научиться нетрудно.
"Have you learned it?"	- А ты научился?
"Of course," Graeber said.	- Конечно, - сказал Гребер.
"Otherwise I wouldn't be alive now."	- Иначе меня бы уже не было на свете.
"I wish I could learn it too." He laughed.	- Как бы и мне хотелось!
"You know it already.	-Ты уже давно умеешь.
Life takes care of that.	Об этом позаботилась сама жизнь.
It draws its reserves from any source.	Она ищет подкреплений, где может.
And in danger it knows neither weakness nor sentimentality."	А когда надвигается опасность, жизнь не знает ни слабости, ни чувствительности.
He pushed the glass toward her.	- Он пододвинул стакан к Элизабет.
"Is this part of it too?" she asked.	- Пить вино - это тоже смотреть в другую сторону?
"Yes," he said. 'Tonight for sure."	- Да, - сказал он, - сегодня вечером, во всяком случае.
She drank and he watched her.	- Она поднесла стакан к губам.
"For a change," he said, "let's not talk about the war any more for a while."	- Давай на некоторое время совсем не будем говорить о войне, - предложил он.
Elisabeth leaned back. "Let's sit quietly and not talk about anything at all."	- Давай совсем ни о чем не говорить, - сказала Элизабет, откидываясь на спинку скамьи.
"All right."	- Ладно...
They sat in silence.	И вот они сидели и молчали.
It was very still and slowly the stillness became animated with the peaceful sounds of the night that did not disturb it but only made it deeper-the soft wind that was.Jike the breathing of the forests, the cry of an owl, the rustling of the grass-and the unending play of cloud and light.	Всюду стояла тишина, и постепенно эту тишину начали оживлять мирные ночные звуки. Они не нарушали ее, а только делали глубже - то тихий ветерок, словно это вздыхал лес, то крик совы, то шорох в траве и бесконечная игра облаков и лунного света.
The stillness increased in strength, it rose and surrounded them and filtered into them more and more with each breath, and breath itself turned into stillness, it canceled and dissolved and became softer and more prolonged, and was no longer an enemy but a far-off beneficent sleep.	Тишина поднималась с земли, ширилась и охватывала их, она проникала в них - с каждым вздохом все глубже, - самое их дыхание сливалось с тишиной, оно исцеляло и освобождало, становилось все мягче, глубже и спокойнее и было уже не врагом, а далекой благодатной дремотой...
Elisabeth moved.	Элизабет пошевельнулась.
Graeber started up and looked around.	Гребер вздрогнул и посмотрел вокруг:

"What do you think of that? I went to sleep."	- Удивительно, ведь я заснул.
"So did I."	- Я тоже.
She opened her eyes.	- Она открыла глаза.
The dispersed light was caught in them and made them very transparent.	Рассеянный свет словно задержался в них и делал их очень прозрачными.
"I haven't slept like this in a long time," she said in astonishment. "Always only with the light on and in fear of the darkness and awakening with the shock of terror-"	- Давно я так не спала, - изумленно сказала она, -обычно я засыпаю при свете, - я боюсь темноты и просыпаюсь как от толчка, с каким-то испугом -не то, что сейчас...
Graeber sat in silence.	Гребер сидел молча.
He did not question her.	Он ни о чем не спрашивал.
Curiosity dies in times of constant happenings.	В эти времена, когда происходило столько событий, любопытство умерло.
He only marveled vaguely that he himself was sitting there so calmly, hung with translucent sleep like an underwater rock with waving sea-weed.	Он лишь смутно дивился тому, что сам сидит так тихо, оплетенный ясным сном, точно скала под водой - веющими водорослями.
He felt relaxed for the first time since his journey out of Russia.	Впервые с тех пор, как он уехал из России, Гребер почувствовал, как тревожное напряжение оставило его.
A gentle calm had invaded him like a flood that had risen overnight, whose shining surface seemed suddenly to unite parched and arid regions into a single whole again.	И мягкое спокойствие проникло в него, точно прилив, который за ночь поднялся и вдруг, зеркально заблестев, как бы вновь соединил сухие опаленные участки с огромным живым целым.
They walked down to the city.	Они вернулись в город.
The streets engulfed them once more, the cold stench of old fires drew about them, and the blank, black windows accompanied them again like a procession of catafalques.	И снова улица приняла их в себя, на них опять повеяло запахом остывших пожарищ, и черные затемненные окна провожали их, точно процессия катафалков.
Elisabeth shivered.	Элизабет зябко поежилась.
"Once upon a time the houses .and streets were full of light. We were so used to it that we thought nothing of it.	- Раньше дома и улицы были залиты светом, -сказала она, - и мы воспринимали это как нечто вполне естественное. Все к нему привыкли.
Today we're beginning to understand what we have lost-"	И только теперь понимаешь, какая это была жизнь...
Graeber looked up.	Гребер поднял глаза.
The sky was clear and cloudless.	Небо ясное, безоблачное.
It was a good night for fliers and so for his taste too bright.	Подходящая ночь для налетов. Уже по одному этому она была для него слишком светла.
"They say it's this way almost everywhere in Europe," he said.	- Затемнена почти вся Европа, - сказал он.
"Only Switzerland is supposed to be still full of light at night.	- Говорят, только в Швейцарии по ночам еще горят огни.

They keep the lights burning there so that fliers will see it's a neutral country.	Это делается специально для летчиков, пусть видят, что летят над нейтральной страной.
A man who was in France and Italy with his squadron told me that. He said Switzerland was like an island of light-of light and peace, for one means the other.	Мне рассказывал один, он побывал со своей эскадрильей во Франции и в Италии, что Швейцария - какой-то остров света - света и мира, - одно ведь связано с другим.
Beyond it and around it as though covered by endless funeral palls lie the dark countries, Germany, France, Italy, the Balkans, Austria, and the rest that are at war."	И тем мрачнее, точно окутанные черными саванами, лежали позади и вокруг этого острова Германия, Франция, Италия, Балканы, Австрия и все остальные страны, участвующие в войне.
"Light was given to us and it made human beings of us," Elisabeth said vehemently. "But we have murdered it and become cave men again."	- Нам был дан свет, и он сделал нас людьми. А мы его убили и стали опять пещерными жителями, - резко сказала Элизабет.
Did it make human beings of us? Graeber wondered.	"Ну, насчет того, что он сделал нас людьми, это, пожалуй, преувеличение, - подумал Гребер.
That seemed to him exaggerated.	- Но Элизабет, кажется, вообще склонна все преувеличивать.
But maybe Elisabeth was right.	А может быть, она и права.
Animals had no light. No light and no fire.	У животных нет ни света, ни огня.
And no bombs.	Но нет и бомб".
They were standing in Marienstrasse.	Они стояли на Мариенштрассе.
Suddenly Graeber saw that Elisabeth was weeping.	Вдруг Гребер увидел, что Элизабет плачет.
"Don't look at me," she said.	- Не смотри на меня, - сказала она.
"I ought not to have anything to drink.	- Мне пить не следовало.
I just can't drink.	На меня вино плохо действует.
I'm not sad.	Это не грусть.
It's only that all at once everything seems to come loose."	Просто я вся как-то ослабла.
"Let it be as loose as it likes and don't bother about it.	- Ну и будь какая есть, не обращай внимания.
I'm feeling that way too.	И я ослаб.
It's all part of it."	Это неизбежно в такие минуты.
"Of what?"	- В какие?
"Of what we were talking about before.	- О каких мы говорили.
Of turning around and looking in the other direction.	Ну, когда повертываешься в другую сторону.
But tomorrow evening we're not going to run about in the streets.	Завтра вечером мы не станем бегать по улицам.
We are going somewhere where there's as much light as this city has to offer.	Я поведу тебя куда-нибудь, где будет так светло, как только может быть светло в этом городе.
I'll find out about that."	Я разузнаю.
"You can find gayer company for that than mine."	- Зачем? Ты можешь найти более веселое общество, чем я.

"I don't need gay company."	- Не нужно мне никакого веселого общества.
"What then?"	- А что же?
"No gay company.	- Только не веселое общество.
I couldn't stand it.	Я бы не вынес сейчас таких людей.
Nor the other sort either-the compassionate kind.	И других тоже - с их жалостью.
I get enough of that during the day.	Я за день бываю сыт ею по горло.
The false and the true.	Искренней и фальшивой.
You must have known that yourself."	Ты, наверное, тоже это испытала.
Elisabeth was no longer weeping.	Элизабет уже не плакала.
"Yes," she said,	- Да, - сказала она.
"I've known that myself."	- Я тоже это испытала.
"With us it's different.	- Между мной и тобой все иначе.
We don't have to make any pretenses.	Нам незачем друг друга морочить.
That's a lot in itself.	И это уже много.
And tomorrow evening we're going to the brightest spot in town and we're going to dine and drink wine and for one evening forget this whole damnable existence!"	А завтра вечером мы пойдем в самый ярко освещенный ресторан и будем есть, и пить вино, и на целый вечер забудем об этой проклятой жизни.
She looked at him.	Она посмотрела на него.
"Is that part of it?"	- Это тоже другая сторона?
"Yes, that's part of it.	- Да, тоже.
Put on the brightest dress you have."	Надень самое светлое платье, какое у тебя есть.
"All right.	- Хорошо.
Come at eight."	Приходи в восемь.
He suddenly felt her hair on his face and then her lips.	Вдруг он почувствовал, что его щеки коснулись ее волосы, а потом и губы.
It was swift as a breeze and she had disappeared into the house before he fully knew what it was.	Словно налетел ветер. И не успел Гребер опомниться, как она уже исчезла.
He felt for the bottle in his pocket.	Он нащупал в кармане бутылку.
It was empty.	Она была пуста.
He put it down in front of the house next door.	Гребер поставил ее на соседнее крыльцо.
One more day gone, he thought.	"Вот и еще день прошел, - подумал он.
It's a good thing Reuter and Feldmann can't see me nowl What wouldn't they say!	- Хорошо, что Рейтер и Фельдман не видят меня сейчас! А то опять начали бы острить!"
CHAPTER XII	12
ALL right, all right, comrades, I admit it," Boettcher said.	- Ну что ж, друзья, извольте, я готов признаться, -оказал Бэтхер.
"I slept with the proprietress.	- Да, я спал с хозяйкой.

What else could I do?	А что же мне оставалось?
I had to do something!	Ведь что-нибудь сделать-то надо было.
What's the use otherwise of having a furlough?	Иначе для чего мне дали отпуск?
After all, I don't want to go back to the front like a calf."	Я же не хочу, чтобы меня как дурачка какого-то, отправили обратно на фронт.
He was sitting beside Feldmann's bed, in one hand his mess-kit cover full of coffee, his feet in a pail of cold water.	Он сидел возле кровати Фельдмана, держа в руке крышку от кофейника, в котором был налит кофе, и опустив ноги в ведро с холодной водой.
He had raised blisters on them after wrecking the bicycle.	После того как Бэтхер сломал велосипед, он успел натереть себе водяные пузыри.
"And you?" he asked Graeber.	- А ты? - обратился он к Греберу.
"What did you do today?	- Что ты делал сегодня?
Were you out this morning?"	Куда-нибудь ходил?
"No."	- Нет.
"No?"	-Нет?
"He was in the sack," Feldmann said.	- Он дрых, - вмешался Фельдман.
' Till noon.	- До полудня.
No row could raise him.	Пушкой не разбудишь.
It's the first time he's shown some sense."	Первый раз доказал, что у него есть ум.
Boettcher withdrew his feet from the water and examined the soles.	Бэтхер вытащил ноги из ведра и стал рассматривать свои ступни.
They were covered with large white blisters.	Они были покрыты крупными белыми волдырями.
"Just look at that!	- Нет, вы только посмотрите!
I'm a big, powerful fellow-but I have feet as sensitive as an infant's.	Уж на что я здоровяк, а ноги у меня нежные, будто у грудного младенца.
It's been that way all my life.	И всю жизнь так.
They won't harden, up.	Никак не загрубеют.
I've tried everything.	Уж чего только я не делал.
And I've got to start off again on these."	И вот с такими ногами придется опять топать по деревням.
"Why?	- А зачем тебе топать?
You can take it easy now," Feldmann said.	Куда тебе сейчас спешить? - спросил Фельдман.
"You've got the proprietress."	- У тебя же есть хозяйка.
"Oh, the proprietress, man!	- Ах, брось! Что хозяйка!
That hasn't anything to do with it.	Какое это имеет отношение?
Besides, it was a big disappointment."	Да и вышло совсем не то!

"The first time is always a disappointment after you come back from the front.	- Когда приезжаешь с фронта, первый раз всегда получается не то, это каждому известно.
Everyone knows that."	-Я о другом, приятель.
"That's not what I mean.	У нас-то как раз получилось.
It went off all right; but she was not the right one."	Да не так, как надо.
"You can't expect everything all at once.	- Нельзя же сразу требовать невесть чего, - сказал Фельдман.
The woman has to adjust herself."	- Женщина должна привыкнуть.
"You still don't understand me.	-Ты все еще не понимаешь.
She was very good, but our souls didn't meet.	Она была хоть куда. А душевного не получилось.
Just listen.	Вот послушай!
There we are in bed, the affair is in progress and all at once I forget myself in the heat of the engagement and call her Alma.	Лежим мы, значит, в постели, и все у нас по-хорошему, и вдруг я, можно сказать, в пылу сражения, забылся, да и назвал ее Альма.
But her name is Luise.	А ее зовут Луиза.
Alma is my wife's name, you see-"	Альмой-то зовут мою жену, понятно?
"I see."	- Понятно.
"It was a catastrophe, comrade."	- Это была прямо-таки катастрофа, приятель.
"It serves you right," one of the card players at the table said suddenly and sharply to Boettcher.	- Так тебе и надо, - вдруг раздраженно вмешался один из сидевших у стола игроков, обернувшись к Бэтхеру.
"That's the proper punishment for adultery, you pig.	- Это тебе за распутство, свинья ты этакая!
I hope she threw you right out with drums and trumpets!"	Надеюсь, она тебя выгнала со скандалом?
"Adultery?"	- Распутство?
Boettcher let go of his feet.	- Бэтхер перестал рассматривать свои ноги.
"Who's talking about adultery?"	- Кто говорит о распутстве?
"You!	-Ты!
The whole time!	Все время говоришь!
Or are you an idiot as well?"	Неужели ты еще и болван?
The card player was a little egg-headed man.	- Возмущавшийся игрок был низенький человечек с большой головой, похожей на яйцо.
He stared at Boettcher with hatred.	Он с ненавистью уставился на Бэтхера.
Boettcher was highly indignant.	Бэтхер был вне себя от возмущения.
"Did anyone ever hear such drivel?" he asked, looking around.	- Нет, вы слышали когда-нибудь такую чепуху? -воскликнул он, обращаясь к присутствующим.
"The only one who has said anything about adultery is you! It would be adultery, you fool, if my wife had been here and then I had slept with somebody else.	- Единственный, кто здесь говорит о распутстве -это ты, балда! Надо ведь придумать! Вот будь здесь моя жена, а я бы жил с другой, это, балда, было бы распутством.

But she isn't here. That's exactly the whole trouble!	Но ведь ее же нет, в том-то и горе!
How can it be adultery?	Какое же тогда распутство?
After all, if she were here I wouldn't sleep with the proprietress!"	Если бы она была тут, я же не стал бы спать с хозяйкой!
"Don't pay any attention to Egghead," Feldmann said.	- Не слушай его, - сказал Фельдман.
"He's just envious.	- Ему завидно, вот и все.
What did she do then, after you called her Luise?"	Что же произошло после того, как ты назвал ее Луизой?
"Luise?	- Луизой?
Not Luise!	Да не Луизой.
Luise is her right name.	Ведь ее и зовут Луизой.
I called her Alma."	Я назвал ее Альмой.
"All right, Alma.	- Ну, Альмой, ладно.
And then?"	А потом?
"And then?	- Потом?
You wouldn't think it possible, comrade.	Ты просто не поверишь, приятель.
Instead of laughing or raising a row she began to howl.	Вместо того, чтобы рассмеяться или устроить мне скандал, что же она делает? Она начинает реветь.
Tears like a crocodile, imagine that!	Слезы - как у крокодила, представляешь себе?
Big women oughtn't to cry-"	Нет, приятель, толстым женщинам не надо реветь...
Reuter coughed, closed his book and looked at Boettcher with interest.	Рейтер откашлялся, закрыл книгу и с любопытством посмотрел на Бэтхера.
"Why not?"	- Почему?
"It isn't becoming to them.	- Не идут им слезы.
Doesn't go well with their bulk.	Не подходят к их пышным формам.
Big women ought to laugh!"	Толстые женщины должны хохотать.
"Would your Alma have laughed if you had called her Luise?" the egg-headed card player asked poisonously.	- Интересно, стала бы твоя Альма хохотать, если бы ты назвал ее Луизой, - язвительно спросил Головастик.
"If my Alma had been there," Boettcher announced calmly and with immense authority, "first of all I'd have got the nearest beer bottle in my mug. After that everything that wasn't bolted down.	- Будь тут моя Альма, - веско и назидательно заявил Бэтхер, - она бы дала мне по морде первой же попавшейся под руку пивной бутылкой, а потом - чем попало.
And finally when I came to again she would have taken care of me so that only my shoes were left.	А когда я очухался бы, так излупцевала, что от меня одни рожки за ножки остались бы.
That's the way it would have been with my Alma-, you camel!"	Вот что было бы, олух ты этакий!
Egghead was silent for a while.	Головастик помолчал.

The picture seemed to have overwhelmed him.	Нарисованная Бэтхером картина, видимо, сразила его.
"And you betrayed a woman like that?" he finally asked hoarsely.	- И такую женщину ты обманываешь? - хрипло выговорил он наконец.
"But man, I didn't betray her at all!	- Чудак-человек, разве я ее обманываю!
If she were here I wouldn't so much as look at the proprietress.	Да будь она тут - я бы на хозяйку и не взглянул!
Something like that isn't betrayal!	Никакого обмана тут нет!
It's simple self-preservation."	Просто необходимость.
Reuter turned to Graeber.	Рейтер повернулся к Греберу.
"And you?	- А ты?
What did you achieve last night with your bottle of armagnac?"	Удалось тебе чего-нибудь добиться твоей бутылкой арманьяка?
"Nothing."	- Ничего.
"Nothing?" Feldmann asked.	- Ничего? - переспросил Фельдман.
"And that's why you slept till noon like a dead man?"	- Потому ты и спишь до полудня, как дохлый?
"Yes.	- Ну да.
The devil only knows why I'm suddenly so tired.	Черт его знает, откуда у меня такая усталость.
I could go right to sleep again.	Я бы сейчас же опять мог заснуть.
It's as if I hadn't shut my eyes for a week."	Точно я целую неделю глаз не смыкал.
"Then lie down and go to sleep again."	- Тогда ложись и спи дальше.
"Wise advice," Reuter said.	- Мудрый совет, - заметил Рейтер.
"The advice of the master sleeper Feldmann."	- Совет мастера-дрыхуна Фельдмана.
"Feldmann is a donkey," the egghead declared.	- Фельдман - осел, - сказал Головастик, объявляя пас.
"He's sleeping away his whole leave.	- Он проспит весь свой отпуск.
Then it will be exactly as though he hadn't had one at all.	Не успеет оглянуться, а отпуск уже тю-тю!
He could just as well have gone to sleep at the front and only dreamed his leave."	С таким же успехом мог бы дрыхнуть на фронте и видеть во сне, что он в отпуску.
"That's what you think, brother.	- Это тебе бы так хотелось, парень, - возразил Фельдман.
Just the opposite is true.	- А мне как раз наоборот.
I sleep here, and when I am dreaming I dream that I'm at the front."	Я сплю здесь, а когда вижу сны, то мне снится, будто я на передовой.
"And where are you actually?" Reuter asked.	-Где же ты на самом деле? - спросил Рейтер.
"What?	-Где?
Here, of course."	Здесь!

"Are you sure?"	А где же еще?
The egghead bleated. "That's what I mean," he said.	- Вот именно это я и хочу сказать, - заблеял Головастик.
"It makes no difference where he is if he's always in the sack.	- Ну, не все ли равно, где он, если он все время дрыхнет.
The ox just doesn't know that."	Только дурак этого не поймет...
"It does make a difference if I wake up, you wiseacre," Feldmann declared, suddenly irritated, and lay back.	- А когда я просыпаюсь, мне совсем не все равно, слышите вы, хитрюги, - вдруг рассердился Фельдман и снова улегся на свою постель.
Reuter turned back to Graeber.	Рейтер опять обернулся к Греберу.
"And you, what do you intend to do for your immortal soul today?"	- А ты? Чем ты сегодня собираешься потешить свою душу?
"Tell me where to go if you want a good dinner."	- Скажи, куда надо пойти, если хочешь отменно поужинать?
"Alone?"	- Один?
"No."	- Нет.
"Then go to the Germania.	-Тогда иди в ресторан "Германия".
It's the only place.	Только тебя, правда, могут и не впустить.
The only trouble is that they may not let you in. Not in your front-line outfit.	Во всяком случае - не в твоей фронтовой сбруе.
It's a hotel for officers.	Это гостиница для офицеров.
The restaurant too.	И ресторан тоже.
However, the waiter may respect your hardware."	Впрочем, кельнер, может быть, проникнется уважением к твоему иконостасу.
Graeber looked down at himself.	Гребер окинул себя беглым взглядом.
His uniform was patched and very shabby.	Его мундир был во многих местах залатан и очень поношен.
"Couldn't you lend me your tunic?"	- А ты не одолжишь мне свой мундир? - спросил он.
"Glad to.	- Пожалуйста.
You're only thirty pounds lighter than I am.	Только ты кило на пятнадцать легче меня.
They wouldn't let you get past the door.	Как войдешь в нем, тут же тебя и вышвырнут.
But I can borrow a corporal's dress uniform in your size, trousers too.	Но я могу раздобыть тебе на твой рост парадный унтер-офицерский мундир. И брюки тоже.
If you put your coat on over it no one here in the barracks will notice.	Наденешь сверху шинель - никто в казарме и не заметит.
By the way, why are you still a doughfoot?	Кстати, почему ты до сих пор рядовой?
You should have been a lieutenant long ago."	Тебе бы давно пора быть лейтенантом.
"I was a corporal once.	- Я уже добрался однажды до унтер-офицерского чина.

Then I beat up a lieutenant and was broken for it.	А потом поколотил лейтенанта, и меня разжаловали.
Luckily they didn't send me to a disciplinary company.	Еще счастье, что не перевели в штрафную роту.
But after that it was all up with promotion."	Но о повышении теперь нечего я думать.
"Good. Then you even have a moral right to the corporal's uniform.	- Тем лучше, значит, ты даже моральное право имеешь на унтер-офицерский мундир.
If you take your lady to the Germania the wine to order is Johannisberger Kochsberg 1937, from the cellars of G. H. von Mumm. It's a wine that can raise the dead."	Если ты поведешь свою даму в ресторан "Германия", закажи Иоганнисбергер Кохсберг, 37, из подвалов Г.Х.Мумма.
"Good.	- Хорошо.
That's what I need."	Этим советом я воспользуюсь.
It had grown foggy.	Надвинулся туман.
Graeber was standing on the bridge over the river.	Гребер стоял на мосту.
The water was full of refuse, and crawled black and sluggish among 'the rafters and kitchenware.	Река была завалена обломками, и ее черные воды медленно и лениво ползли среди балок и домашней рухляди.
Opposite, the silhouette of the school rose darkly out of the white mist.	Из белой мглы на берегу выступал высокий силуэт школы.
He stared over at it for a while; then he went on across the bridge and along a little alley that led to the schoolyard.	Гребер долго смотрел на него; затем он вернулся на берег и по узкой улочке дошел до школы.
The big iron gate, dripping with moisture, stood wide open. He went in. The schoolyard was empty.	Мокрые от сырости большие железные ворота были широко распахнуты, школьный двор пуст.
There was no one there; it was too late for classes.	Никого. Уже слишком поздно.
He walked across the yard to the edge of the river.	Гребер пересек двор и вышел на берег.
The trunks of the chestnut trees stood in the fog as dark as though made of coal.	Стволы каштанов, уходя в туман, казались совершенно черными, точно уголь.
Under them were the, damp benches.	Под ними темнели отсыревшие скамьи.
Graeber remembered sitting there often.	Гребер вспомнил, что он частенько здесь сиживал.
None of the things he had dreamed of at that time had come true.	Ничто из того, о чем он тогда мечтал, не сбылось.
He had gone from school to the war.	Прямо со школьной скамьи он попал на фронт.
For a time he stared at the river. A broken bedstead had been swept ashore.	Пока он сидел, глядя на реку, к берегу прибило сломанную кровать.
On it the white pillows lay like fat sponges.	Подобно огромным губкам лежали на ней намокшие подушки.
He shivered.	От их вида его зазнобило.
Then he went back and stopped in front of the school building.	Он вернулся к школьному зданию и снова постоял перед ним.
He tried the front door.	Потом взялся за ручку парадной двери.

It was unlocked.	Дверь была не заперта.
He opened it and went in hesitantly.	Гребер толкнул ее и нерешительно вступил в раздевалку.
In the entrance hall he stopped and looked around. There was an oppressive school smell and he saw the half-darkened stairway and the dark painted doors that led to the assembly hall and the classrooms.	Здесь он остановился, посмотрел вокруг, потянул носом и услышал знакомый спертый школьный запах, увидел полутемную лестницу и темные крашеные двери, которые вели в актовый зал и в рекреационный зал.
He felt nothing. Not even contempt or irony.	Все это не вызвало в нем никаких чувств - даже презрения, даже иронии.
He thought of Wellmann.	Он вспомнил Вельмана.
"One must not go back," he had said.	Никогда не возвращайся, - сказал тот.
He had been right.	И он был прав.
Graeber felt nothing but emptiness.	Гребер чувствовал только опустошенность.
All the experience he had gained since his school years contradicted what he had learned here.	Весь опыт, который он приобрел после школы, глубоко противоречил тому, чему его здесь учили.
Nothing had remained. It was bankruptcy.	Ничего не осталось, - он полный банкрот.
He turned around and went out.	Гребер повернулся и вышел.
At either side of the en-, trance he saw memorial plaques for the dead.	По обе стороны входа висели мемориальные доски с именами павших в боях.
He remembered the one on the right; it was for those who had fallen in the First World War.	Фамилии на доске справа он знал - это были убитые в первую мировую войну.
It had always been decorated with spruce greens and oak leaves for Party celebrations, and Schimmel, the principal, had made glowing orations in front of it about revenge, Greater Germany, and the retribution to come.	Каждый раз во время съезда нацистской партии доску украшали еловыми ветками и венками из дубовых листьев, а директор школы Шиммель произносил перед нею напыщенные речи о реванше, о великой Германии и о грядущей расплате.
Schimmel had had a fat, soft belly and always sweated a great deal.	У Шиммеля было толстое, дряблое пузо, и он всегда потел.
The plaque on the left was new.	Доска слева была новая.
Graeber had never seen it.	Гребер ее раньше не видел.
It was for those fallen in the present war.	Там значились убитые в этой войне.
He read the names.	Он прочел фамилии.
There were many of them; but the plaque was large, and next to it there was space for another one.	Их было много; но доску сделали большую и рядом оставили место еще для одной.
Outside in the schoolyard he met the beadle.	Выйдя, он встретил педеля на школьном дворе.
"Are you looking for something?" the old man asked.	- Вы ищете что-нибудь? - спросил старик.
"No.	- Нет.
I'm not looking for anything."	Ничего не ищу.
Graeber walked on. Then an idea occurred to him. He went back.	Гребер пошел дальше, затем что-то вспомнил и вернулся.

"Do you know where Pohlmann lives?" he asked.	- Вы не знаете, где живет Польман? - спросил он.
"Herr Pohlmann who used to teach here."	- Господин Польман, он был здесь учителем.
"Herr Pohlmann is no longer employed here."	- Господин Польман больше не преподает.
"I know that.	- Это я знаю.
Where does he live?"	А как его найти?
The beadle glanced around.	Педель сначала настороженно посмотрел вокруг.
"There's no one around to overhear us," Graeber said.	- Да никого нет, некому услышать, - сказал Гребер.
"Where does he live?"	- Ну, так где он живет?
"He used to live at Jahnplatz Six.	- Раньше он жил на Янплац, шесть.
I don't know whether he still lives there.	А живет он там теперь или нет, я не знаю.
Were you a pupil here?"	Вы его ученик, что ли?
"Yes.	-Да.
Is Schimmel still here, the principal?"	Директор Шиммель все еще здесь?
"Of course," the beadle replied in astonishment.	- Конечно, - удивленно отозвался педель.
"Of course, he's still here.	- Конечно.
Why shouldn't he still be here?"	Почему же ему не быть?
"Yes," Graeber said.	- Правильно, - сказал Гребер.
"Why not?"	- Почему?
He walked on.	Он пошел дальше.
After a quarter of an hour he realized that he no longer knew where he was.	Через четверть часа он понял, что потерял направление.
The fog had grown heavier and he had lost his way among the ruins.	Туман стал гуще, и Гребер заплутался в развалинах.
They all looked alike and the streets could no longer be told apart.	Все они были похожи друг на друга, и одну улицу не отличишь от другой.
It was a strange feeling: as though he had lost his way inside himself.	Странное это было чувство - словно он заплутался в самом себе.
It took him a while to find Hakenstrasse.	Гребер не сразу нашел дорогу на Хакенштрассе.
A wind had suddenly sprung up and the fog began to heave and roll like a noiseless, ghostly sea.	Вдруг подул ветер, туман всколыхнулся, и, одна за другой, побежали волны, словно это было беззвучное призрачное море.
He went to his parents' house.	Гребер подошел к дому своих родителей.
He found no message there and was about to go on when he heard a curious resonant note.	Опять никаких сведений; он уже решил было двинуться дальше, но его остановил какой-то странно-гулкий и протяжный звук.
It was like the sound of a harp.	Как будто его издавали струны арфы.
He looked around.	Гребер огляделся.

The street was empty as far as he could, see. The sound came again, higher now, plaintive and diminishing, as though an invisible buoy were ringing out its warning in the sea of fog.	Звук донесся снова, но более высокий и жалобный, точно в этом море тумана звонил незримый буек.
It was repeated, deeper, then higher, irregularly and yet at almost uniform intervals, and it seemed to come out of the air as though someone on the roof were playing a harp.	Звук повторялся то на высокой, то на низкой ноте, неравномерный, и все же почти через равные промежутки; казалось, он доносится откуда-то сверху, с крыш, словно там кто-то играл на арфе.
Graeber listened.	Гребер удивленно слушал.
Then he tried to follow the notes but he could not determine their direction.	Затем постарался проследить направление звуков, но так и не нашел их источника.
They seemed to be everywhere and to come from everywhere, strong and challenging, now singly and now like an arpeggio, an unresolved chord of inconsolable grief.	Они были повсюду, неслись со всех сторон, певучие и настойчивые, иногда поодиночке, иногда в виде арпеджио или неразрешенного аккорда, полного безысходной печали.
The air raid warden, he thought.	"Наверно, это комендант, - решил Гребер.
The mad man-who else?	- Этот сумасшедший - больше некому".
He went to the house where only the fa?ade was standing and jerked open the door.	Он подошел к дому, от которого остался только фасад, и распахнул дверь.
A figure inside sprang up out of an easy chair.	Какая-то фигура сорвалась с кресла, стоявшего за ней.
Graeber saw it was the green chair that had been standing in the ruins of his parents' house.	Гребер заметил, что это то самое зеленое кресло, которое торчало раньше среди развалин родительского дома.
"What's the matter?" the air raid warden asked sharply in alarm.	- Что случилось?- спросил комендант резко и испуганно.
Graeber saw he had nothing in his hands.	В руках у него ничего не было.
The notes went on resounding.	А звуки продолжались.
"What's that?" he asked.	- Что это? - спросил Гребер.
"Where does it come from?"	- Откуда?
The warden brought his damp face close to Graeber's.	Комендант приблизил влажное лицо к лицу Гребера.
"Ah, the soldier! The defender of the fatherland!	-А... а... это вы... тот самый солдат... защитник отечества!
What is that?	Что это?
Don't you hear it?	Разве вы не слышите?
That is the requiem for those who are buried. The cry for help.	Это заупокойная по тем, кто погребен здесь.
Dig them out!	Откапывайте их!
Dig them out!	Откапывайте!
Cease this murdering!"	Прекратите убийства!
"Nonsense!"	- Чепуха!