Время жить и время умирать - английский и русский параллельные тексты

Erich Maria Remarque	Эрих Мария Ремарк
Time to live and time to die	Время жить и время умирать
CHAPTER I	1
DEATH smelled different in Russia than in Africa.	Смерть пахла в России иначе, чем в Африке.
In Africa, under heavy English fire, the corpses between the lines had often lain unburied for a long time, too; but the sun had worked fast.	В Африке, под непрерывным огнем англичан, трупам тоже случалось подолгу лежать на "ничейной земле" непогребенными; но солнце работало быстро.
At night the smell had come over with the wind, sweet, stifling and heavy-gas had filled the dead and they had risen like ghosts in the light of the alien stars as though they were fighting one last battle, silent, hopeless, and each for himself alone-but by the next day they had already begun to shrink, to nestle against the earth with infinite weariness as if trying to crawl into it-and if later they could be brought back some were light and dried out and the ones that were found weeks after were hardly more than skeletons that rattled loosely in uniforms suddenly far too big for them.	Ночами ветер доносил приторный, удушливый и тяжелый запах, - мертвецов раздувало от газов; подобно призракам, поднимались они при свете чужих звезд, будто снова хотели идти в бой, молча, без надежды, каждый в одиночку; но уже наутро они съеживались, приникали к земле, бесконечно усталые, словно стараясь уползти в нее - и когда их потом находили, многие были уже совсем легкими и усохшими, а от иных через месяц-другой оставались почти одни скелеты, громыхавшие костями в своих непомерно просторных мундирах.
It was a dry death, in sand, sun and wind.	Эта смерть была сухая, в песке, под солнцем и ветром.
In Russia it was a greasy, stinking death.	В России же смерть была липкая и зловонная.
It had been raining for days.	Дождь шел уже несколько дней.
The snow was melting.	Снег таял.
A month earlier it had been three yards deeper.	А всего лишь месяц назад сугробы были выше человеческого роста.
The ruined village, which at first had seemed to be nothing but charred roofs, had silently, night by night, risen higher out of the sinking snow.	Разрушенная деревня, казалось, состоявшая из одних обуглившихся крыш, с каждой ночью бесшумно вырастала по мере того, как оседал снег.
Window frames had crept into sight; a few nights later the archways of doors; then stairways that led down into the dirty whiteness.	Первыми выглянули наличники окон; несколько ночей спустя - дверные косяки; потом ступеньки крылечек, которые вели прямо в грязно-белое месиво.
The snow melted and melted,' and with the melting came the dead.	Снег таял и таял, и из-под него появлялись трупы.
They were old dead.	То были давние мертвецы.
The village had been fought over several times-in November, in December, in January, and now in April.	Деревня много раз переходила из рук в руки - в ноябре, декабре, январе и теперь, в апреле.

It had been taken and lost and taken again. The snowstorms had come and covered the corpses, sometimes within hours, so deep that the medical corpsmen often could not find them-until finally almost every day had thrown a new layer of white over the devastation, like a nurse stretching a sheet over a bloody, filthy bed.	Ее занимали и оставляли, оставляли и опять занимали, а метель так заносила трупы, что иногда, спустя несколько часов, санитары многих уже не находили - и почти каждый день белая пелена заново покрывала разрушения, как медицинская сестра покрывает простыней окровавленную постель.
First came the January dead. They lay highest and came out at the beginning of April, shortly after the snow began to slip.	Первыми показались январские мертвецы, они лежали наверху и выступили наружу в начале апреля, вскоре после того, как снег стал оседать.
Their bodies were frozen stiff and their faces were gray wax.	Тела закаменели от мороза, лица казались вылепленными из серого воска.
They were buried like boards.	Их бросали в могилу точно бревна.
On a little hill behind the village where the snow was not so deep it had been shoveled away and graves were hacked out of the frozen earth.	На холме за деревней, где снегу было меньше, его расчистили и раздолбили промерзшую землю.
It was heavy work. Only the Germans were buried. The Russians were thrown into an open paddock. They began to stink when the weather turned mild. When it got too bad snow was shoveled over them. It was not necessary to bury them; no one expected that the village would be held for any length of time. The regiment was in retreat. The advancing Russians could bury their dead themselves.	Это была тяжелая работа.
Beside the December dead were found the weapons that had belonged to the January dead. Rifles and hand grenades had sunk deeper than the bodies; sometimes steel helmets too.	У декабрьских мертвецов оказывалось оружие, принадлежавшее январским - винтовки и ручные гранаты уходили в снег глубже, чем тела; иногда вытаскивали и стальные каски.
It was easier with these corpses to cut away the identification marks inside the uniforms; the melting snow had already softened the cloth.	У этих трупов было легче срезать опознавательные жетоны, надетые под мундирами; от талой воды одежда успела размокнуть.
Water stood in their open mouths as though they had drowned.	Вода стояла и в открытых ртах, будто это были утопленники.
In some cases a limb or two had thawed out.	Некоторые трупы частично уже оттаяли.
When they were carried off, the bodies were still stiff, but an arm and a hand would dangle and sway as though the corpse were waving, hideously indifferent and almost obscene.	Когда такого мертвеца уносили, тело его еще не гнулось, но рука уже свисала и болталась, будто посылая привет, с ужасающим, почти циничным равнодушием.
With all of them, when they lay in the sun, the eyes thawed first.	У всех, кто лежал на солнце день-другой, первыми оттаивали глаза.
They lost their glassy brilliance and the pupils turned to jelly. The ice in them melted and ran slowly out of the eyes-as if they were weeping.	Роговица была уже студенистой, а не остекленевшей, а лед таял и медленно вытекал из глаз. Казалось, они плачут.
Suddenly it froze again for several days.	Вдруг на несколько дней вернулись морозы.
A crust formed on the snow and turned to ice.	Снег покрылся коркой и обледенел.
The snow stopped sinking.	Он перестал оседать.

But then the sluggish, sultry wind began to blow anew.	Но потом снова подул гнилой, парной ветер.
At first only a gray fleck appeared in the withering white.	Сначала на потускневшем снегу появилось серое пятно.
An hour later it was a clenched hand stretching upward.	Через час это была уже судорожно вздернутая ладонь.
"There's another," Sauer said.	- Еще один, - сказал Зауэр.
"Where?" Immermann asked.	- Где? - спросил Иммерман.
"Over there in front of the church.	- Да вон, у церкви.
Shall we dig him out?"	Может, попробуем откопать?
"What's the use?	- Зачем?
The wind will dig him out by itself.	Ветер сам все сделает.
The snow back there is still a yard or two deep, at least.	Там снегу еще на метр, а то и на два.
This damn village is lower than anything else around here.	Ведь эта чертова деревня лежит в низине.
Or do you just want to get your boots full of ice water?"	Или опять охота ледяной воды набрать в сапоги?
"Hell no.	- Нет уж, спасибо! - Зауэр покосился в сторону кухни.
Any idea what's to eat today?"	- Не знаешь, чего дадут пожрать?
"Cabbage.	- Капусту.
Cabbage with pork and potatoes.	Капусту со свининой и картошку на воде.
Pork nonexistent."	Свинина там, конечно, и не ночевала.
"Cabbage of course!	- Капуста! Опять!
For the third time this week!"	Третий раз на этой неделе.
Sauer unbuttoned his trousers and began to urinate.	Зауэр расстегнул брюки и начал мочиться.
"A year ago I still pissed in great arcs," he explained morosely.	- Еще год назад я мочился этакой залихватской струей, как из шланга, - сказал он горько.
"In good military fashion, the way it's supposed to be done. I felt fine.	- По-военному. Чувствовал себя отлично. Жратва классная!
Advance each day so-and-so many kilometers.	Шпарили вперед без оглядки, каждый день столько-то километров!
Thought I'd soon be home again.	Думал, скоро и по домам.
Now I piss like a civilian, half-heartedly and without pleasure."	А теперь мочусь, как дохлый шпак, безо всякого вкуса и настроения.
Immerman stuck his hand under his uniform and scratched himself comfortably.	Иммерман сунул руку за пазуху и с наслаждением стал чесаться.
"I wouldn't care how I pissed-if I were a civilian again."	- А по-моему, все равно, как мочиться, лишь бы опять заделаться шпаком.

"Me either.	- И по-моему.
But it looks like we'd go on being soldiers forever."	Только похоже, мы так навек и останемся солдатами.
"Sure.	- Ясно.
Heroes to the grave.	Ходи в героях, пока не сдохнешь.
Only the S.S. still piss in great arcs."	Одним эсэсовцам можно еще мочиться, как людям.
Sauer buttoned up his trousers,	Зауэр застегнул брюки.
"They can do it too.	- Еще бы.
We do the dirty work and those beauties get all the honors.	Всю дерьмовую работу делаем мы, а им вся честь.
We fight for two or three weeks for some damn town and on the last day up come the S.S. and march into it triumphantly ahead of us.	Мы бьемся две, три недели за какой-нибудь поганый городишко, а в последний день являются эсэсовцы и вступают в него победителями раньше нас.
Just look at the way they're looked after!	Посмотри, как с ними нянчатся.
Always the thickest coats, the best boots, and the biggest chunks of meat!"	Шинели всегда самые теплые, сапоги самые крепкие и самый большой кусок мяса!
Immermann grinned.	Иммерман усмехнулся.
"Now even the S.S. aren't taking towns any more.	- Теперь и эсэсовцы уже не берут городов.
They're going back.	Теперь и они отступают.
Just like us."	В точности, как мы.
"Not like us.	- Нет, не так.
We don't burn and shoot what we can't carry off with us."	Мы не сжигаем и не расстреливаем все, что попадется на пути.
Immerman stopped scratching himself.	Иммерман перестал чесаться.
"What's got into you today?" he asked in surprise.	- Что это на тебя нашло сегодня? - спросил он удивленно.
"You're talking like a human being.	- Ни с того ни с сего какие-то человеческие нотки!
Take care Steinbrenner doesn't hear you or you'll soon find yourself in one of those disciplinary companies.	Смотри, Штейнбреннер услышит - живо в штрафную угодишь.
Look-the snow over there has settled!	А снег перед церковью продолжает оседать!
Now you can see a piece of the fellow's arm."	Руку уже до локтя видно.
Sauer looked over.	Зауэр взглянул в сторону церкви.
"If it goes on melting like this by tomorrow he'll be hanging on a cross.	- Если так будет таять, завтра покойник повиснет на каком-нибудь кресте.
He's in the right place.	Подходящее местечко, выбрал!
Right over the cemetery."	Как раз над кладбищем.
"Is that a cemetery there?"	- Разве там кладбище?

"Of course.	- Конечно.
Didn't you know?	Или забыл?
We were here once before.	Мы ведь тут уже были.
During our last counterattack.	Во время последнего наступления.
Around the end of October. Weren't you with us then?" "No." "Where were you? Hospital?" "Disciplinary company." Sauer whistled through his teeth. "Disciplinary company! I'll be damned! For what?" Immermann looked at him. "Former Communist," he said. "What? And they let you out? How did it happen?" "A fellow has to have luck. I'm a good mechanic. Apparently they are more useful now here than there." "Maybe. But as a Communist! And here in Russia! They're always sent somewhere else." Sauer suddenly looked at Immermann with suspicion. Immermann grinned derisively. "Take it easy," he said. "I haven't turned spy. And I won't report what you said about the S.S. That's what you meant, wasn't it?" "I? Not a bit of it. Never thought of such a thing!"	В конце октября.
Sauer reached for his mess kit.	Зауэр схватил свой котелок.
"There's the field kitchen!	-Вот и кухня!
Quick- otherwise we'll only get dishwater."	Живей, а то достанутся одни помои!
The hand grew and grew.	Рука росла и росла.
It was not as if the snow were melting but as if the hand were slowly stretching up out of the earth-like a pale threat or a paralyzed gesture for help.	Казалось, это уже не снег тает, а она медленно поднимается из земли - как смутная угроза, как окаменевшая мольба о помощи.
The company commander halted abruptly.	Командир роты остановился.
"What's that over there?"	- Что это там?
"Some Panje or other, sir."	- Какой-то мужик, господин лейтенант.
Rahe looked more intently.	Раз вгляделся.
He could recognize a piece of the faded cloth of the sleeve.	Он рассмотрел полинявший рукав.
"That's no Russian," he said.	- Это не русский, - сказал он.
Sergeant Muecke wriggled his toes in his boots.	Фельдфебель Мюкке пошевелил пальцами ног в сапогах.
He could not bear the company commander.	Он терпеть не мог ротного командира.
To be sure, he stood before him with irreproachable rigidity-discipline transcended personal feelings-but privately, to express his contempt, he kept wriggling his toes in his boots.	Правда, он и сейчас стоял перед ним руки по швам - дисциплина выше всяких личных чувств, -но чтобы выразить свое презрение, незаметно шевелил пальцами ног.
Stupid ass, he thought.	"Дурак безмозглый, - думал он.
Numbskull!	- Трепло!"

"Get him out," Rahe said.	- Прикажите вытащить его, - сказал Раз.
"Yes, sir."	- Слушаюсь!
"Get a couple of men to work at once.	- Сейчас же пошлите туда людей.
That sort of thing's not a pleasant sight!"	Зрелище не из приятных!
Babe in arms, Muecke thought.	"Эх ты, тряпка, - думал Мюкке.
Twaddler!	- Трусливый пачкун!
Not a pleasant sight!	Зрелище не из приятных!
As though that was the first dead man we've seen!	Будто нам впервой видеть мертвеца!"
"That's a German soldier," Rahe said.	- Это немецкий солдат, - добавил Раэ.
"Yes, sir.	- Слушаюсь, господин лейтенант!
For the last four days we've found nothing but Russians."	Последние четыре дня мы находили только русских.
"Have them get him out.	- Прикажите вытащить его.
Then we'll see what he is."	Тогда увидим, кто он.
Rahe walked across to his quarters.	Раэ пошел к себе на квартиру.
Conceited ass, Muecke thought.	"Осел надутый, - думал Мюкке.
Has an oven, a warm house, and the Ritterkreuz.	- У него печь, у него теплый дом и Железный крест на шее.
I haven't even the Iron Cross first class and I've done just as much to earn it as he has with his whole hardware store.	А у меня нет даже креста первой степени. Хоть я и заслужил его не меньше, чем этот - свой иконостас".
"Sauer!" he shouted.	- Зауэр! - крикнул он.
"Immermann!	- Иммерман!
Come here!	Сюда!
Bring shovels along!	Прихватите лопаты!
Who else is there?	Кто там еще?
Graeber!	Гребер!
Hirschland!	Гиршман!
Berning!	Бернинг!
Steinbrenner, take charge of the detail!	Штейнбреннер, примите командование!
That hand over there!	Видите руку?
Dig it out and bury it if it's a German!	Откопать и похоронить, если немец!
I bet it isn't."	Хотя пари держу, никакой он не немец.
Steinbrenner sauntered over.	Подошел Штейнбреннер.
"You're betting?" he asked.	- Пари? - спросил он.

He had a high, boyish voice which he vainly tried to keep low.	У него был звонкий мальчишеский голос, которому он безуспешно старался придать солидность.
"How much?"	- На сколько?
Muecke was disconcerted for a moment.	Мюкке заколебался.
' Three rubels," he said then.	- На три рубля, - сказал он, подумав.
"Three occupation rubels."	- Три оккупационных рубля.
"Five.	- Пять.
I don't bet less than five."	Меньше чем на пять я не иду.
"All right, five then.	- Ладно, пять.
But pay up."	Но только платить.
Steinbrenner laughed.	Штейнбреннер рассмеялся.
His teeth glistened in the pale sunlight.	Его зубы блеснули в лучах бледного солнца.
He was nineteen, years old, blond, with the face of a Gothic angel.	Это был девятнадцатилетний белокурый юноша с лицом готического ангела.
"Pay up of course.	- Ну, конечно, платить!
What else, Muecke?"	Как же иначе, Мюкке!
Muecke did not like Steinbrenner either; but he was afraid of him and therefore cautious.	Мюкке недолюбливал Штейнбреннера, но боялся его и держал с ним ухо востро.
Steinbrenner came from the S.S. He possessed the golden insigne of the Hitler Youth. Now he belonged to the company, but everyone knew he was an informer and a Gestapo spy.	Было известно, что тот нацист "на все двести".
"All right, all right." Muecke pulled out of his pocket a cherry wood cigarette case that had a flower design burnt Into its lid.	- Ладно, ладно, - Мюкке достал из кармана черешневый портсигар с выжженными на крышке цветами.
"Cigarette?"	- Сигарету?
"Sure."	- Ну что ж!
"The Fuehrer doesn't smoke, Steinbrenner," Immermann said casually.	- А ведь фюрер не курит, Штейнбреннер, - как бы мимоходом уронил Иммерман.
"Shut your trap."	- Заткнись!
"Shut yours, you bastard."	- Сам заткнись!
Steinbrenner lifted his long eyelashes in a sidewise glance. "You seem to be feeling pretty good.	- Ты, видно, тут зажрался! - Штейнбреннер покосился на него сквозь пушистые ресницы.
Forgotten all sorts of things, haven't you?"	- Уже позабыл кое-что, а?
Immermann laughed.	Иммерман рассмеялся.
"I don't easily forget anything.	-Я не легко забываю.
And I know just what you mean, Max.	И мне понятно, на что ты намекаешь, Макс.
But don't you forget what it was I said: The Fuehrer doesn't smoke.	Но и ты не забудь, что сказал я: фюрер не курит.

That was all.	Вот и все.
Here are four witnesses.	Здесь четыре свидетеля.
And the Fuehrer doesn't smoke. Everyone knows that."	А что фюрер не курит, это знает каждый.
"Stop jawing!" Muecke said.	- Хватит трепаться! - сказал Мюкке.
"Get on with the digging.	- Начинайте копать.
Orders from the company commander."	Приказ ротного командира.
"All right, move!"	- Ну что же, пошли!
Steinbrenner lighted the cigarette Muecke had given him.	- Штейнбреннер закурил сигарету, которую ему дал Мюкке.
"Since when is smoking permitted on duty?" Immermann asked.	- С каких это пор в наряде курят? - спросил Иммерман.
"We're not on duty," Muecke explained irritably.	- Мы не в наряде, - раздраженно отозвался Мюкке.
"Now cut the talk and get going!	- Довольно болтать, и за дело!
Hirschland, you too!" Hirschland came up. Steinbrenner grinned. "First-rate work for you, Isaac! Digging out corpses. Good for your Jewish blood. Strengthens the bones and the spirit. Take that shovel over there." "I'm three-quarters Aryan," Hirschland said. Steinbrenner blew smoke from the cigarette into his face. "That's what you say! As far as I'm concerned you're one-quarter Jew-and through the generosity of the Fuehrer you're allowed to fight side by side with true German men.	Гиршман, вы тоже.
So, dig out this Russian swine. He stinks too much for the Lieutenant's delicate nose."	Идите откапывать русского.
"This is no Russian," Graeber said.	- Это не русский, - сказал Гребер.
He had dragged a few boards up to the dead man and by himself begun to cut away the snow from around the arm and breast.	Только он и подтащил к убитому несколько досок и начал разгребать снег вокруг руки и плеч.
The wet uniform was now clearly visible.	Теперь стал отчетливо виден намокший мундир.
"Not a Russian?"	- Не русский?
Steinbrenner came over, quick and surefooted as a dancer on the teetering boards, and squatted down beside Graeber.	- Штейнбреннер быстро и уверенно, как танцовщик, прошел по шатающимся доскам и присел на корточки рядом с Гребером.
"It's a fact.	- А ведь верно!
That's a German uniform."	Форма-то немецкая.
He turned around.	- Он обернулся.
"Muecke!	- Мюкке!
It's not a Russian!	Это не русский!
I've won!"	Я выиграл!

Muecke walked over heavily.	Тяжело ступая, подошел Мюкке.
He stared at the hole into which water was slowly trickling from the sides.	Он уставился в яму, куда медленно стекала с краев вода.
"I can't understand it," he declared disgustedly.	- Не понимаю, - буркнул он.
"For almost a week now we've found nothing but Russians.	- Вот уж почти неделя как мы находим одних русских.
He must be one of the December lot that sank deeper."	Видно, он из декабрьских, только провалился глубже.
"He might just as well be from October," Graeber said.	- Может, и из октябрьских, - сказал Гребер.
"Our regiment came through here then."	- Тогда наш полк проходил здесь.
'"Nonsense.	- Ври больше!
There can't be any more of them left."	Из тех никто не мог остаться.
"There could be.	- Нет, мог.
We fought a night engagement here.	У нас был тут ночной бой.
The Russians retreated and we had to go on at once."	Русские отступили, а нам приказали сразу же двигаться дальше.
"That's true," Sauer announced.	- Верно, - подтвердил Зауэр.
"Nonsense.	- Ври больше!
Our replacements must have found , all the dead and buried them."	Наша тыловая служба наверняка подобрала и похоронила всех убитых.
"That's not so certain.	Наверняка! - Ну, поручиться трудно.
By the end of October it had started to snow very hard.	В конце октября выпал глубокий снег.
And at that time we were still advancing fast."	А мы тогда еще продвигались очень быстро.
"That's the second time you've said that."	- Я это от тебя уже второй раз слышу.
Steinbrenner looked at Graeber.	- Штейнбреннер посмотрел на Гребера.
"I'll be glad to let you hear it again if you like.	- Если нравится, можешь услышать и в третий.
At that time we were counterattacking and we advanced more than a hundred kilometers."	Мы тогда перешли в контрнаступление и продвинулись больше чем на сто километров.
"And now we're retreating, eh?"	- А теперь мы отступаем, да?
"Now we're here again."	- Теперь мы опять вернулись на то же место.
"That means that we're in retreat, doesn't it?"	- Значит, отступаем? Да или нет?
Immermann nudged Graeber warmingly.	Иммерман предостерегающе толкнул Гребера.
"Are we perhaps going forward?" Graeber asked.	- А что? Может, мы идем вперед? - спросил Гребер.
"We're shortening our lines," Immermann said, staring derisively into Steinbrenner's face.	- Мы сокращаем линию фронта, - сказал Иммерман и насмешливо посмотрел на Штейнбреннера.

"For a year now.	- Вот уже целый год.
Strategic necessity.	Это стратегическая необходимость, чтобы выиграть войну.
Everyone knows that."	Каждый знает.
"There's a ring on his hand," Hirschland said suddenly.	- У него кольцо на пальце, - вдруг сказал Гиршман.
He had gone on digging and had exposed the dead man's other hand.	Он продолжал копать и выпростал вторую руку мертвеца.
Muecke bent down.	Мюкке нагнулся.
"A ring," he said. "And a gold one too.	- Верно, - подтвердил он. - И даже золотое.
A wedding ring."	Обручальное.
All of them looked at it.	Все посмотрели на кольцо.
"Watch yourself," Immermann whispered to Graeber.	- Осторожнее, - шепнул Иммерман Греберу.
"That swine will do you out of your furlough.	- Этот мерзавец еще нагадит тебе с отпуском.
He'll report you as an alarmist.	Донесет, что ты паникер.
He's just waiting for the chance."	Ему только того и нужно.
"He's simply showing off.	- Он просто задается.
You're the one who'd better watch out.	Смотри, сам не оплошай.
He's got it in for you more than for me."	Ты у него больше на примете, чем я.
"I don't care.	- А плевать я на него хотел.
I won't get any furlough."	Мне отпуска не дадут.
"Those arc the insignia of our regiment," Hirschland said. He had gone on digging with his hands.	- На нем знаки нашего полка, - сказал Гиршман, расчищая снег руками.
"So then it's dead certain that it's not a Russian, eh?"	- Значит, определенно не русский, да?
Steinbrenner turned and grinned at Muecke.	- Штейнбреннер с ухмылкой посмотрел на Мюкке.
"No, it's not a Russian," Muecke replied angrily.	- Нет, не русский, - сердито отозвался Мюкке.
"Five rubels!	- Пять рублей!
Too bad we didn't bet ten.	Жаль, что не поспорили на десять.
Cough it up!"	Выкладывай денежки!
"I haven't got it on me."	- У меня нет с собой.
"Where then?	- А где же они?
In the Reichsbank?	В государственном банке?
Come on, cough it up!"	Нечего, выкладывай!
Muecke glared fiercely at Steinbrenner.	Мюкке злобно посмотрел "на Штейнбреннера.
Then he produced his wallet and handed over the money.	Потом вытащил из нагрудного кармана кошелек и отсчитал деньги.

"Everything's gone wrong today, damn it!"	- Сегодня мне до черта не везет!
Steinbrenner pocketed the money. Graeber bent over again to help Hirschland dig.	Штейнбреннер спрятал деньги.
"I believe it's Reicke," he said.	- По-моему, это Рейке, - сказал Гребер.
"What?"	-Что?
"This is Lieutenant Reicke.	- Лейтенант Рейке из нашей роты.
There are his bars.	Это его погоны.
And here, on his right hand, the last joint of the index finger is missing."	На правом указательном пальце не хватает одного сустава.
"Nonsense.	- Вздор.
Reicke was wounded and sent home. We heard that later."	Рейке был ранен, и его эвакуировали в тыл, Нам потом говорили.
"It is Reicke."	- А все-таки это Рейке.
"Clean off his face."	- Освободите голову.
Graeber and Hirschland went on digging.	Гребер и Гиршман продолжали копать.
"Careful," Muecke shouted.	- Осторожно! - крикнул Мюкке.
"Don't poke him in the head." "He won't feel it now," Immermann said. "Shut your trap. Here lies a fallen German officer, you Communist!"	- Голову заденете.
The face emerged from the snow.	Из сугроба, наконец, показалось лицо.
It was wet and made a strange impression with the hollows of the eyes still filled with snow: as though a sculptor had left a mask unfinished and blind.	Оно было мокрое, в глазных впадинах еще лежал снег, и это производило странное впечатление, как будто скульптор, лепивший маску, недоделал ее и оставил слепой.
A gold tooth gleamed between the blue lips.	Между синими губами блеснул золотой зуб.
"I can't identify him," Muecke said.	-Я не узнаю его, - сказал Мюкке.
"It must be him.	- А должен быть он.
We didn't lose any other officer here that time."	Других потерь среди офицеров у нас не было.
"Wipe out his eyes."	- Вытрите ему глаза:
Graeber hesitated an instant.	Мгновение Гребер колебался.
Then he cautiously wiped the snow away with his glove.	Потом заботливо стер снег перчаткой.
"It's him," he said.	- Конечно, Рейке, - сказал он.
Muecke became excited.	Мюкке заволновался.
He took command himself.	Теперь он сам принял командование.
Since an officer was in question a higher rank seemed necessary.	Раз дело касается офицера, решил он, распоряжаться должен старший чин.
"Lift him!	- Поднять!

Hirschland and Sauer take the legs, Steinbrenner and Berning the arms.	Г иршман и Зауэр - берите за ноги. Штейнбреннер и Бернинг - за руки.
Graeber, take care of his head!	Гребер, осторожнее с головой.
Come on, all together-one, two, pull!"	Ну, дружно, вместе - раз, два, взяли!
The body moved.	Тело слегка сдвинулось.
"Once more.	- Еще взяли!
One, two, lift!"	Раз, два, взяли!
The body moved again.	Труп сдвинулся еще немного.
From under it out of the snow came a hollow sigh as the air rushed in.	Из снежной ямы, когда туда хлынул воздух, донесся глухой вздох.
"Sergeant! The foot's come off!" Hirschland shouted.	- Господин фельдфебель, нога отваливается, -крикнул Гиршман.
It was the boot.	Это был только сапог.
It had come half off.	Он еще держался.
The flesh of the foot had rotted in the melting snow and was giving way.	От талой воды ноги в сапогах сгнили и мясо расползалось.
"Let go!	- Отпускай!
Let him down!" Muecke shouted.	Клади! - заорал Мюкке.
It was too late.	Но было уже поздно.
The body jerked loose and Hirschland held the boot in his hand.	Тело выскользнуло из рук солдат, и сапог остался у Гиршмана в руках.
"Is the foot inside?" Immermann asked.	- Нога-то там? - спросил Иммерман.
"Put the boot down and go on shoveling," Muecke shouted to Hirschland.	- Поставьте сапог в сторонку и разгребайте дальше, - прикрикнул Мюкке на Гиршмана.
"How was anyone to know he was already so soft?	- Кто мог знать, что тело уже разваливается.
And you, Immermann, shut up!	А вы, Иммерман, помолчите.
Show some respect for the dead!"	Надо уважать смерть!
Immermann looked at Muecke in amazement, but he kept quiet.	Иммерман удивленно взглянул на Мюкке, но промолчал.
A few minutes later they had finished shoveling the snow away from around the body.	Через несколько минут весь снег отгребли от тела.
In the wet uniform they found a wallet with papers.	В мокром мундире обнаружили бумажник с документами.
The handwriting had run but was still legible.	Буквы расплылись, но кое-что еще можно было прочесть.
Graeber had been right: it was Lieutenant Reicke, who had been a platoon leader in the company during the fall.	Гребер не ошибся; это был лейтенант Рейке, который осенью командовал взводом в их роте.
"We must report this at once," Muecke said.	- Надо немедленно доложить, - заявил Мюкке.
"Stay here.	- Оставайтесь здесь!

I'll be right back."	Я сейчас вернусь.
He went over to the house where the company commander lived.	Он направился к дому, где помещался командир роты.
It was the only one that was still in some degree habitable; before the Revolution it had probably belonged to the village priest.	Это был единственный более или менее уцелевший дом. До революции он, вероятно, принадлежал священнику.
Rahe was sitting in the big living room.	Раз сидел в большой комнате.
Muecke stared spitefully at the broad Russian oven in which a fire was burning.	Мюкке с ненавистью посмотрел на широкую русскую печь, в которой пылал огонь.
On the oven bench Rahe's sheepdog was lying asleep.	На лежанке спала, растянувшись, овчарка.
Muecke made his report and Rahe went out with him.	Мюкке доложил о происшествии, и Раэ отправился вместе с ним.
He looked down for a while at Reicke.	Подойдя к мертвому телу, Раэ несколько минут смотрел на него.
"Shut his eyes," he said then.	- Закройте ему глаза, - сказал он наконец.
"That can't be done, sir," Graeber answered.	- Невозможно, господин лейтенант, - ответил Гребер.
"The lids are too tender. They would tear."	- Веки слишком размякли, как бы не оторвать.
Rahe looked over at the shell-torn church.	Раэ взглянул на разрушенную церковь.
"Take him over and put him in there for the time being.	- Перенесите его пока туда.
Have we a coffin?"	Гроб найдется?
"The coffins were left behind," Muecke reported.	- Гробы пришлось оставить, - доложил Мюкке.
"We had a few for special occasions.	- У нас было несколько про запас.
The Russians have them now.	Теперь они попали к русским.
I hope they'll have use for them!"	Надеюсь, они им пригодятся.
Steinbrenner laughed.	Штейнбреннер захохотал.
Rahe did not laugh.	Раэ не смеялся.
"Can we make one?"	- А можно сколотить гроб?
"It would take too long, sir," Graeber said.	- Скоро его не сделаешь, господин лейтенант, -отозвался Гребер.
"The body's very soft already.	- А тело уже совсем раскисло.
Besides, it's not likely there are any suitable boards in the town."	Да и вряд ли мы найдем в деревне подходящий материал.
Rahe nodded.	Раэ кивнул.
"Lay him on a strip of canvas.	- Заверните его в плащ-палатку.
We'll bury him in that.	Так в ней и похороним.
Hack out a grave and make a cross."	Выкопайте могилу и сбейте крест.

Graeber, Sauer, Immermann, and Berning carried the sagging body over to the church.	Гребер, Зауэр, Иммерман и Бернинг перенесли обвисающее тело к самой церкви.
Hirschland followed uncertainly with the boot with a piece of foot still in it.	Гиршман нерешительно следовал за ними, неся сапог, в котором застряли куски ноги.
"Sergeant Muecke!" Rahe said.	- Фельдфебель Мюкке! - окликнул Раэ.
"Yes, sir!"	- Господин лейтенант!
"Four captured guerrillas are being sent here today.	- Сегодня сюда будут доставлены четверо русских партизан.
They are to be shot early tomorrow morning.	Завтра же на рассвете их надо расстрелять.
Our company has received orders to do it.	Поручено нашей роте.
Ask your section for volunteers.	Найдите в вашем взводе охотников.
If you don't get them the master sergeant will select names."	В противном случае назначьте людей сами.
"Yes, sir."	- Слушаюсь, господин лейтенант!
"Heaven knows why it has to be us.	- Одному богу известно, почему именно мы.
Oh well, in all this confusion-"	Ну, да при этакой неразберихе...
"I volunteer," Steinbrenner said.	- Я вызываюсь добровольно, - заявил Штейнбреннер.
"Good."	- Хорошо.
Rahe's face was expressionless.	Лицо Раэ ничего не выразило.
He stumped back over the pathway shoveled in the snow.	Он, как на ходулях, зашагал по расчищенной дорожке к дому.
Back to his oven, Muecke thought.	"Пошел к своей печке, - подумал Мюкке.
The dishclout!	- Тряпка!
What does shooting a few guerrillas amount to?	Большое дело - расстрелять несколько партизан!
As though they hadn't picked off hundreds of our comrades!.	Как будто они не расстреливают наших сотнями!"
"If the Russians come in time they can dig the grave for Reicke too," Steinbrenner said.	- Если русских приведут вовремя, пусть выкопают могилу и для Рейке, - сказал Штейнбреннер.
"Then there won't be any work for us.	- Нам не надо будет трудиться.
Get it all done at once.	Заодно!
What do you say, Muecke?"	Как по-вашему, господин фельдфебель?
"It's all right with me!"	- Не возражаю!
Muecke's stomach was bitter.	На сердце у Мюкке кошки скребли.
That schoolmaster, he thought.	"Эх, ты, чернильная твоя душонка! - думал он.
Thin, overgrown, a long lathe with horn-rimmed glasses.	- Тощий, как жердь, долговязый, в роговых очках.
Lieutenant from the time of the first war.	Лейтенант еще с первой мировой войны.

Never promoted in this one.	И ни одного повышения!
Brave all right, who wasn't?	Храбрый? Ну, а кто нынче не храбр?
But not a leader by nature.	Нет в нем фюрерской закваски!"
"What do you think of Rahe?" he asked Steinbrenner.	- Какого вы мнения о Раэ? - спросил он Штейнбреннера.
Steinbrenner looked at him uncomprehendingly.	Тот взглянул на него с недоумением.
"He's our company commander, isn't he?"	- Ведь он наш ротный, верно?
"Certainly, but what else?"	- Ясно. Ну, а вообще?
"Else?	- Вообще?
What do you mean?"	Что вообще?
"Nothing," Muecke replied crossly.	- Ничего, - недовольно буркнул Мюкке.
"Deep enough?" asked the oldest Russian.	- Так достаточно глубоко? - спросил старший из русских.
He was a man of about seventy with a dirty white beard and very blue eyes, and he spoke broken German.	Это был старик лет семидесяти с грязно-белой бородой и ясными голубыми глазами; он говорил на ломаном немецком языке.
"Shut up, Bolshevik. Speak only when you're spoken to," Steinbrenner replied.	- Заткни глотку и жди пока спросят, - крикнул Штейнбреннер.
He was in «fine spirits.	Он заметно повеселел.
His eyes followed the woman who was one of the guerrillas.	Среди партизан оказалась женщина, и глаза его неотступно следили за ней.
She was young and strong.	Она была молодая и здоровая.
"Deeper," Graeber said.	- Надо глубже, - сказал Гребер.
He, together with Steinbrenner and Sauer, was supervising the prisoners.	Вместе с Штейнбреннером и Зауэром он наблюдал за работой пленных.
"For us?" the Russian asked.	- Для нас? - спросил русский.
Steinbrenner sprang down quickly, lightly, and hit him hard in the face with the flat of his hand.	Штейнбреннер одним прыжком подскочил к нему и наотмашь ударил по лицу.
"I told you, grandfather, to hold your tongue.	-Я же сказал, дед, чтобы ты помалкивал.
What do you think this is? A country fair?"	Тут тебе не ярмарка, понял?
He smiled.	Штейнбреннер улыбнулся.
There was no malice in his face. It was simply filled with the satisfaction of a child pulling the wings off a fly.	На лице его не было злобы, только выражение удовольствия, как у ребенка, когда он отрывает мухе ножки.
"No, this grave is not for you," Graeber said.	- Нет, эта могила не для вас, - сказал Гребер.
The Russian did not move.	Русский не шевельнулся.
He stood still and looked at Steinbrenner.	Он стоял неподвижно и смотрел на Штейнбреннера.
Steinbrenner glanced back.	А тот уставился на него.

His face suddenly changed.	Что-то изменилось в лице Штейнбреннера.
It became tense and watchful. He thought the Russian was going to attack him and he was waiting for the first move.	Он весь подобрался, очевидно, решив, что русский вот-вот на него бросится, и ждал только первого движения.
It would have made no difference to anyone if he had shot him then and there; the man had been condemned to death anyway and no one would question very closely whether or not it had been a case of self-defense.	Что ж, он пристрелит его на месте! Велика важность! Старик все равно приговорен к смерти; и никто не станет доискиваться, убил ли он по необходимости, защищаясь, или просто так.
But for Steinbrenner it was not the same.	Однако самому Штейнбреннеру это было не все равно.
Graeber could not tell whether it was a kind of sport for him to provoke the Russian so far that he would forget himself for a moment, or whether he still possessed a remnant of that strange pedantry which seeks through some subterfuge always to appear legal when committing murder.	Г ребер не мог понять, задирает ли Штейнбреннер русского из чисто спортивного интереса, чтобы тот на минуту потерял самообладание, или у него еще не выветрился тот своеобразный педантизм, при котором человек, даже убивая, старается доказать себе, что он прав.
Both existed.	Бывало и то, и другое.
And both at the same time.	Причем даже одновременно.
Graeber had seen it often enough.	Гребер видел это не раз.
The Russian did not move.	Русский не шевельнулся.
Blood ran out of his nose into his beard.	Кровь из разбитого носа стекала на бороду.
Graeber considered for a moment what he would do in the same situation-whether he would throw himself on the other and risk instant death for the satisfaction of returning the blow, or accept anything in order to gain the few more hours, the one night of life.	Гребер спрашивал себя, как поступил бы он сам в таком положении - бросился бы на противника, рискуя быть тут же убитым, или все вытерпел бы ради нескольких лишних часов, ради одной ночи жизни?
He did not know.	Но так и не нашел ответа.
The Russian bent slowly and lifted the pick.	Русский медленно нагнулся и поднял кирку.
Steinbrenner took a step backward.	Штейнбреннер отступил на шаг.
He was ready to shoot.	Он был готов стрелять.
But the Russian did not straighten up again.	Но русский не выпрямился.
He resumed his hacking at the bottom of the hole.	Он продолжал долбить дно ямы.
Steinbrenner grinned.	Штейнбреннер усмехнулся.
"Lie down there," he said.	- Ложись на дно! - скомандовал он.
The Russian put the pick aside and laid himself in the trench.	Русский отставил кирку и лег в яму.
He lay there, quietly.	Он лежал неподвижно.
A few pieces of snow fell on him as Steinbrenner stepped over the grave.	Несколько комочков снега упали на него, когда Штейнбреннер перешагнул могилу.
"Is it long enough?" he asked Graeber.	- Длина достаточная? - спросил он Гребера.
"Yes.	-Да.

Reicke wasn't tall."	Рейке был невысок.
The Russian was looking upward.	Русский смотрел вверх.
His eyes were wide open.	Глаза его были широко раскрыты.
The blue of the sky seemed to be reflected in them.	Казалось, в них отражается небесная голубизна.
The white, hairs of the beard around his mouth stirred with his breath.	Мягкие волосы бороды возле рта чуть шевелились от дыхания.
Steinbrenner let him lie there for a while. Then he said,	Штейнбреннер выждал некоторое время, потом крикнул:
"Out!"	- Вылезай!
The Russian climbed out.	Русский с трудом вылез из ямы.
Wet earth clung to his coat.	Мокрая земля прилипла к его одежде.
"So," Steinbrenner said, and glanced at the woman.	- Так, - сказал Штейнбреннер и посмотрел на женщину.
"Now we'll go and dig your own graves.	- А теперь пойдем копать ваши могилы.
They don't need to be so deep.	Не обязательно рыть их так же глубоко.
It makes no difference if the foxes eat you next summer."	Наплевать, если вас летом сожрут лисы.
It was early morning.	Было раннее утро.
A pale red band lay along the horizon.	Тускло-красная полоса лежала на горизонте.
The snow crackled; it had frozen again during the night.	Снег поскрипывал: ночью опять слегка подморозило.
The open graves were very black.	Вырытые могилы зияли чернотой.
"Damn it," Sauer said.	- Черт бы их взял, - сказал Зауэр.
"The things they load on us.	- Что это они нам опять подсуропили?
Why do we have to do this?	С какой стати мы должны этим заниматься?
Why not the S.D.? After all, they're specialists in shooting people.	Почему не СД?[1] Ведь они же мастера пускать в расход.
Why us?	При чем тут мы?
This is the third time.	Это уж третий раз.
We're supposed to be respectable soldiers."	Мы же честные солдаты.
Graeber held his rifle loosely in his hand.	Гребер небрежно держал в руках винтовку.
The steel was very cold.	Сталь была ледяная.
He put on bis glove.	Он надел перчатки.
"The S.D. keep busy farther back." "Right. They don't come this near the front. Wasn't Stein-brenner with the S.D. earlier?" "I think he was in a concentration camp. Block warden or something like that."	- У СД работы в тылу хоть отбавляй.
The others came up.	Подошли остальные.

Steinbrenner was the only one fully awake and rested.	Только Штейнбреннер был вполне бодр и, видимо, отлично выспался.
His skin had the rosy glow of a child's.	Его прозрачная кожа розовела, как у ребенка.
"Listen," he said. "There's that cow in the bunch.	- Слушайте, - сказал он, - там эта корова.
Leave her for me."	Оставьте ее мне.
"How do you mean for you?" asked Sauer.	-То есть, как это тебе? - спросил Зауэр.
' There's not enough time for you to get her pregnant.	- Обрюхатить ее ты уже не успеешь.
You ought to have tried sooner."	Надо было раньше попробовать.
"That's just what he did," Immermann said. "Who told you that?" Steinbrenner asked. "The International?" "And she wouldn't let him near her."	- Он и пробовал, - сказал Иммерман.
Steinbrenner turned around angrily.	Штейнбреннер со злостью обернулся.
"You're mighty sly, aren't you?	- А ты откуда знаешь? - Она его не подпустила. - Больно ты хитер.
If I had wanted to have the red cow I'd have had her."	Если бы я захотел эту красную корову, я бы ее получил.
"Maybe not."	- Или не получил.
"Oh, cut the jawing." Sauer bit off a chew of tobacco.	- Да бросьте вы трепаться, - Зауэр взял в рот кусок жевательного табаку.
"If he means he wants to shoot her all by himself he's welcome as far as I'm concerned.	- Коли охота пристрелить ее самому, пожалуйста.
I won't fight him for that."	Я особенно не рвусь.
"Nor 1," Graeber declared.	- Я тоже, - заявил Гребер.
The others said nothing.	Остальные промолчали.
It grew lighter. Hirschland looked at his watch. "Aren't things going fast enough for you, Isaac?" Steinbrenner asked. "Be thankful you've been picked out for this. It's just the thing to cure your Jewish tearfulness.	Стало светлее.
Shooting-" he spat, "much too good for this gang!	Штейнбреннер сплюнул и злобно сказал: - Расстрел - слишком большая роскошь для этих бандитов.
Ammunition wasted for that!	Станем мы еще патроны на них тратить!
They should be hanged. Like everywhere else."	Повесить их надо!
"Where?"	- А где?
Sauer looked around.	- Зауэр посмотрел вокруг.
"You see any trees?	- Ты видишь хоть одно дерево?
Or shall we build a gallows?	Или прикажешь сначала виселицу смастерить?
And with what?"	Из чего?

"There they are," Graeber said.	- Вот и они, - сказал Гребер.
Muecke appeared with the four Russians.	Показался Мюкке с четырьмя русскими.
Two soldiers marched in front of them and two behind.	По два солдата конвоировали их спереди и сзади.
The old Russian came first, after him the woman and then the two younger men.	Впереди шел старик, за ним женщина, потом двое мужчин помоложе.
The four arranged themselves, without being told to, in a row in front of the graves.	Все четверо, не ожидая приказа, построились перед могилами.
The woman glanced down before she turned around.	Прежде чем стать к могиле спиной, женщина заглянула вниз.
She was wearing a red woolen skirt.	На ней была красная шерстяная юбка.
Lieutenant Mueller of the first platoon came out of the company commander's house.	Лейтенант Мюллер из первого взвода вышел от ротного командира.
He was Rahe's representative at the execution.	Он замещал Раз при исполнении приговора.
It was laughable, but formalities were still for the most part strictly carried out.	Это было глупо, но формальности кое в чем еще соблюдались.
Everyone knew that the four Russians might be guerrillas and then again might not; they had been formally tried and condemned without ever having any real chance.	Каждый знал, что четверо русских могут быть партизанами, а могут и не быть, и что у них нет ни малейшего шанса на оправдание, хотя их допросили по всей форме и вынесли приговор.
What had there been to find out? .	Да и что тут можно было доказать?
They had been charged with possessing weapons.	При них якобы нашли оружие.
Now they were being shot with due formality and in the presence of an officer.	Теперь их должны были расстрелять с соблюдением всех формальностей, в присутствии офицера.
As if it mattered to them one way or the other.	Как будто это было им не все равно.
Lieutenant Mueller was twenty-one years old and had been assigned to the company six weeks before.	Лейтенанту Мюллеру шел двадцать второй год, и его всего шесть недель как прислали в роту.
He examined the condemned and then read the sentence. "The cow's for me," Steinbrenner whispered.	Он внимательно оглядел приговоренных и вслух прочитал приговор.
Graeber looked at the woman.	Гребер посмотрел на женщину.
She stood calmly in her red skirt in front of the grave.	Она спокойно стояла в своей красной юбке перед могилой.
She was strong and young and healthy and made to bear children.	Это была сильная, молодая, здоровая женщина, созданная, чтобы рожать детей.
She did not understand , what Mueller was reading, but she knew it was her death sentence. She knew that in a few minutes the life that pulsed strong and healthy through her veins would cease forever- but she stood there calmly as if it were nothing and she were only a little chilly in the cold morning air.	Она не понимала того, что читал Мюллер, но знала, что это смертный приговор и что через несколько минут жизнь, которая так неукротимо бьется в ее жилах, будет оборвана навеки; и все-таки она стояла спокойно, как будто ничего особенного не происходило и она просто немного озябла на утреннем морозе.

Graeber saw that Muecke was officiously whispering to Mueller.	Гребер увидел, что Мюкке с важным видом что-то шепчет Мюллеру.
Mueller glanced up.	Мюллер поднял голову.
"Can't that be done afterward?"	-А не лучше ли будет потом?
"It's better this way, sir. Simpler."	- Никак нет, господин лейтенант, так проще.
"All right, arrange it as you like."	- Ладно. Делайте, как знаете.
Muecke stepped forward.	Мюкке выступил вперед.
"Tell that one over there to take off his shoes," he said to the old Russian who understood German, and pointed at one of the younger prisoners.	- Скажи вон тому, чтобы сапоги снял, - обратился он к старику, понимавшему по-немецки, и указал на пленного - помоложе.
The old man told the other.	Старик выполнил его приказ.
He spoke in a low, almost singsong tone.	Он говорил тихо и слегка нараспев.
The other man, a gangling fellow, at first did not understand.	Пленный - тщедушный парень - сначала не понял.
"Come on," Muecke growled.	- Живо! - прорычал Мюкке.
"Shoes!	- Сапоги!
Take off your shoes!"	Снимай сапоги!
The old man repeated what he had said before.	Старик повторил то, что уже сказал раньше.
The younger one understood and, like someone who had neglected his duty, hastened to take off his shoes as quickly as possible.	До молодого, наконец, дошло, и торопливо, как человек, который понимает, что допустил оплошность, он начал снимать сапоги.
He wobbled, standing on one foot while he drew the shoe off the other.	Стоя на одной ноге и неловко подпрыгивая, он стаскивал сапог с другой.
Why is he rushing so? Graeber thought.	"Почему он так спешит? - думал Гребер.
So that he can die a minute sooner?	- Чтобы умереть минутой раньше?"
The man took his shoes in one hand and offered them obsequiously to Muecke.	Парень взял сапоги в руки и с готовностью протянул их Мюкке.
They were good shoes.	Сапоги были хорошие.
Muecke snorted an order and pointed to one side.	Мюкке что-то буркнул и ткнул рукой в сторону.
The man placed the shoes there and then stepped back into line.	Парень поставил сапоги и вернулся на свое место.
He stood in dirty foot bandages on the snow. His yellow toes protruded from the wrappings and he kept curling them in embarrassment.	Он стоял на снегу в грязных портянках, из них высовывались желтые пальцы ног, и он смущенно поджимал их.
Muecke inspected the others.	Мюкке пристально оглядывал остальных.
He found that the woman had a pair of thick fur gloves and ordered her to lay them beside the shoes.	Он заметил у женщины меховые варежки и приказал положить их рядом с сапогами.
The red skirt held his attention for a moment.	Некоторое время он присматривался к ее шерстяной юбке.

It was untorn and of good material.	Юбка была совсем крепкая, из добротного материала.
Steinbrenner grinned surreptitiously, but Muecke did not tell the woman to take it off.	Штейнбреннер украдкой посмеивался, но Мюкке так и не приказал женщине раздеться.
Either he was afraid that Rahe might be watching the execution from his window or he did not know what could be done with the skirt.	То ли он боялся Раз, который мог из окна наблюдать за казнью, то ли не знал, что ему делать с юбкой.
He stepped back.	Он отошел.
The woman said something very rapidly in Russian.	Женщина что-то очень быстро проговорила по-русски.
"Ask her what more she wants," Lieutenant Mueller said.	- Спросите, что ей нужно, - сказал лейтенант Мюллер.
He was pale.	Он был бледен.
This was his first execution.	Это была его первая казнь.
Muecke questioned the old Russian.	Мюкке передал вопрос старику.
"She doesn't want anything. She is just cursing you."	- Ей ничего не нужно, она только проклинает вас, - ответил тот.
"What?" shouted Mueller who had not understood any of it.	- Ну, что? - крикнул Мюллер, он ничего не понял.
"She is cursing you," the Russian said louder.	- Она проклинает вас, - сказал старик громче.
"She is cursing you and all Germans who stand on Russian soil!	- Она проклинает вас и всех немцев, что пришли на русскую землю.
She is cursing your children!	Она проклинает и детей ваших!
She hopes that her children will some day shoot down your children just as you are now shooting her down."	Она говорит, что настанет день, - и ее дети будут расстреливать ваших детей, как вы нас расстреливаете.
"What impertinence!"	- Вот гадина!
Muecke was staring at the woman.	- Мюкке, оторопев, уставился на женщину.
"She has two children," said the old man.	- У нее двое ребят, - сказал старик.
"And I have three sons."	- И у меня трое сыновей.
"That's enough, Muecke!" Mueller shouted nervously.	- Хватит, Мюкке! - нервничая, крикнул Мюллер.
"We're not chaplains.	- Мы же не пасторы!
Attention!" The group of soldiers came to attention.	Отделение стало по команде "смирно".
Graeber took hold of his rifle.	Гребер сжал в руке винтовку.
He had taken off his glove again.	Он снова снял перчатки.
The cold steel seemed to suck at his thumb and index finger.	Сталь впивалась холодом в пальцы.
Beside him stood Hirschland.	Рядом стоял Гиршман.

He was yellow but he stood firm.	Он весь побелел, но не двигался.
Graeber decided to aim at the Russian farthest to the left.	Гребер решил стрелять в русского, стоявшего с левого края.
In the beginning, when he had been commanded to take part in executions, he had shot into the air, but that was past.	Раньше, когда его назначали в такую команду, он стрелял в воздух, но теперь уж давно этого не делал.
Doing it was no favor to those who were to be shot.	Ведь людям, которых расстреливали, это не помогало.
Others had had the same idea and there had been times when almost everyone had intentionally missed the mark.	Другие чувствовали то же, что и он, и случалось, чуть ли не умышленно стреляли мимо.
The shooting had to be repeated and so the prisoners were executed twice.	Тогда процедура повторялась, и в результате пленные дважды подвергались казни.
Once, to be sure, a woman had thrown herself on her knees after not being hit and had thanked them with tears for the minute or two of life she had gained.	Правда, был случай, когда какая-то женщина, в которую не попали, бросилась на колени и со слезами благодарила их за эти дарованные несколько минут жизни.
He didn't like to think about that woman.	Он не любил вспоминать о той женщине.
Anyhow, that sort of thing did not happen any more.	Да это больше и не повторялось.
"Take aim!"	- На прицел!
Over his sight Graeber saw the old Russian with the beard and blue eyes.	Сквозь прорезь прицела Гребер видел русского. Эта был тот самый старик с бородой и голубыми глазами.
The gun sight cut his face in two.	Мушка делила его лицо пополам.
Graeber lowered it. The last time he had shot away someone's lower jaw.	Гребер взял пониже, последний раз он кому-то снес выстрелом подбородок.
The breast was safer.	В грудь было надежнее.
He saw that the barrel of Hirschland's rifle was raised and that he intended to shoot over their heads.	Он видел, что Гиршман слишком задрал ствол и целится поверх голов.
"Muecke's watching you.	- Мюкке смотрит!
Aim lower.	Бери ниже.
Side-wise!" he murmured.	Левее! - пробормотал он.
Hirschland lowered the barrel.	Гиршман опустил ствол.
"Fire!" came the command,	- Огонь! - раздалась команда.
The Russian seemed to rise and come toward Graeber.	Русский как будто вырос и шагнул навстречу Греберу.
He swelled out like a man seen in a convex mirror in some fun house at a country fair. He swelled out and then fell backward. The old man had been hurled half in and half out of the qrave. His feet protruded from it.	Он выгнулся, словно отражение в кривом зеркале ярмарочного балагана, и упал навзничь. Но не свалился на дно ямы.
The two other men had sunk down where they stood.	Двое других осели на землю.

The one without shoes had thrown up his hands at the last minute to protect his face.	Тот, что был без сапог, в последнюю минуту поднял руки, чтобы защитить лицо.
One hand hung like a rag from the tendons.	После залпа одна кисть повисла у него на сухожилиях, как тряпка.
None of the'Russians had had their hands tied or their eyes bandaged.	Русским не связали рук и не завязали глаз.
It had been forgotten.	Об этом позабыли.
The woman had fallen forward.	Женщина упала ничком.
She was not dead.	Она была еще жива.
She had ' propped herself on her hands and was staring with lifted face at the group of soldiers.	Она оперлась на руку и, подняв голову, смотрела на солдат.
Steinbrenner wore a satisfied expression.	На лице Штейнбреннера заиграла довольная улыбка.
No one else had aimed at her. She had been shot in the stomach. Steinbrenner was a good marksman.	Кроме него никто в женщину не целился.
The old Russian struck at something from the grave; then he was still.	Из могилы донесся голос старика: он что-то пробормотал и затих.
Only the woman still lay propped up there.	Только женщина все еще лежала, опираясь на руки.
She stared out of her broad face at the soldiers and hissed.	Она обратила широкоскулое лицо к солдатам и что-то прохрипела.
The old Russian was dead and now no one could translate what she was saying.	Старик был мертв, и уже некому было перевести ее слова.
She lay there with her arms braced like a great bright frog that could go no farther and she hissed without turning her eyes aside for an instant.	Так она и лежала, опираясь на руки, как большая пестрая лягушка, которая уже не может двинуться, и сипела, не сводя глаз с немцев.
She seemed hardly to notice as Muecke approached disgustedly from the side.	Казалось, она не видит, как раздраженный ее сипением Мюкке подходит к ней сбоку.
She hissed and hissed and only at the last moment did she see the revolver.	Она сипела и сипела, и только в последний миг увидела пистолет.
She thrust her head to one side and bit Muecke in the hand.	Откинув голову, она впилась зубами в руку Мюкке.
Muecke cursed and with a downward blow of his left hand knocked her lower jaw loose.	Мюкке выругался и левой рукой с размаху ударил ее в подбородок.
As the teeth let go he shot her in the nape of the neck.	Когда ее зубы разжались, он выстрелил ей в затылок.
"Pamned bad marksmanship!" Mueller growled.	- Безобразно стреляли, - прорычал Мюкке.
"Don't you know how to aim?"	- Целиться не умеете!
"It was Hirschland, sir," Steinbrenner reported.	- Это Г иршман, господин лейтенант, - доложил Штейнбреннер.
"It was not Hirschland," Graeber said.	- Нет, не Гиршман, - сказал Гребер.
"Quiet!" Muecke shouted.	- Тихо! - заорал Мюкке.

"Wait till you're asked!"	- Вас не спрашивают!
He glanced over at Mueller.	Он взглянул на Мюллера.
Mueller was very pale and stood without moving.	Мюллер был очень бледен и словно оцепенел.
Muecke bent over the other Russians.	Мюкке нагнулся, чтобы осмотреть остальных русских.
He put his revolver behind the ear of one of the younger men and fired.	Он приставил пистолет к уху того, что помоложе, и выстрелил.
The head jerked and lay still.	Голова дернулась и снова легла неподвижно.
Muecke put his revolver back and looked at his hand.	Мюкке сунул пистолет в кобуру и посмотрел на свою руку.
He took out a handkerchief and wrapped it.	Вынув носовой платок, он завязал ее.
"Have some iodine put on it," Mueller said.	- Смажьте йодом, - сказал Мюллер.
"Where's the infirmary?"	- Где фельдшер?
"In the third house on the right, sir."	- В третьем доме справа, господин лейтенант.
"Go there at once."	- Ступайте сейчас же.
Muecke went.	Мюкке ушел.
Mueller looked across at the dead.	Мюллер поглядел на расстрелянных.
The woman lay sunk over forward on the wet ground.	Женщина лежала головой вперед на мокрой земле.
"Put them in and cover them up," he said.	- Положите ее в могилу и заройте, - сказал Мюллер.
He was suddenly very angry without knowing why.	Он вдруг разозлился, сам не зная почему.
CHAPTER II	2
THAT night the rumbling on the horizon got heavier.	Ночью грохот, катившийся из-за горизонта, опять усилился.
The sky was red and the flickering of the artillery fire was more distinct.	Небо стало багровым и вспышки орудийных залпов - ярче.
Ten days earlier the regiment had been withdrawn from the front and was now in reserve.	Десять дней назад полк был отведен с передовой и находился на отдыхе.
But the Russians were coming closer.	Но русские приближались.
The front shifted from day to day.	Фронт перемещался с каждым днем.
There was no longer any exact line.	Теперь он не имел определенной линии.
The Russians were attacking.	Русские наступали.
They had been attacking for months.	Они наступали уже несколько месяцев.
And for months the regiment had been going back.	А полк уже несколько месяцев отходил.
Graeber awoke.	Гребер проснулся.
He listened to the rumbling and tried to go to sleep again.	Он прислушался к гулу и попытался снова заснуть.

He could not.	Ничего не вышло.
After a while he put on his boots and went outside.	Немного спустя он надел сапоги и вышел на улицу.
The night was clear and not cold.	Ночь была ясная и морозная.
From behind the woods on the right came the sound of explosions.	Справа, из-за леса, доносились разрывы.
Parachute flares hung like transparent jellyfish in the air and showered down their light.	Осветительные ракеты висели в воздухе, точно прозрачные медузы, и изливали свет.
Further toward the rear searchlights were probing for airplanes.	Где-то за линией фронта прожекторы шарили по небу в поисках самолетов.
Graeber stopped and looked up.	Гребер остановился и поглядел вверх.
The sky was" moonless but full of stars.	Луна еще не взошла, но небо было усыпано звездами.
He did not see them; he only saw that it was a good night for fliers.	Он не видел звезд, он видел только, что эта ночь благоприятна для бомбежки.
"Nice weather for men on leave," someone beside him said.	- Хорошая погодка для отпускников, - сказал кто-то рядом.
It was Immermann.	Оказалось - Иммерман.
He was on sentry duty.	Он был в карауле.
Although the regiment was in reserve, guerrillas had filtered in everywhere and sentries were posted at night.	Хотя полк находился на отдыхе, партизаны просачивались повсюду, и на ночь выставлялись посты.
"You're early," Immermann said.	- Что так рано вскочил? - спросил Иммерман.
"You still have half an hour before the change.	- Еще полчаса до смены.
Tunt in and get some sleep.	Катись-ка спать.
I'll wake you."	Я разбужу тебя. Когда же и спать, если не в твои годы. Сколько тебе? Двадцать три? - Да. - Ну вот видишь.
"I'm not tired."	-Я не хочу спать.
"Furlough fever, eh?"	- Или в отпуск не терпится, а?
Immermann looked questioningly at Graeber.	- Иммерман испытующе посмотрел на Гребера.
"What luck!	- Везет тебе!
Furlough!"	Подумать только - отпуск!
"I haven't got it yet.	- Еще радо радоваться.
They could still cancel all leaves at the last moment.	В последнюю минуту могут отменить все отпуска.
That's happened to me three times before."	Со мной уже три раза так было.
"It could be.	- Все может случиться.
How long have you been due?"	С какого времени тебе положено?
"Nine months.	-Уже месяцев шесть.

Something always interfered.	И вечно что-нибудь мешало.
Last time it was a flesh wound that wasn't good enough for a trip home."	В последний раз ранение в мякоть: для отправки на родину этого было недостаточно.
"Tough-but at least you're eligible.	- Да, незадача, - но тебе хоть полагается.
I'm not.	А мне вот нет. Я ведь бывший социал-демократ.
Unreliable.	Политически неблагонадежен.
A hero's lot, and nothing else.	Имею шанс погибнуть героем - больше ничего.
Cannon fodder and fertilizer for the thousand-year Reich."	Пушечное мясо и навоз для тысячелетнего рейха.
Graeber glanced around.	Гребер поглядел по сторонам.
Immermann laughed.	Иммерман рассмеялся:
"The German glance.	- Истинно германский взгляд!
Don't worry, everyone's snoring.	Не бойся. Все дрыхнут.
Steinbrenner too."	Штейнбреннер тоже.
"I wasn't thinking of that," Graeber replied angrily.	-Я о нем и не думал, - сердито возразил Гребер.
He had been thinking of it.	Он думал именно о нем.
"So much the worse."	-Тем хуже!
Immermann laughed again.	- Иммерман снова засмеялся.
"It's got so far into our bones we don't even notice it any more.	- Значит, это так глубоко в нас въелось, что мы и не замечаем.
It's comic that in our heroic age the informers spring up like mushrooms in the rain!	Смешно, что в наш героический век особенно много развелось доносчиков - как грибов после дождя.
It makes one stop and think, doesn't it?"	Есть над чем задуматься, а?
Graeber hesitated a moment.	Гребер помолчал.
"If you know that so well you ought to look out for Steinbrenner," he said finally.	- Если ты во всем так разбираешься, то тем более должен остерегаться Штейнбреннера, - отозвался он наконец.
"I don't give a damn for Steinbrenner.	- Плевал я на Штейнбреннера.
He can do me less harm than he can do you.	Вам он может больше напакостить, чем мне.
Simply because I don't care.	Именно потому, что я неосторожен.
For somebody like me that's a sign of honesty.	Для таких, как я, это лучшая рекомендация: сразу видно честного человека.
Too much tail-" wagging would make the big boys suspicious.	Слишком услужливое виляние хвостом только повредило бы мне в глазах наших бонз.
An old rule for former party members, to keep from being suspected.	Это старое правило бывших социал-демократов, чтобы отвести от себя подозрения.
Don't you agree?"	Согласен?
Graeber blew on his hands.	Гребер подышал на руки.

"Cold," he said.	- Холодно, - сказал он.
He did not want to get into a political discussion.	Он не хотел вступать в политические споры.
It was better not to get involved in anything.	Лучше ни во что не ввязываться.
He wanted to have his furlough, that was all, and he didn't want to endanger it.	Он хотел одного - получить отпуск, и старался не испортить дела.
Immermann was right; distrust was the commonest quality in the Third Reich.	Иммерман прав: в третьем рейхе люди не доверяют друг другу.
One wasn't really safe anywhere.	Почти ни с кем нельзя чувствовать себя в безопасности.
And when you aren't safe you'd better keep your mouth shut.	А раз не чувствуешь себя в безопасности, то лучше держать язык за зубами.
"When were you home last?" Immermann asked.	- Когда ты последний раз был дома? - спросил Иммерман.
"Two years ago."	- Года два назад.
"That's a damn long time.	- Чертовски давно.
You'll be amazed when you get back."	Ох, и удивишься же ты!
Graeber made no reply.	Гребер не ответил.
"Amazed," Immermann repeated, "at all the changes."	- То-то удивишься, - повторил Иммерман. - Как там все изменилось!
"What changes can there be?"	- А что, собственно, там изменилось?
"You'll see."	-Многое! Сам увидишь.
Graeber felt for a moment a sharp fear like a stab in the stomach.	Гребер ощутил внезапный страх, острый, как резь в животе.
He was familiar with that; it came now and then suddenly and without reason, and was not surprising in a world in which for so long nothing had been sure.	Это было знакомое чувство, появлявшееся время от времени, вдруг и без всякой видимой причины. Да оно и неудивительно в мире, где уже давно не чувствуешь себя в безопасности.
"How do you know that?" he asked.	- Откуда ты знаешь? - спросил он.
"You haven't been on furlough."	- Ты же не ездил в отпуск?
"No.	- Нет.
But I know. In the disciplinary company you hear more than you do here."	Но я знаю.
Graeber stood up.	Гребер встал.
Why had he come out?	И зачем только он вышел?
He did not want to talk.	Он не хотел пускаться в разговоры.
He had wanted to be alone.	Ему нужно побыть одному.
If he were only away!	Хорошо бы уже уехать!
It was almost an obsession.	Отъезд стал для него навязчивой идеен.

He wanted to be alone, alone for a couple of weeks, alone in order to think, that was all.	Ему нужно побыть одному, одному, хоть две-три недели, совсем одному - и подумать. Больше ничего.
There was so much he wanted to think about.	О многом надо было подумать.
Not here-but back there, at home, alone, away from the war.	Не здесь, а дома, куда не дотянется война.
"Time for sentry change," he said.	- Время сменяться, - сказал он.
"I'll get my stuff and wake Sauer."	- Соберу свою сбрую и разбужу Зауэра.
The rumbling went on through the night.	Всю ночь гремели орудийные раскаты.
The rumbling and the flickering on the horizon.	Всю ночь полыхали зарницы на горизонте.
Graeber stared across.	Гребер всматривался вдаль.
The Russians-in the fall of 1941 the Fuehrer had announced they were done for, and it had looked that way.	Это русские. Осенью 1941 года фюрер заявил, что с ними покончено. Казалось, так оно и есть.
In the fall of 1942 he had announced it again, and it had still looked that way.	Осенью 1942 года он заявил это вторично, и тогда все еще казалось, что так оно и есть.
But then had come the inexplicable time in front of Moscow and Stalingrad.	Но потом произошло что-то необъяснимое под Москвой и Сталинградом.
Suddenly there were no further advances.	И вдруг все застопорилось.
It was like witchcraft.	Словно какое-то колдовство.
And all at once the Russians had had artillery again.	Откуда ни возьмись, у русских опять появилась артиллерия.
The rumbling on the horizon had begun, it had drowned out the Fuehrer's speeches, it had never ceased, and then it had driven the German divisions before it, the road back.	На горизонте начался грохот, он заглушал все речи фюрера, и уже не прекращался, и гнал перед собой немецкие дивизии в обратный путь.
They had not understood, but suddenly rumors were abroad that whole army corps had been cut off and had surrendered and soon everyone knew that the victories had transformed themselves into flight.	Никто не понимал, что происходит, но неожиданно разнеслись слухи, будто целые армейские корпуса попали в окружение и сдались, и скоро каждый уже знал, что победы превратились в поражения и бегство.
Flight as it had been in Africa, when Cairo had already seemed so close.	Бегство, как в Африке, когда до Каира было уже рукой подать.
Graeber stamped his way around the village.	Гребер, тяжело ступая, шагал по тропинке вокруг деревни.
The moonless light distorted all perspectives.	Смутный свет безлунной ночи искажал перспективу.
The snow caught it and threw it back diffusedly.	Снег где-то перехватывал этот рассеянный свет и отражал его.
Houses seemed farther away and woods nearer than they actually were.	Дома казались дальше, леса ближе, чем на самом деле.
There was a smell of strangeness and of danger.	Пахло чужбиной и опасностью.
The summer of 1940 in France.	Лето 1940 года во Франции.

The stroll to Paris.	Прогулка в Париж.
The howling of the Stukas over a disconcerted land.	Завывание пикирующих бомбардировщиков над растерявшейся страной.
Roads jammed with refugees and with a disintegrating army.	Дороги, забитые беженцами и остатками разбегающейся армии.
High June, fields, woods, a march through an unravaged landscape. And then the city, with its silvery light, its streets, its caf?s, opening itself without a shot fired.	Середина июня, поля, леса, марш по нетронутой войной местности, потом столица, залитая серебряным сиянием, улицы, кафе, - столица, сдавшаяся без единого выстрела.
Had he thought then?	Думал ли он тогда о чем-нибудь?
Had he been disturbed?	Испытывал ли тревогу?
No.	Нет.
Everything had seemed right.	Все казалось правильным.
Germany, set upon by war-hungry enemies, had defended itself, that was all.	На Г ерманию обрушились кровожадные полчища, и она оборонялась, - вот и все. То, что противник был плохо подготовлен и едва сопротивлялся, не казалось тогда Греберу противоречием.
And later, in Africa, during the enormous daily advances, in the desert nights full of stars and the clatter of tanks, had he thought then?	А после, в Африке, во время решающих этапов наступления, в пустыне, ночами, полными звезд и грохота танков, думал ли он тогда?
No-not even during the retreat.	Нет, он не думал, даже когда армия отступала.
It had been Africa, a foreign land, the Mediterranean lay between, then France and only after that came Germany.	Это была Африка, неведомые заморские края; посредине лежало Средиземное море, а за ним была Франция, и только потом уж Германия.
What was there to think about in that, even if it were lost?	Чего там было думать, даже если и приходилось отступать?
One couldn't win everywhere.	Нельзя же везде одерживать победы!
But then Russia had come.	И вот - Россия.
Russia and the defeats and the flight.	Россия, и поражения, и бегство.
And this time no sea lay between; the retreat went straight toward Germany.	Это уже не где-то за морем; отступление вело прямиком в Германию.
And it was not just a few corps that had been defeated, as in Africa-the whole German army had gone back.	И отступали не отдельные разбитые корпуса, как в Африке, а вся немецкая армия.
All at once he had begun to think.	Тогда он вдруг начал думать.
He and many others.	И многие другие тоже.
That was easy and cheap.	Да и как тут не задуматься!
As long as they had been victorious everything had seemed to be in order, and whatever was not in order had been overlooked or excused because of the great goal.	Пока они побеждали, все было в порядке, а того, что не было в порядке, можно было и не замечать или оправдывать великой целью.
What goal?	И какая же это цель?

Had there not always been two sides to it?	Разве у нее не было всегда оборотной стороны?
And had not one of them been from the start dark and inhuman?	И разве эта оборотная сторона не была всегда темной и бесчеловечной?
Why hadn't he thought about that sooner?	Почему он не замечал этого раньше?
But hadn't he really done so?	И действительно ли не замечал?
Hadn't he often enough felt doubt and disgust and driven them away again and again?	Сколько раз он начинал сомневаться и его охватывало отвращение, но он упорно гнал его от себя!
He heard Sauer cough and walked around a couple of ruined cottages to meet him.	Гребер услышал кашель Зауэра и, обогнув несколько разрушенных изб, пошел ему навстречу.
Sauer pointed toward the north.	Зауэр показал на север.
A mighty, billowing fire thrust upward from the horizon.	Мощное, все разгорающееся зарево полыхало на горизонте.
There was a sound of explosions, and sheaves of flame arose.	Слышались взрывы, и вспыхивали снопы огня.
"Is that the Russians? There already?" Graeber asked.	- И там уже русские? - спросил Гребер.
Sauer shood his head.	Зауэр покачал головой.
"No.	- Нет.
Those are our engineers.	Это наши саперы.
They're blowing up that place over there."	Они уничтожают какое-то село.
"That means we're retreating farther." "What else?"	- Значит, опять отступаем.
They remained silent and listened.	Они замолчали и прислушались.
"I haven't seen an undamaged house in a long time," Sauer said after a while.	- Давно уж я не видел ни одного уцелевшего дама, - сказал потом Зауэр.
Graeber pointed over to the house where Rahe lived.	Гребер показал на дом, где жил Раэ.
"That one is still in pretty good shape."	- Вот этот почти уцелел.
"You call that good shape?- With the machine-gun holes and the burned roof and the wrecked barn?"	- По-твоему, он уцелел? А следы пулеметных очередей, а обгоревшая крыша и разбитый сарай?
Sauer exhaled noisily.	Зауэр громко вздохнул.
"An undamaged street is something I haven't seen in an eternity."	- Уцелевшей улицы я не видел уже вечность.
"Nor I."	- Я тоже.
"You'll soon see them.	- Ты-то скоро увидишь.
At home."	Дома.
"Yes, thank God."	- Да, слава богу.
Sauer looked over at the conflagration.	Зауэр посмотрел на отблески пожара.

"Sometimes when you see how we are destroying Russia you could get scared.	- Иной раз, как поглядишь, сколько мы тут в России всего поразрушили - просто страшно становится.
What do you think they would do to us if they got across our border?	Как думаешь, что они сделали бы с нами, если бы подошли к нашей границе?
Have you ever thought about that?"	Ты об этом когда-нибудь думал?
"No."	- Нет.
"I have.	-А я думал.
I have a farm in East Prussia.	У меня усадьба в Восточной Пруссии.
I still remember how we had to flee in 1914 when the Russians came.	Я еще помню, как мы бежали в четырнадцатом году, когда пришли русские.
I was ten years old then."	Мне было тогда десять лет.
"It's still a long way to the border."	- Ну, до нашей границы еще далеко.
"That depends. It can go damn fast.	- Смотря по тому, как все пойдет, а то и опомниться не успеем.
Do you remember bow fast we advanced in the beginning?"	Помнишь, как мы продвигались вначале?
"No.	- Нет.
I was in Africa then."	Я был тогда в Африке.
Sauer glanced again toward the north.	Зауэр снова взглянул на север.
A fiery wall was rising there and then came a series of heavy explosions.	Там вздыбилась огненная стена и вскоре донеслось несколько сильных разрывов.
"You see what we're doing there?" he said.	- Видишь, что мы там вытворяем?
"Now just imagine the Russians doing the same thing in our country-what would be left?"	Представь себе, что русские то же самое устроят у нас, - что тогда останется?
"No more than here."	- Не больше, чем здесь.
"That's what I mean!	- Об этом я и говорю.
If we keep on going back it will happen."	Неужели ты не понимаешь? Тут поневоле лезут всякие мысли.
"They're not at the border yet.	- Русским еще далеко до границы.
You heard the lecture we had to go to day before yesterday.	Ты ведь слышал позавчера доклад, на который всех сгоняли.
According to that we're shortening our lines in order to bring our new secret weapons into a favorable position for attack."	Оказывается, мы сокращаем линию фронта, чтобы создать благоприятные условия для нового секретного оружия.
"Oh, nonsense!	- А, враки!
Who believes that sort of stuff?	Кто этому еще верит?
Then why did we advance in the first place?	Ради чего же мы тогда перли вперед как одурелые?

I'll tell you something: when we get to the border we must make peace, there's nothing else to do."	Я тебе вот что скажу. Дойдем до нашей границы, и надо заключать мир. Ничего другого не остается.
"Why?"	- Почему?
"But man, what sort of question is that?	-Ты еще спрашиваешь?
So they won't do the same thing to us that we've been, doing to them.	Как бы они не сделали с нами того же, что мы с ними.
Don't you understand that?"	Понятно?
"Yes.	-Да.
But what happens if they refuse to make peace?"	Ну, а если они не захотят заключать с нами мир?
"Who?"	- Кто?
"The Russians."	- Русские.
Sauer stared at Graeber.	Зауэр с изумлением уставился на Гребера.
"They can't refuse!	-То есть как это не захотят!
We offer to, and they have to accept.	Если мы им предложим мир, они обязаны будут его принять.
Peace is peace!	А мир есть мир!
The war will stop and we'll be saved."	Война кончится, и мы спасены.
"They'll have to make peace only if we surrender unconditionally.	- Они прекратят войну, только если мы пойдем на безоговорочную капитуляцию.
Then they will occupy all of Germany and you'll have lost your farm just the same.	А тогда они займут всю Германию, и тебе все равно не видать твоей усадьбы.
That's what you mean, or isn't it?"	Об этом ты подумал?
Sauer was disconcerted for a moment.	Зауэр оторопел.
"Of course that's what I mean," he declared then.	- Конечно, подумал, - ответил он наконец.
"But it is not at all the same thing.	- Но это же совсем другое дело.
They wouldn't be allowed to destroy anything more if we surrender."	Раз будет мир, они больше ничего не посмеют разрушать.
He squinted his eyes and suddenly became a sly farmer.	Он прищурил глаза, и Г ребер вдруг увидел перед собой хитрого крестьянина.
"Then our country will be undamaged and theirs will be smashed. Sometime or other they'll have to get out of Germany again and so in spite of everything we'll still practically win the war."	- У нас-то они ничего не тронут. Только у них все будет разорено дотла. И когда-нибудь им все же придется уйти.
Graeber made no reply.	Гребер не ответил.
Why am I talking again? he thought.	"Зачем это я опять пустился в разговоры, - думал он.
I didn't want to get involved.	-Я же не хотел ввязываться.
Talking does no good.	Словами не поможешь.

In these years what hadn't been talked over and picked to pieces?	Чего только у нас за последние годы не хвалили и не хулили!
Every belief.	Всякая вера уничтожена.
Talking was dangerous and pointless.	А говорить бесполезно и опасно".
And the other thing, which had crept up noiselessly and slowly, was much too big and too vague and too sinister for talk.	Да и то Неведомое, что неслышно и неспешно приближалось, было слишком огромным, слишком неуловимым и грозным.
One talked about the service, about the food and about the cold.	Говорили о военной службе, о жратве, о морозах.
Not about the other thing.	Но не о том, Неведомом.
Not about that and not about the dead.	Не о нем и не о мертвых.
He returned along the road through the village.	Обратно Гребер пошел деревней.
Planks and boards had been thrown across the streets to make it possible to cross the melted snow.	Через дорогу были переброшены слеги и доски, чтобы можно было кое-как пробраться по талому снегу.
The planks shifted as he walked over them and it was easy to slip off; there was no longer anything firm underneath.	Слеги прогибались, когда он ступал по ним, недолго было и провалиться - под ними все развезло.
He went past the church.	Он прошел мимо церкви.
It was little and bullet-scarred and Lieutenant Reicke was lying inside it.	Это была небольшая разбитая снарядами церквушка, и в ней лежал сейчас лейтенант Рейке.
The door stood open.	Двери были открыты.
The evening before two more dead soldiers had been found, and Rahe had ordered that all three be given a military burial next morning.	Вечером нашли еще двух убитых солдат, и Раз распорядился утром похоронить всех троих с воинскими почестями.
One of the soldiers, a lance corporal, could not be identified. .His face had been eaten away and he had no identification marks. His stomach, too, had been torn open and the liver was missing. Foxes, very likely, or rats. How they had got at him was a puzzle.	Одного из солдат, ефрейтора, так и не удалось опознать. Лицо было изгрызено, опознавательного жетона при нем не оказалось.
Graeber went into the church.	Гребер вошел в церковь.
It smelled of saltpeter, decay, and the dead.	К запаху селитры и гнили примешивался трупный запах.
He threw the beam of his flashlight into the corners.	Он осветил карманным фонариком углы.
In one of them stood two broken images. A couple of torn potato sacks beside them showed that under the Soviets the room had been used to store vegetables.	В одном стояли две разбитые статуи святых, а рядом лежало несколько рваных мешков из-под зерна; при Советах помещение, видимо, служило амбаром.
Nearby a rusty bicycle without chain or tires stood in the snow that had drifted in.	У входа намело много снега, и в снегу стоял ржавый велосипед без передачи и шин.
In the middle of the room lay the dead on strips of canvas.	Посредине лежали мертвецы на плащ-палатках.

They lay there severe and aloof and alone, and nothing mattered to them any more.	Они лежали в горделивом одиночестве, суровые, чужие всему на свете.
Graeber closed the door and went on around the village; shadows hovered about the ruins and even the feeble light, seemed traitorous.	Гребер прикрыл за собой дверь и продолжал свой обход. Вокруг развалин реяли тени, и даже слабый ночной свет казался предательским.
He climbed the rise on which the graves had been dug.	Он поднялся на холм, где были вырыты могилы.
The one for Reicke had been widened so that the two dead soldiers could be buried with him..	Предназначенную для Рейке расширили, чтобы вместе с ним похоронить и обоих солдат.
He heard the low sound of water trickling into the hole.	Он слышал тихое журчание воды, стекавшей в яму.
The earth that had been shoveled out shimmered dully.	Куча земли подле могилы мягко отсвечивала.
A cross with the names on it leaned there.	К ней был прислонен крест с именами.
Anyone who wanted to could, for a couple of days, find out from it who lay there.	При желании можно будет еще в течение нескольких дней прочесть, кто здесь похоронен.
Not for longer-the village would soon be a battlefield again.	Но не дольше - скоро деревня снова станет полем боя.
From the rise Graeber looked out across the land.	Стоя на холме, Гребер окинул взглядом местность.
It was barren and dreary and treacherous; the light magnified and obscured, and nothing was familiar.	Голая, унылая и обманчивая, она как бы таила в себе предательство; ночной свет все искажал: он увеличивал и скрадывал, и придавал всему незнакомые очертания.
Everything was foreign and penetrated by the chill loneliness of the unknown.	Все было незнакомо, пронизано холодом и одиночеством Неведомого.
There was nothing that one could rely on; nothing that offered warmth.	Ничего, на что бы можно было опереться, что согревало бы.
Everything was as endless as the land.	Все было бесконечно, как сама эта страна.
Without boundaries and alien.	Безграничная и чужая.
Alien outside and in.	Чужая снаружи и изнутри.
Graeber shivered.	Греберу стало холодно.
That was it.	Вот оно.
That was what had become of him.	Вот как повернулась жизнь.
A clump of earth freed itself from the-pile and he heard it fall with a thud into the hole.	С кучи, набросанной возле могилы, скатился комок земли, и Гребер услышал, как он глухо стукнулся о дно ямы.
In this hard-frozen earth had the worms survived?	Интересно, уцелели ли черви в этой промерзшей земле?
Perhaps-if they had burrowed deep enough.	Может быть, если они уползли достаточно глубоко.
But could they live yards deep?	Но могут ли они жить на глубине нескольких метров?

And what did they find there to live on?	И чем они питаются?
From tomorrow on they would have plenty if they were still there.	Если они еще там, с завтрашнего дня у них надолго хватит пищи.
They had found enough in recent years, he thought.	"В последние годы им пищи хватало, - думал Гребер.
Everywhere we have gone they have been able to feed on superabundance.	- Повсюду, где мы побывали, им было раздолье.
For the worms of Europe, Asia and Africa we have been the Golden Age.	Для червей Европы, Азии и Африки наступил золотой век.
We have turned over to them armies of corpses. Not only soldiers' flesh-women's flesh, too, and children's flesh and the soft bomb-torn flesh of the aged. Plenty of all.	Мы оставили им целые армии трупов.
In the sagas of the worms we will be for generations the kindly gods of superfluity.	В легенды червей мы на многие поколения войдем как добрые боги изобилия".
He turned away.	Он отвернулся.
The dead-there had been too many.	Мертвецы... их было слишком много, этих мертвецов.
At first the others; principally the others-but then death had encroached more and more upon their own ranks.	Сначала не у них, главным образом у тех. Но потом смерть стала все решительнее врываться в их собственные ряды.
The regiments had constantly to be re-formed; of the comrades who had been there at the beginning more and more had disappeared, and now they were just a handful.	Полки надо было пополнять снова и снова; товарищей, которые воевали с самого начала, становилось все меньше и меньше. И теперь уцелела только горстка.
Of the friends'he had had there was only one left-Fresenburg, commander of the fourth company.	Из всех его друзей остался только один: Фрезенбург, командир четвертой роты.
The others were dead or transferred or in the hospital or in Germany unfit for service, if they had been lucky.	Кто убит, кто ранен, кто в госпитале или, если повезло, признан негодным к строевой службе и отправлен в Германию.
All that had once looked different.	Раньше все это выглядело иначе.
And it had been called by a different name, too.	И называлось иначе.
He heard Sauer's step and saw him climbing toward him.	Гребер услышал шаги Зауэра, услышал, как тот поднимается на холм.
"Has anything happened?" he asked.	- Что-нибудь случилось? - спросил он.
"Nothing.	- Ничего.
I thought for a moment I heard something.	Мне почудился какой-то шум.
But it was only the rats in the paddock where the dead Russians are."	Но это просто крысы в конюшне, где лежат русские.
Sauer glanced at the mound under which the guerrillas had been buried.	Зауэр посмотрел на бугор, под которым были зарыты партизаны.
"They at least got a grave."	- Эти хоть в могиле.
"Yes. They had to dig it themselves, though."	- Да, сами себе ее вырыли.

Sauer spat.	Зауэр сплюнул.
"You can really understand the poor beasts.	- Собственно, этих бедняг можно понять.
After all, it's their land we're ruining."	Ведь мы разоряем их страну.
Graeber looked at him.	Гребер взглянул на него.
By night one had different thoughts than by day, but Sauer was an old soldier and not excessively emotional.	Ночью человек рассуждает иначе, чем днем, но Зауэр был старый солдат и пронять его было трудно.
"How did you hit on that?" he asked.	- Как это ты додумался? - спросил он.
"Because we're retreating?"	- Оттого, что мы отступаем?
"Of course.	- Конечно.
Just imagine their doing the same thing to us some day!"	А ты представь себе, вдруг они когда-нибудь сделают то же самое с нами!
Graeber was silent for a while.	Гребер помолчал.
I'm no better than he is, he thought.	"И я не лучше его, - подумал он.
I too kept pushing the idea away as long as I could.	- Я тоже все оттягивал и оттягивал, сколько мог".
"It's funny how you begin to understand others when you get your own ass in a sling," he said then.	- Удивительно, как начинаешь понимать других, когда самому подопрет, - сказал он.
"As long as everything's fine you just don't think about it."	- А пока тебе хорошо живется, ничего такого и в голову не приходит.
"Of course not.	- Конечно, нет.
Everyone knows that."	Кто же этого не знает!
"Yes.	-Да.
But it's not much of a testimonial, is it?"	Но гордиться тут нечем.
"Testimonial?	- Гордиться?
Who cares about a testimonial when his own neck's at stake?"	Кто думает об этом, когда дело идет о собственной шкуре!
Sauer looked at Graeber with a mixture of amazement and irritation. 'The things you educated fellows keep thinking up!	- Зауэр смотрел на Гребера с удивлением и досадой, - И вечно вы, образованные, чего-нибудь накрутите.
We two didn't start the war and we're not responsible for it.	Не мы с тобой эту войну затеяли, не мы за нее в ответе.
We're only doing our duty.	Мы только выполняем свой долг.
And orders are orders.	А приказ есть приказ.
Aren't they?"	Да или нет?
"Yes," Graeber replied wearily.	- Да, - устало согласился Гребер.
CHAPTER III	3
THE salvo was quickly smothered in the gray wool of the huge sky.	Залп сразу задохнулся в серой вате необъятного неба.
The crows perched on the walls did not fly up.	Вороны, сидевшие на стенах, даже не взлетели.

They simply replied with scattered cries that seemed louder than the shots.	Они ответили только карканьем, которое, казалось, было громче, чем выстрелы.
They were accustomed to more than that.	Вороны привыкли к более грозному шуму.
The three canvases lay half sunk in the melting snow.	Три плащ-палатки наполовину лежали в талой воде.
The one around the faceless man had been tied shut.	Плащ-палатка, принадлежавшая солдату без лица, была завязана.
Reicke lay in the middle.	Рейке лежал посредине.
The torn boot with the remnant of foot in it had been laid in its proper place. But while he was being carried across from the church it had been pushed to one side and now hung down.	Разбухший сапог с остатками ноги приставили куда следует, но когда мертвецов несли от церкви к могиле, он сбился на сторону и теперь свешивался вниз.
No one wanted to put it back in place again.	Никому не хотелось поправлять его.
It only looked all at once as if Reicke were trying to dig his way deeper into the earth.	Казалось, будто Рейке хочет поглубже зарыться в землю.
They shoveled in the wet clods.	Они забросали тела комьями мокрой земли.
When the grave was filled there was still a pile of earth left over.	Когда могила была засыпана, осталось еще немного земли.
Muecke looked at Mueller.	Мюкке взглянул на Мюллера.
"Shall we stamp it down?"	- Утрамбовать?
"What?"	-Что?
"Stamp it down, sir.	- Утрамбовать, господин лейтенант?
The grave.	Могилу.
Then we can get the rest of the dirt in and put a few stones on top.	Тогда и остальная войдет, а сверху наложим камней.
Because of the foxes and wolves."	От лисиц и волков.
"They won't come here.	- Они сюда не доберутся.
The grave is deep enough.	Могила достаточно глубока.
And besides-" Mueller thought the foxes and the wolves had enough to eat in the open without digging up graves.	А кроме того... Мюллер подумал о том, что лисицам и волкам и без того хватает корма, зачем им разрывать могилы.
"Nonsense," he said. "What made you think of that?"	- Чепуха, - сказал он, - что это вам пришло в голову?
"It has happened."	- Случается.
Muecke stared at Mueller blankly.	Мюкке бесстрастно посмотрел на Мюллера.
Another of these bone-headed fools, he thought.	"Еще один безмозглый дурак, - подумал он.
Always the wrong people get to be officers and the right ones get killed.	- Почему-то всегда производят в офицеры никуда не годных людей, а настоящие парни погибают.
Like Reicke.	Вот как Рейке".
Mueller shook his head.	Мюллер покачал головой.

"Make a mound of the rest," he directed.	- Из оставшейся земли сделайте могильный холм, - приказал он.
"That is suitable.	- Так лучше будет.
And put the cross at the head."	И поставьте крест. - Слушаюсь, господин лейтенант.
Mueller ordered the company to form up and march off.	Мюллер приказал роте построиться и уйти.
He shouted his commands louder than was necessary.	Он командовал громче, чем нужно.
He always had the feeling the older men did not take him seriously.	Ему постоянно казалось, что старые солдаты не принимают его всерьез.
They didn't, either.	Так оно, впрочем, и было.
Sauer, Immermann, and Graeber shoveled the rest of the earth into a mound.	Зауэр, Иммерман и Гребер накидали из оставшейся земли небольшой холмик.
"The cross won't stand up for long," Sauer said.	- Крест не будет держаться, - заметил Зауэр.
"The ground is too soft."	- Земля слишком рыхлая.
"Of course not."	- Конечно.
"Not for three days."	- И трех дней не простоит.
"Are you related to Reicke?" Immermann asked.	- А тебе что, Рейке близкий родственник?
"Shut up!	- Попридержи язык.
He was all right.	Хороший был парень.
What do you know about it? You didn't meet him in your disciplinary company." Immermann laughed. "That's all you have kept in your mind, isn't it? Disciplinary company-you ignorant bumpkin!" He was suddenly furious. "There were better people than you there."	Что ты понимаешь.
"Shall we set up the cross?" Graeber asked.	- Ну, ставим крест или нет? - спросил Гребер.
Immermann turned around.	Иммерман обернулся.
"Ah, our furlough boy.	-А... наш отпускник.
He's in a hurry."	Ему некогда!
"I suppose you wouldn't be in a hurry, eh?" Sauer asked.	- А ты бы не спешил? - спросил Зауэр.
"I'll get no furlough. You know that very well, you dung beetle."	- Мне отпуска не дадут, и ты, навозный жук, это отлично знаешь.
"Sure.	- Ясно, не дадут.
Because you wouldn't come back."	Ведь ты, пожалуй, не вернешься.
"Perhaps I would come back."	- А может, и вернусь.
Sauer spat.	Зауэр сплюнул.
Immermann laughed contemptuously.	Иммерман презрительно засмеялся.

"Perhaps I'd even volunteer to .come back." "Yes, perhaps.	- А может, я даже по своей охоте вернусь.
With you nobody can tell what's up.	- Да разве тебя поймешь.
You have lots of stories to tell.	Сказать ты все можешь.
Who knows what secrets you have?"	А кто знает, какие у тебя секреты.
Sauer picked up the cross.	Зауэр поднял крест.
The post had been sharpened to a point.	Длинный конец был внизу заострен.
He set it in place and hit it a few times with the broad side of his shovel.	Он воткнул крест и несколько раз плашмя ударил по нему лопатой.
It sank in deep.	Крест глубоко вошел в землю.
"There, you see?" he said to Graeber.	- Видишь, - обратился он к Греберу.
"It won't stand up even three days." v	- И трех дней не простоит.
"Three days are long enough," Immermann replied.	- Три дня - срок большой, - возразил Иммерман.
"I'll give you a piece of advice, Sauer.	- Знаешь, Зауэр, что я тебе посоветую.
In three days the snow in the cemetery will have sunk so far that you can get at the gravestones.	За три дня снег на кладбище так осядет, что ты сможешь туда пробраться.
Fetch a stone cross from there and set it up here.	Раздобудь там каменный крест и притащи сюда.
Then your servile soul will be at rest."	Тогда твоя верноподданническая душа успокоится.
"A Russian cross?"	- Русский крест?
"Why not?	- А почему бы и нет?
God is international.	Бог интернационален.
Or isn't even He any more?"	Или ему тоже нельзя?
Sauer turned away.	Зауэр, отвернулся:
"You're a wit, aren't you?	- Шутник ты, как я погляжу.
A genuine international wit!"	Настоящий интернациональный шутник!
"I've become one.	- Я стал таким недавно.
Become, Sauer.	Стал, Зауэр.
Earlier I was different.	Раньше я был другим.
And the suggestion about the cross came from you.	А насчет креста - это твоя выдумка.
You made it yourself yesterday."	Ты сам вчера предложил.
"Yesterday!	- Вчера, вчера!
We thought Reicke was a Russian then, you distorter of words!"	Мы тогда думали, это русский. А ты всякое слово готов перевернуть.
Graeber picked up the shovel.	Гребер поднял свою лопату.
"I'm leaving," he declared.	- Ну, я пошел, - заявил он.
"We're all through here, aren't we?"	- Ведь мы тут кончили, да?

"Yes, furlough boy," Immermann replied.	- Да, отпускник, - ответил Иммерман.
"Yes, you model of prudence!	- Да, заячья душа!
We're all through here."	Тут мы кончили.
Graeber made no reply. Outbreaks like this were nothing new.	Гребер ничего не ответил.
He walked down the hill.	Он стал спускаться с холма.
The section was quartered in a cellar, lighted by a hole in the roof.	Отделение разместилось в подвале, куда свет проникал через пробоину в потолке.
Under the hole four men were squatting and playing skat on a board.	Как раз под пробоиной четверо, кое-как примостившись вокруг ящика, играли в скат.
A couple of others were asleep in the corners.	Другие спали по углам.
Sauer was writing a letter.	Зауэр писал письмо.
The cellar was large and must have belonged to one of the party bigwigs; it was partially waterproof.	Подвал, довольно просторный, должно быть, принадлежал раньше кому-нибудь из местных заправил; он был более или менее защищен от сырости.
Steinbrenner came in.	Вошел Штейнбреннер.
"Have you heard the latest news bulletins?"	- Последние сообщения слышали?
"The radio's on the blink."	- Радио не работает.
"Why?	- Вот свинство!
It's supposed to be kept in order."	Оно должно быть в порядке.
"You fix it, baby," Immermann said.	- Ну, так приведи его в порядок, молокосос, -ответил Иммерман.
"The man who used to keep it in order has been lacking a head for the last two weeks."	- У того, кто следил за аппаратом, уже две недели как оторвало голову.
"What's the matter with it?"	- А что там испортилось?
"We have no batteries for the set," Berning said.	- У нас больше нет батарей.
"No batteries?"	- Нет батарей?
"No."	- Ни единой.
Immermann grinned at Steinbrenner.	- Иммерман, осклабившись, смотрел на Штейнбреннера.
"But perhaps it will work if you stick the wires up your nose-you've always had a head full of electricity.	- Но может, оно заработает, если ты воткнешь провода себе в нос: ведь твоя голова всегда заряжена электричеством.
Just try it."	Попробуй-ка!
Steinbrenner smoothed back his hair.	Штейнбреннер откинул волосы.
"There are some people who won't hold their tongues until they get properly burned."	- Есть такие, что не заткнутся, пока не обожгутся.
"Don't talk so mysteriously, Max," Immermann replied calmly.	- Не напускай туману, Макс, - ответил спокойно Иммерман.

"You've already reported me several times. Everyone knows that.	- Уж сколько раз ты доносил на меня, всем известно.
You're a sharp fellow.	Ты востер, что и говорить.
And it suits you nicely.	Это похвально.
Unhappily I'm an excellent mechanic and a good machine-gunner.	Да только, на беду, я отличный механик и неплохой пулеметчик.
Right now that sort of skill is more needed here than yours is.	А такие здесь нужны сейчас больше, чем ты.
That's why you've had so little luck.	Вот почему тебе так не везет.
How old are you really?"	Сколько, собственно, тебе лет?
"Shut your trap."	- Заткнись!
"About twenty, eh?	- Лет двадцать?
Or just nineteen?	Или даже девятнадцать?
In that time you've managed to put a fine life behind you.	А у тебя уже есть чем похвастать.
Five, six years of chasing Jews and betrayers of the people.	Уже лет пять-шесть как ты гоняешься за евреями и предателями нации.
My compliments!	Честь тебе и слава!
When I was twenty I chased nothing but girls."	Когда мне было двадцать, я гонялся за девчонками.
"One can see that!"	- Оно и видно!
"Yes," Immermann replied.	- Да, - ответил Иммерман.
"One can see that."	- Оно и видно.
Muecke appeared in the doorway.	Вошел Мюкке.
"What's going on here?"	- Что у вас тут опять?
No one answered.	Никто не ответил ему.
Muecke annoyed them all.	Все считали Мюкке дураком.
"I asked what was going on here!"	- Что у вас тут такое, я спрашиваю!
"Nothing, sir," said Berning, who was nearest him.	- Ничего, господин фельдфебель, - отозвался Бернинг, сидевший ближе к входу.
"We were just having a conversation."	- Мы просто разговаривали.
Muecke looked at Steinbrenner.	Мюкке посмотрел на Штейнбреннера.
"Has something happened?"	- Что-нибудь случилось?
"The latest news reports have come through."	- Десять минут назад передавали последние сообщения.
Steinbrenner straightened up and looked around.	Штейнбреннер встал и посмотрел вокруг.
No one was interested.	Никто не проявлял интереса.
Only Graeber was listening.	Только Гребер прислушался.

The card players went on playing stolidly.	Картежники спокойно продолжали игру.
Sauer did not lift his head from his writing paper.	Зауэр не поднимал головы от своего письма.
The sleepers snored on.	Спящие усердно храпели.
"Attention!" Muecke shouted.	- Внимание! - заорал Мюкке.
"Are you all deaf?	- Оглохли вы, что ли?
The latest news reports!	Последние сообщения!
Look alive!	Слушать всем!
This is official!"	В порядке дисциплины!
"Yes, sir," Immermann replied.	-Так точно, - ответил Иммерман.
Muecke cast a glance at him.	Мюкке метнул в него сердитый взгляд.
Immerman's face was alert and betrayed nothing.	На лице Иммермана было написано внимание - и только.
The card players spread their cards face down on the board. They did not push the hands together.	Игроки побросали карты на ящик, рубашками вверх, не собрав их в колоду.
That way they saved a second by being ready to go on playing at once.	Они берегли секунды, чтобы сразу же, когда можно будет, приняться за игру.
Sauer half straightened up from his letter.	Зауэр слегка приподнял голову.
Steinbrenner threw back his shoulders.	Штейнбреннер вытянулся.
"Important news!	- Важные новости!
Announced in the	Передавали в
' Hour of the Nation.'	"Час нации".
Serious strikes in America.	Из Америки сообщают о крупных забастовках.
The steel industry is completely tied up.	Производство стали парализовано.
Most of the munitions works are at a standstill.	Большинство военных заводов бездействует.
Sabotage in the airplane industry.	Саботаж в авиационной промышленности.
Demonstrations everywhere for immediate peace.	Повсюду проходят демонстрации под лозунгом немедленного заключения мира.
The administration is shaky.	Правительство неустойчиво.
Its overthrow is expected."	Со дня на день ожидают его свержения.
He paused.	Он сделал паузу.
No one said anything.	Никто не откликнулся.
The sleepers had waked up and were scratching themselves.	Спящие проснулись и лежали, почесываясь.
Through the hole in the roof melting snow dripped into a pail below.	Через пробоину в потолке талая вода капала в подставленное ведро.
Muecke breathed noisily.	Мюкке громко сопел.
"Our U-boats have blockaded the entire American coast.	- Наши подводные лодки блокируют все американское побережье.

Two huge troop transports and three freighters carrying war materials were sunk yesterday; that makes 34,000 tons this week alone.	Вчера потоплены два больших транспорта с войсками и три грузовых судна с боеприпасами; всего тридцать четыре тысячи тонн за одну эту неделю.
England is starving amidst her ruins.	Англия на своих развалинах умирает с голоду.
Shipping lanes have been broken up everywhere by our wolf packs.	Морские пути повсюду перерезаны нашими подводными лодками.
New secret weapons have been perfected. We now have bombers that can fly to America and back without landing.	Создано новое секретное оружие, в том числе управляемые по радио бомбардировщики, которые могут летать в Америку и обратно без посадки.
Our Atlantic coast is a giant fortress.	Атлантическое побережье превращено в сплошную гигантскую крепость.
If the enemy attempts an invasion we will chase them into the ocean just as we did before, in 1940. Heil Hitler!" "Heil Hitler," about half the section responded indifferently.	Если противник решится на вторжение, мы сбросим его в океан, как было уже раз, в 1940 году.
The skat players took up their cards again.	Игроки снова взялись за карты.
A lump of snow fell with a splash into the pail.	Комок снега плюхнулся в ведро.
"I wish we were quartered in a decent dugout," growled Schneider, a vigorous man with a short red beard.	- Хорошо бы сейчас сидеть в приличном убежище, - проворчал Шнейдер, коренастый мужчина с короткой рыжей бородой.
"Party Member Steinbrenner," Immermann asked, "have you brought us any reports about Russia?"	- Штейнбреннер, - спросил Иммерман, - а насчет России какие новости?
"Why?"	- Зачем они вам?
"Because we're here.	- Затем, что ведь мы-то здесь.
Some ?f us are interested in the subject.	Кое-кого это интересует.
Our comrade Graeber, for instance.	Например, нашего друга Гребера.
The furlough boy."	Отпускника.
Steinbrenner hesitated.	Штейнбреннер колебался.
He did not trust Immermann.	Он не доверял Иммерману.
But his Party loyalty triumphed.	Однако партийное рвение превозмогло.
"The shortening of the front has been almost completed," he announced.	- Сокращение линии фронта почти закончено, -заявил он.
' The Russians are exhausted by their gigantic losses.	- Русские обескровлены гигантскими потерями.
New enlarged positions for the counterattack have been prepared.	Новые укрепленные позиции для контрнаступления уже готовы.
The strategic disposition of our reserves has been achieved.	Подтягивание наших резервов завершено.
Our counteroffensive with the new weapons will be irresistible."	Наше контрнаступление с применением нового оружия будет неудержимо.

He half lifted his hand, then let it fall. He didn't say Heil Hitler again. Russia and Hitler no longer went together very well.	Он поднял было руку, но тут же опустил ее.
It was hard to say anything inspiring on the subject; everyone saw for himself exactly what was happening.	Трудно сказать о России что-нибудь вдохновляющее, каждый слишком хорошо видел, что здесь происходит.
All at once Steinbrenner was like a frantic student making a final desperate effort to retrieve an examination.	Штейнбреннер стал вдруг похож на усердного ученика, который изо всех сил старается не засыпаться на экзамене.
"That of course isn't all by a long shot," he said.	- Это, конечно, далеко не все.
"The most important news is strictly secret.	Самые важные новости хранятся в строжайшем секрете.
At this time it cannot be announced to the nation.	О них нельзя говорить даже в "Час нации".
But this much is absolutely certain; we will annihilate the enemy this year."	Но абсолютно верно одно: мы уничтожим противника еще в этом году.
Somewhat lamely he turned about and made his way off to the next quarters.	- Он повернулся без своей обычной лихости, чтобы направиться в другое убежище.
Muecke followed him.	Мюкке последовал за ним.
"Look at that brown-noser," one of sleepers said, and immediately fell back and started snoring again.	- Ишь, задницу лижет, - заметил один из проснувшихся, повалился обратно и захрапел.
The skat players began to play.	Игроки в скат возобновили игру.
"Annihilate," Schneider said.	- Уничтожим, - сказал Шнейдер.
"We annihilate them twice each year."	- Мы уничтожаем их дважды на дню.
He looked at his hand. "I bid twenty."	- Он взглянул в свои карты: - У меня двадцать.
"The Russians are born traitors," Imrhermann announced.	- Все русские - от рождения обманщики, - сказал Иммерман.
"In the Finnish war they purposely gave the appearance of being much weaker than they were.	- В финскую войну они притворились намного слабее, чем были на самом деле.
That was a low Bolshevik trick."	Это был подлый большевистский трюк.
Sauer lifted his head.	Зауэр поднял голову.
"Can't you ever leave us in peace?	- Да помолчишь ты, наконец?
You know all about the Communists, don't you?"	Ты, видать, все на свете знаешь, да?
"Of course.	-А то нет!
They were once our allies.	Всего несколько лет назад русские были нашими союзниками.
Besides, that crack about the trick in Finland comes personally from our Reichs-marshal Goering.	А насчет Финляндии - это сказал сам рейхсмаршал Геринг. Его подлинные слова.
Any objections?"	Ты что, не согласен?
"Children, just cut out the wrangling, will you?" someone said from beside the wall.	- Да-будет вам, ребята, спорить, - произнес кто-то, лежавший у стены.
"What's the matter with all of you today?"	- Что это на вас нашло сегодня.

They quieted down.	Стало тихо.
Only the cards went on slapping against the board and the water dripped.	Лишь игроки по-прежнему хлопали картами по доске, да капала вода в ведро.
Graeber squatted in his place.	Гребер сидел не двигаясь.
He knew what was the matter.	Он-то знал, что на них сегодня нашло.
It was always like this after executions and burials.	Так бывало всегда после расстрелов и похорон.
In the late afternoon crowds of wounded came through.	К вечеру в деревню стали прибывать большие группы раненых.
Some of them were sent on immediately.	Часть из них сразу же отправляли дальше в тыл.
They came with their bloody bandages out of the gray-white plain and moved on toward the pale horizon on the other side.	Обмотанные окровавленными бинтами, они появлялись на равнине из серо-белой дали и двигались в противоположную сторону к тусклому горизонту.
It seemed as if they would never find a hospital and would somewhere sink into the endless gray-white.	Казалось, они никогда не добредут до госпиталя и утонут где-нибудь в этом серо-белом месиве.
Most of them were silent.	Большинство молчало.
All were hungry.	Все были голодны.
For the remainder, who could not walk any farther and for whom there were no more ambulance cars, an emergency hospital was established in the church.	Для тех, кто не мог идти дальше и для кого уже не хватало санитарных машин, в церкви устроили временный госпиталь.
The shell-torn ceiling was screened over and a dead-weary doctor and two assistants came in and began to operate.	Пробитую снарядами крышу залатали. Пришел до смерти уставший врач с двумя санитарами и начал оперировать.
The door stood open as long as it was not dark and stretchers were carried in and out.	Дверь оставили открытой, пока не стемнеет, и санитары беспрестанно втаскивали и вытаскивали носилки.
The white light over the operating table hung like a bright tent in the golden dusk of the room.	В золотистом сумраке церкви яркий свет над операционным столом был подобен светлому шатру.
In one corner leaned what was left of the two images.	В углу по-прежнему валялись обломки двух изваянии.
Mary held her arms outstretched; she had no hands, and Christ had lost a leg; it looked as if they had crucified an amputee.	Мария простирала руки с отломанными кистями. У Христа не было ног; казалось, распяли ампутированного.
The wounded did not often cry.	Изредка кричали раненые.
The doctor still had anesthetics.	У врача еще были обезболивающие средства.
Water boiled in kettles and nickel basins.	В котлах и никелированной посуде кипела вода.
Amputated limbs gradually filled a zinc bathtub that had come from the house of the company commander.	Медленно наполнялась ампутированными конечностями цинковая ванна, принесенная из дома, где жил ротный командир.
From somewhere a dog had appeared.	Откуда-то появился пес.
He stayed close to the door and every time they drove him away he came back.	Он терся у двери и, сколько его не прогоняли, возвращался назад.

"Where could he have come from?" Graeber asked. He was standing with Fresenburg near the house in which in the Tsar's time the priest had lived.	- Откуда он взялся? - спросил Г ребер, стоявший вместе с Фрезенбургом около дома, где раньше, жил священник.
Fresenburg looked at the shaggy creature that trembled and held its head stretched far out.	Фрезенбург пристально посмотрел на упрямого пса, который дрожал и вытягивал шею.
"From the woods, probably."	- Наверно, из лесу.
"What could he find in the woods?	- Что ему делать в лесу?
There's nothing there for him to eat."	Там ему кормиться нечем.
"There is. Plenty.	- Нет, почему же.
And not just in the woods.	Корма теперь ему хватит, и не только в лесу.
Everywhere."	Где хочешь.
They walked closer.	Они подошли ближе.
The dog turned its head watchfully, ready to flee.	Пес насторожился, готовый удрать.
The two men stood still.	Гребер и Фрезенбург остановились.
The dog was tall and thin with a reddish-gray coat and a long narrow head.	Собака была большая и тощая, серовато-рыжая, с длинной узкой мордой.
' That's no village cur," Fresenburg said.	- Это не дворняжка, - сказал Фрезенбург.
"That's a good dog."	- Породистый пес.
He made a low clucking sound.	Он тихо прищелкнул языком.
The animal lifted its ears.	Пес насторожился.
Fresenburg clucked again and spoke to him.	Фрезенбург прищелкнул еще раз и заговорил с ним.
"Do you think he's waiting here for food?" Graeber asked.	- Ты думаешь, он ждет, пока ему кинут что-нибудь? - спросил Гребер.
Frensburg shook his head.	Фрезенбург покачал головой.
"There's plenty to eat out there.	- Корма ему везде хватит.
He hasn't come here for that.	Он пришел не за этим.
Here is light and something that resembles a house.	Здесь свет, и вроде как дом.
And here there are human beings. I think he's looking for company."	По-моему, он ищет общества людей.
A stretcher was carried out.	Вынесли носилки.
On it lay someone who had died on the operating table.	На них лежал человек, умерший во время операции.
The dog leaped back a couple of yards.	Пес отскочил на несколько шагов.
He leaped without effort as though propelled by a spring.	Он прыгнул легко, словно на пружине.
Then he stood still and looked at Frensenburg.	Но остановился и взглянул на Фрезенбурга.
The latter spoke to him and took a slow step in his direction.	Тот снова заговорил с ним и неторопливо шагнул к нему.

Instantly the dog sprang back warily but then stopped and, barely perceptibly, wagged his tail a few times.	Пес опять прыгнул в сторону, потом остановился и едва заметно завилял хвостом.
"He's afraid," Graeber said.	- Боится, - сказал Гребер.
"Yes, naturally.	- Да, конечно.
But he's a good dog."	Но это хороший пес.
"And a man-eater."	- И притом людоед.
Fresenburg turned around.	Фрезенбург обернулся.
"We're all that."	- Все мы людоеды.
"Why?"	- Почему?
"We are.	- Потому что так оно и есть.
And we think, just like that dog, that we are still good.	Мы, как и он, воображаем, что мы хорошие.
And just like him we are looking for a bit of warmth and light and friendship."	И нам, как ему, хочется немножко тепла, и света, и дружбы.
Fresenburg smiled with one side of his face.	Фрезенбург улыбнулся одной стороной лица.
The other was almost immobile because of a broad scar.	Другая была почти неподвижна из-за широкого шрама.
It looked as though it wepe dead, and Graeber always found it strange to watch the smile that died at the barrier in his face.	Она казалась мертвой, и Греберу всегда было не по себе, когда он видел эту улыбку, словно умиравшую у барьера этого шрама.
It did not seem to be an accident.	Казалось, это не случайно.
"We're not different from other men.	- Просто мы люди как люди.
It's the war, that's all."	Сейчас война, этим все сказано.
Fresenburg shook his head and with his walking stick tapped the snow from his puttees.	Фрезенбург покачал головой и стал сбивать тростью снег с обмоток.
"No, Ernst.	- Нет, Эрнст.
We have lost our standards.	Мы утеряли все мерила.
For ten years we have been isolated-isolated in a hideous inhuman and ridiculous arrogance that cries to heaven.	Десять лет нас изолировали, воспитывали в нас отвратительное, вопиющее, бесчеловечное и нелепое высокомерие.
We have been proclaimed Herrenvolk whom the others have to serve as slaves."	Нас объявили нацией господ, которой все остальные должны служить, как рабы.
He laughed bitterly.	- Он с горечью рассмеялся.
"Herrenvolk-to obey every charlatan, every command-what has that to do with Herrenvolk?	- Нация господ! Подчиняться каждому дураку, каждому шарлатану, каждому приказу - разве это означает быть нацией господ?
This is the answer here.	И вот вам ответ.
And as usual it hits the innocent harder than the guilty."	Он, как всегда, сильнее бьет по невинным, чем по виновным.
Graeber stared at him.	Гребер смотрел на него, широко раскрыв глаза.

Fresenburg was the only human being out here that he trusted completely.	Фрезенбург был здесь единственным человеком, которому он вполне доверял.
They came from the same city and had known each other for a long time.	Оба были из одного города и давно знали друг друга.
"If you know all that," he said then, "why are you here?"	- Если тебе все это ясно, - сказал он наконец, - то почему ты здесь?
"Why am I here?	- Почему я здесь?
Instead of sitting in a concentration camp?	Вместо того, чтобы сидеть в концлагере?
Or being shot for refusing to serve?"	Или быть расстрелянным за уклонение от военной службы?
"That's not what I mean.	- Нет, не то.
Weren't you too old to be drafted in 1939?	Но разве ты был призван в 1939? Ведь ты не того года.
Then why did you volunteer?"	Почему же ты пошел добровольцем?
"I was too old then.	- Мой возраст не призывали, это верно.
Things have changed since.	Но теперь другие порядки.
Now they take older classes than mine.	Берут людей и постарше, чем я.
But that's not the point.	Не в этом дело.
And it is no excuse.	И это не оправдание.
Being here solves nothing.	То, что мы здесь, ничего не меняет.
One simply argued oneself into it! Not to leave the fatherland in the lurch in time of war, no matter what the cause was or who was at fault or who had started it.	Мы тогда внушали себе, что не хотим бросать отечество в трудную минуту, когда оно ведет войну, а что это за война, кто в ней виноват и кто ее затеял - все это будто бы неважно.
It was a pretext. Exactly the same as the earlier pretext that one would go along in order to prevent something worse.	Пустая отговорка, как и прежде, когда мы уверяли, что поддерживаем их только, чтобы не допустить худшего.
That too was an excuse.	Тоже отговорка.
For oneself.	Для самоутешения.
Nothing more!"	Пустая отговорка!
He struck hard at the snow with his stick.	- Он с силой ткнул палкой в снег.
The dog leaped away noiselessly behind the church.	Пес беззвучно отскочил и спрятался за церковь.
"We have tempted God, Ernst. Can you understand that?"	- Мы искушали господа, понимаешь ты это, Эрнст?
"No," Graeber replied.	- Нет, - ответил Гребер.
He did not want to understand it.	Он не хотел понимать.
Fresenburg was silent for a time.	Фрезенбург помолчал.
"You can't understand it," he said then more calmly.	- Ты не можешь этого понять, - сказал он спокойнее.
"You are too young.	- Ты слишком молод.

You have hardly known anything except that hysterical monkey dance and the war.	Ты ничего не видел, кроме истерических кривляний и войны.
But I was in an earlier war.	А я участвовал и в первой войне.
And I knew the time between."	И видел, что было между этими войнами.
He smiled again; half his face smiled; the other half stayed rigid.	- Он опять улыбнулся: одна половина лица улыбнулась, другая была неподвижна.
The smile surged against it like a tired wave but could not cross it.	Улыбка разбивалась о нее, как утомленная волна, и не могла преодолеть барьера.
"I wish I were an opera singer," he said.	- Зачем я не оперный певец, - сказал он.
"A tenor with an empty head and a convincing voice.	- Был бы я тенором с пустой башкой, но убедительным голосом.
Or old.	Или стариком.
Or a child.	Или ребенком.
No, not a child.	Нет, не ребенком.
Not for what's coming.	Не тем, кто предназначен для будущего.
The war is lost.	Война проиграна.
You know that at least, don't you?"	Хоть это ты понимаешь?
"No."	- Нет!
"Any responsible general would have given it up long ago. -We're fighting here for nothing."	- Каждый генерал, мало-мальски сознающий свою ответственность, давно махнул бы рукой. Чего ради мы здесь бьемся?
He repeated, "For nothing.	- Он повторил: - Чего ради?
Not even for endurable terms of surrender," He lifted one hand toward the darkening horizon.	Даже не за приемлемые условия мира. - Он поднял руку, указывая на темнеющий горизонт.
"With us no one will negotiate any more.	- С нами больше не станут разговаривать.
We have behaved like Attila and Genghis Khan.	Мы свирепствовали, как Атилла и Чингис-хан.
We have broken every agreement, every human law.	Мы нарушили все договоры, все человеческие законы.
We have-"	Мы...
"That was the S.S.," Graeber said despairingly.	- Так это же эсэсовцы! - с отчаянием в голосе прервал его Гребер.
He had met Fresenburg because he wanted to get away from Immermann, Sauer, and Steinbrenner; he had wanted to talk to him about the peaceful old city on the river; about the linden-bordered roads and about old times. But now it was even worse than before.	Он искал встречи с Фрезенбургом, чтобы уйти от Иммермана, Зауэра и Штейнбреннера; ему хотелось поговорить с другом о старом мирном городе на берегу реки, о липовых аллеях и о юности; а теперь ему стало еще тяжелей, чем до того.
Everything seemed jinxed these days.	В эти дни все как будто сговорились против него.

From the others he had not expected any help. But he had from Fresenburg, whom he had not seen for a long time in the confusion of the retreat-and it was just from him that he heard now what he had so long been unwilling to admit, what he had intended to think about only after he was home, and what he was more afraid of than anything.	Ни от кого не ждал он помощи; иное дело Фрезенбург, которого он в сумятице отступления давно не встречал. И вот именно от него он и услышал то, во что так долго не хотел верить, в чем решил разобраться потом, дома, и чего боялся больше всего на свете.
"The S.S.," Fresenburg replied contemptuously.	- Эсэсовцы! - презрительно ответил Фрезенбург.
"The Gestapo, the liars and chiselers, the fanatics, the murderers and the insane-only for them are we still fighting. So that they can stay in power for a year longer.	- Только за них мы еще и сражаемся. За СС, за гестапо, за лжецов и спекулянтов, за фанатиков, убийц и сумасшедших - чтобы они еще год продержались у власти.
For that and for nothing else.	Только за это - и больше ни за что!
The war was lost long ago."	Война давно проиграна.
It had become darker.	Стемнело.
The doors of the church were being closed so that no light could escape.	Двери церкви закрыли, чтобы из них не падал свет.
At the windows dark figures could be seen hanging blackout cloths.	В зияющих отверстиях окон показались темные фигуры, завешивавшие их одеялами.
The entrances to the cellars and dugouts were being protected too.	Затемняли также входы в подвалы и убежища.
Fresenburg looked at them. "Moles, that's what we've become.	- Мы стали слепыми кротами, - сказал Фрезенбург, оглянувшись кругом.
In our damned souls too.	- И души у нас ослепли.
We've certainly made glorious progress."	Уму непостижимо, до чего мы докатились!
Graeber pulled an open package of cigarettes out of his coat pocket and offered them to him.	Гребер вытащил из кармана начатую пачку сигарет и протянул Фрезенбургу.
Fresenburg waved them aside.	Тот отказался.
"Smoke them yourself.	- Кури сам.
Or take them with you.	Или оставь про запас.
I have enough."	У меня хватит.
Graeber shook his head.	Гребер покачал головой:
"Take one-"	- Возьми...
Fresenburg smiled briefly, and took a cigarette.	Фрезенбург чуть улыбнулся и взял сигарету.
"When do you leave?"	- Когда едешь?
"I don't know.	- Не знаю.
The papers haven't come through yet."	Приказ об отпуске еще не подписан.
Graeber drew the smoke deep into his lungs and exhaled it.	- Гребер затянулся и выдохнул дым.
It was good to have cigarettes.	- Хорошо, когда есть сигареты.
Sometimes even better than friends.	Иногда это даже лучше, чем друзья.

Cigarettes did not confuse one.	Сигареты не сбивают с толку.
They were silent and good.	Они молчаливые друзья.
"I don't know," he repeated.	- Не знаю, - повторил он.
"For some time now I haven't known anything at all any more.	- С некоторых пор я ничего не знаю.
Earlier everything was clear and now everything is confused.	Прежде все было ясно, а теперь все смешалось.
I'd like to go to sleep and wake up in another age.	Хорошо бы заснуть и проснуться в совсем другие времена.
But things aren't made that easy.	Но это даром не дается.
I have begun to think damned late.	Чертовски поздно я начал думать.
I'm not proud of it."	Хорошего в этом мало.
Fresenburg rubbed the scar in his face with the back of his hand.	Фрезенбург тыльной стороной ладони потер свой шрам.
"Don't let it bother you.	- Ничего, не огорчайся.
During the last ten years they've drummed our ears so full of propaganda that it was hard to hear anything else.	За последние десять лет нам этой пропагандой так прожужжали уши, что трудно было расслышать что-нибудь другое.
Especially anything that doesn't have a shrill voice. Doubt and conscience.	А особенно то, что не орет на площадях: голос сомнения и голос совести.
Did you know Pohlmann?"	Ты знал Польмана?
"He was my teacher in history and religion."	- Он был нашим учителем истории и закона божьего.
"When you get home call him up.	- Когда будешь дома, зайди к нему.
Perhaps he's still alive.	Может, он еще жив.
Give him my regards."	Передай привет от меня.
"Why shouldn't he be alive?	- С чего бы это ему не быть живым?
After all, he's not a soldier."	Он ведь не на фронте.
"No."	- Нет.
"Then he's sure to be alive.	- Тогда он наверное жив.
He can't be more than sixty-five."	Ему лет шестьдесят пять, не больше.
"Give him my regards."	- Передай ему от меня привет.
"Yes."	- Ладно.
"I must go now.	- Ну, мне пора.
Take care of yourself.	Будь здоров.
We probably won't see each other again."	Увидеться, пожалуй, больше не придется.
"Not till I get back.	- Нет, только после того, как я вернусь.
That's not long.	Но это же недолго.

Only three weeks."	Всего три недели.
"Yes, of course.	- Да, в самом деле.
Well, take care of yourself."	Ну, будь здоров.
"You too."	- Будь здоров.
Fresenburg stamped off through the snow to his company quartered in the ruins of the next village.	Фрезенбург, топая по снегу, пошел в свою роту, стоявшую по соседству в разрушенном селе.
Graeber stared after him till he disappeared in the dusk.	Гребер смотрел ему вслед, пока тот не исчез в сумерках.
Then he went back.	Потом побрел обратно.
In front of the church he saw the dark shadow of the dog. The door opened and a very narrow beam of light shone out for an instant. Canvas had been hung in front of the entrance.	Возле церкви он увидел темный силуэт собаки; завешенная плащ-палаткой дверь открылась, пропустив полоску света.
The brief light seemed warm, and it would have been almost like home if one had not known why it was there.	Скудный свет показался ему теплым, можно было даже вообразить, что ты на родине, если не знать, для чего его зажгли.
He approached the dog.	Гребер подошел к псу.
The animal sprang away and Graeber saw the damaged images standing in the snow outside the church.	Тот отскочил, и Гребер увидел, что искалеченные статуи Марии и Христа стоят в снегу.
Beside them lay the broken bicycle.	Рядом валялся сломанный велосипед.
They had been carried out; every scrap of space inside was needed.	Их вынесли из церкви, где дорог был каждый уголок.
He walked on toward the cellar where his section was quartered.	Он пошел дальше, к подвалу, в котором разместился его взвод.
A pale sunset hung behind the ruins.	Над развалинами желтел слабый отблеск вечерней зари.
Near one side of the church lay the dead.	Неподалеку от церкви лежали мертвецы.
In the melting snow three more old ones from October had been found.	В талом снегу нашли еще трех, давнишних, убитых в октябре.
They were soft and looked as though they were already half earth.	Они размякли и уже почти смешались с землей.
Beside them lay the others who had died only that afternoon in the church.	Рядом с ними лежали те, что умерли только сегодня после полудня, в церкви.
They were still pale and hostile and strange and not yet resigned.	Эти были бледные, враждебные, чужие, они еще не покорились.
CHAPTER IV	4
THEY woke up.	Они проснулась.
The cellar was shaking.	Подвал вздрагивал.
Their ears rang.	В ушах стоял звон.
Debris was falling everywhere.	Отовсюду валился мусор.

The anti-aircraft battery behind the village was firing madly.	За селом неистовствовали зенитки.
"Out of here " shouted one of the recruits.	- Вылезай скорее! - крикнул кто-то из недавно прибывшего пополнения.
"Quiet!	- Тише!
Don't strike a light."	Не зажигать огня!
"Out, out of this rat trap!"	- Вылазь из крысоловки!
"Idiot!	- Болван!
Where to?	А куда?
Be quiet!	Тише!
Damn it, are you all still recruits?"	Какого дьявола! Новобранцы вы, что ли?
A dull crash shook the cellar.	Глухим ударом снова тряхнуло подвал.
Something broke and fell in the darkness.	Что-то обвалилось во мраке.
There was a crackling and shattering sound of stones, plaster, and wood.	С грохотом и звоном посыпались кирпичи, мусор, доски.
Pale lightnings whipped through the opening in the cellar.	Через пробоину в потолке видны были вспышки тусклых молний.
"Some have got buried back there!"	- Тут людей засыпало!
"Quiet!	- Тише!
That was just part of the wall."	Только часть стены обвалилась!
"Out Before they bury us here!"	- Вылезай, пока не придушило!
Figures could be seen in front of the dim cellar entrance.	На бледном фоне входа замелькали фигуры.
"Imbeciles!" someone swore.	- Идиоты! - ругался кто-то.
"Stay down here!	- Сидите уж!
You're safe from bomb fragments here."	Тут хоть осколков нет!
The others paid no attention.	Но многие и не думали об осколках.
They did not trust the un-reinforced cellar. They were right; just as were those that stayed.	Они не надеялись на этот необорудованный подвал и были правы; впрочем, так же, как и те, кто решил остаться в нем.
It was a matter of luck; one could just as well be crushed as killed by fragments.	Все - дело случая; могло засыпать, могло и убить осколком.
They waited. Their stomachs were hollow and they breathed cautiously. They were waiting for the next hit.	Люди ждали, притаив дыхание; под ложечкой сосало: они ждали следующего попадания.
It must come close. But it did not.	Вот сейчас... Но его не было.
Instead they heard several explosions that followed one another in quick succession and were much farther away.	Вместо этого они услышали несколько взрывов уже гораздо более отдаленных, быстро следовавших один за другим.

"Damnation!" someone shouted. "Where are our pursuit planes?"	- Черт! - бранился кто-то, - где же наши истребители?
"Over England."	- Над Англией.
"Shut up!" Muecke shouted.	- Молчать! - крикнул Мюкке.
"Over Stalingrad!" Immermann said.	- Над Сталинградом! - сказал Иммерман.
"Shut up!"	- Молчать!
The sound of motors came through in the pauses in the flak.	В перерывах между, лаем зениток вдруг донесся шум моторов.
"There they are!" Steinbrenner cried.	- Вот они! - воскликнул Штейнбреннер.
"Those are ours!"	- Вот наши!
Everyone listened.	Все прислушались.
Machine-gun fire trickled through the howling outside.	Сквозь вой и рев просочилась трескотня пулеметов.
Then came three explosions one after the other.	Затем, один за другим, раздались три взрыва.
They were hits close behind the village.	Совсем близко, за селом.
Pale light skimmed through the cellar and in the same instant nightmarish white and red and green rushed in, the earth rose and burst in a storm of thunder and lightning and darkness.	Тусклый свет промчался через подвал, и в тот же миг в него ринулось что-то яростно-белое, красное, зеленое. Земля приподнялась и треснула в вихре грома, молний и мрака.
As it ebbed away there were screams from outside and the grating sound of walls crashing together in the cellar.	Сквозь затихающие раскаты взрывов донеслись крики людей; в подвале со скрежетом обваливались стены.
Graeber pawed his way out from under the plaster.	Гребер стал ощупью пробираться под осыпавшейся дождем штукатуркой.
The church, he thought, and felt as empty as though only his skin was left and everything else had been squeezed out of him.	Церковь! - подумал он и вдруг ощутил себя таким опустошенным, словно от него осталась только кожа, а все другое выдавила воздушная волна.
The entrance to the cellar was still there; it was grayly visible as his blinded eyes began to see again.	Выход из подвала уцелел; его серое пятно проступило сквозь темноту, как только ослепленные глаза опять начали видеть.
He moved.	Гребер пошевелил руками и ногами.
He had not been injured.	Целы.
"Damn it!" Sauer said beside him.	- Черт! - буркнул рядом с ним Зауэр.
"That was close.	- Вот это близко.
I think the whole cellar behind us has been blown in."	По-моему, весь подвал разнесло.
They crawled over.	Они переползли к другой стене.
The noise outside began again.	Грохот возобновился.
In the midst of it one could hear Mue?ke shouting commands.	Сквозь него по временам доносилась команда Мюкке.
A flying stone had hit him in the forehead.	Осколок кирпича угодил ему в лоб.

Blood was running over his face, black in the flickering light.	По лицу текла кровь, казавшаяся черной в неверных вспышках света.
"Come on!	- А ну-ка!
Everyone!	Беритесь все!
Dig them out!	Откапывать!
Who's missing?"	Кого нет?
No one replied.	Никто не ответил.
The question was too silly.	Вопрос был слишком дурацкий.
Graeber and Sauer were'clearing debris and stones away.	Гребер и Зауэр расчищали щебень и кирпичи.
It was slow work.	Работа подвигалась медленно.
Iron supports and big chunks of stone got in their way.	Мешали железные балки и тяжелые обломки.
They could barely see.	Люди почти ничего не видели.
There were only the pale sky and the glare of the explosions.	Только бледное небо да пламя взрывов.
Graeber pushed the mortar aside and crept along the collapsed wall of the cellar.	Гребер отгреб штукатурку и пополз вдоль завалившейся стены подвала.
His face was close to the rubble and his hands kept feeling about. He listened intently, attempting to hear a cry or groan in the uproar, and at the same time he was groping through the ruins for human limbs.	Он склонился над щебнем и шарил вокруг себя руками, напряженно вслушиваясь, не донесутся ли сквозь грохот крики о помощи или стоны, и ощупывал обломки - нет ли среди них человеческих тел.
It was better this way than to dig at random.	Лучше так, чем действовать наугад.
Time was vital when rubble fell.	Ведь людей засыпало, дорога каждая минута.
Suddenly he found a hand that moved.	Вдруг он наткнулся на руку, которая шевелилась.
"Here's someone!" he shouted. He dug away, searching for the head.	-Тут есть кто-то! - воскликнул Гребер и стал искать голову.
He could not find it and pulled at the hand.	Но головы не обнаружил и потянул к себе руку.
"Where are you?	- Где ты?
Say something!	Скажи хоть слово! Назови себя!
Say where you are!" he shouted.	Где ты? - кричал он.
"Here," the buried man whispered in a pause in the firing, almost beside his ear.	-Здесь... - прошептал у самого уха засыпанный человек, когда стрельба на минуту стихла.
"Don't pull.	- Не тяни.
I'm caught fast."	Меня крепко придавило.
The hand moved again.	Рука опять зашевелилась.
Graeber tore the mortar to one side.	Гребер торопливо расшвыривал штукатурку.
He found the face.	Нашел лицо.

He felt the man's mouth.	Нащупал рот.
"Over here!" he shouted.	- Сюда! - закричал он.
"Help me here!"	- Помогите мне!
There was only room in the corner for a couple of men to dig.	Только два-три человека могли работать в этом закоулке.
Graeber heard Steinbrenner's voice.	Гребер услышал голос Штейнбреннера:
"Move over!	- Заходи с той стороны!
Keep his face clear!	Смотри, чтоб лицо не завалило!
We'll have to get at him from this side!"	Мы будем копать отсюда!
Graeber squeezed himself aside.	Гребер прижался к стене.
The others were working quickly in the darkness.	Остальные лихорадочно работали в темноте.
"Who is it?" Sauer asked.	- Кто это? - спросил Зауэр.
"I don't know.	- Не знаю. - Гребер наклонился к засыпанному.
Who are you?"	- Кто ты?
The buried man said something.	Засыпанный что-то проговорил.
Graeber could not understand him.	Но Гребер ничего не разобрал.
The others were working at his side.	Рядом с ним копали другие.
They pushed and pulled at the rubble.	Они разгребали и оттаскивали обломки.
"Is he still alive?" Steinbrenner asked.	- Еще жив? - спросил Штейнбреннер.
Graeber ran his hand over the face.	Гребер провел рукой по лицу засыпанного.
It did not move.	Оно было неподвижно.
"I don't know," he said.	- Не знаю, - ответил он.
"A couple of minutes ago he was still alive."	- Несколько минут назад был жив.
The noise began again.	Опять раздался грохот.
Graeber bent over the face in the rubble.	Гребер наклонился к самому лицу засыпанного.
"We'll have you out right away!" he shouted.	- Сейчас мы тебя вытащим! - крикнул он.
"Do you understand me?"	- Ты меня слышишь?
He thought he felt something like a breath on his cheek but he was not sure.	Ему показалось, что щеки его коснулось едва ощутимое дыхание, но он не был в этом уверен.
Above him Steinbrenner, Sauer, and Schneider were panting.	Рядом сопели от натуги Штейнбреннер, Зауэр и Шнейдер.
"He doesn't answer any more."	- Он больше не отвечает.
"We can't go on."	- Не пойдет дело!
Sauer struck his spade in front of him on something that rang.	- Зауэр всадил свою лопату с такой силой, что она зазвенела.
"There are iron girders here and the stones are too big.	- Железные стропила мешают да и обломки, видишь, какие здоровенные.

We need light and tools."	Тут свет нужен да инструмент.
"No light," Muecke shouted.	- Никакого света! - крикнул Мюкке.
"Anyone who strikes a light will be shot."	- За свет - расстрел!
They knew themselves it would be suicide to strike a light during the raid.	Они и сами понимали, что зажигать свет при воздушном налете - самоубийство.
"Idiotic ass!" Schneider growled.	- Болван, идиот! - выругался Шнейдер. - Нашел кого учить.
"We can't get anywhere.	- Разве этакие глыбы своротишь!
We must wait till we can see."	Надо подождать, пока светлее будет, - сказал другой.
"Yes."	-Да.
Graeber crouched against the wall.	Гребер присел на корточки у стены.
He was staring up at the heavens from which the din poured down like a torrent into the cellar.	Он уставился в небо, которое обрушивало на подвал свои неистовые громы.
He could recognize nothing.	Все перемешалось.
He only heard death, invisible and raging.	Он слышал только незримое беснование смерти.
It was nothing unusual.	В этом не было ничего исключительного.
He had waited often before like this-and it had been worse.	Сколько раз он так сидел и пережидал, а бывало и похуже, чем сегодня.
Cautiously he ran his hand over the unknown face.	Гребер осторожно провел рукой по незнакомому лицу.
It was now free of dust and dirt.	Теперь оно уже не было покрыто пылью и мусором.
He felt the lips.	Нащупал губы.
Then he felt the teeth.	Потом зубы.
The open mouth closed. He felt the feeble bite on his fingers.	И ощутил, как они слегка укусили его за палец.
The bite became stronger, then relaxed.	Затем опять, чуть сильнее, и разжались.
"He's still alive," Graeber said.	- Он еще жив, - сказал Гребер.
"Tell him two men have gone out to find tools."	- Скажи ему, что двое побежали за инструментами.
Graeber brushed his fingers once more over the lips.	Гребер снова прикоснулся к губам засыпанного.
They no longer moved.	Они уже не шевелились.
He searched for the hand in the rubble and held it tight.	Поискал руку среди мусора и стиснул ее.
The hand too had ceased to respond.	Но ничего не почувствовал в ответ.
Graeber held it tight; that was all he could do.	Гребер продолжал держать руку: это было все, что он мог сделать.
He sat thus and waited until the attack was over.	Так он сидел и ждал, пока не кончится налет.

They brought tools and dug out the buried man.	Вскоре принесли инструменты и откопали засыпанного.
It was Lammers.	Оказалось - Ламмерс.
He had been a tall, stringy fellow with eyeglasses.	Это был щуплый малый в очках.
These, too, they found.	Нашли и очки.
They were lying a yard beyond him on the floor, and were unbroken, But Lammers was dead.	Они валялись в нескольких шагах, целые и невредимые. Ламмерс был мертв.
Graeber went on sentry duty with Schneider.	Гребер вместе с Шнейдеров заступил в караул.
The air was turbid and smelled of explosives.	В воздухе стояла мгла, и пахло как обычно после бомбежек.
One side of the church had been blown in. The same thing had happened to the company commander's house.	Одна стена церкви рухнула, а также дом, который занимал ротный командир.
Graeber wondered whether Rahe was dead.	Гребер спрашивал себя - жив ли Раэ.
Then he saw him standing, thin and tall, in the half-darkness behind the house; he was superintending the clean-ing-up operations at the church.	Потом увидел в полумраке его тощую и длинную фигуру, стоявшую за домом. Раэ наблюдал, как убирают развалины церкви.
Some of the wounded had been buried.	Часть раненых засыпало.
The rest lay outside. They lay on blankets and on strips of canvas on the ground.	Остальных уложили здесь же - на одеялах и плащ-палатках. Они не стонали.
Their eyes were directed upward.	Их взоры были обращены к небу.
Not for help. They were afraid of the heavens.	Но не с мольбою о помощи: они боялись неба.
Graeber walked past the fresh bomb craters.	Гребер прошел мимо только что образовавшихся воронок.
They stank and looked as black in the snow as if they were bottomless.	Оттуда тянуло вонью, и они зияли среди снега такой чернотой, словно были бездонными.
Fog was already collecting in them.	Над воронками уже клубился туман.
There was a small one near the hill on which the graves had been dug.	Под холмом, на котором они похоронили Рейке, чернела воронка поменьше.
"We can use that one for a grave," Schneider said.	- Пригодится вместо могилы, - сказал Шнейдер.
"We have enough dead for it."	- Да, мертвецов хватит...
Graeber shook his head.	Гребер покачал головой.
"Where are you going to get the earth to fill it up with?"	- А откуда землю возьмешь? Чем засыпешь?
"We can pry away from the sides."	- Можно взять с краев.
"That won't help.	- Ничего не выйдет.
The grave will still be deeper than the ground around it.	Все равно останется яма, с землей не сровняешь.
It's simpler to dig a new one."	Проще вырыть могилы.

Schneider scratched his red beard.	Шнейдер поскреб рыжую бороду.
"Do graves always have to be higher than the ground around them?"	- Разве могила должна обязательно быть выше, чем земля вокруг?
"Probably not.	- Ну, не обязательно.
We're just used to it."	Просто мы так привыкли.
They walked on together.	Они пошли дальше.
Graeber saw that the cross was missing from Reicke's grave.	Гребер увидел, что с могилы Рейке исчез крест.
The explosions had hurled it somewhere into the night.	Его, видно, отшвырнуло взрывной волной куда-то в темноту.
Schneider paused and listened.	Шнейдер остановился и прислушался.
"There goes your furlough," he said.	- Вот он, твой отпуск, - сказал Шнейдер.
They both listened.	Оба прислушались.
The front had suddenly come alive.	Фронт вдруг ожил.
Parachute flares and rockets hung on the horizon.	Над горизонтом повисли осветительные ракеты.
The artillery fire was heavier and more regular.	Артиллерийский огонь усилился и стал равномернее.
The banging of mines could be heard.	Донесся визг и разрывы мин.
"Drum-fire," Schneider said.	- Ураганный огонь, - сказал Шнейдер.
"That means we'll be thrown into the Une again.	- Значит, опять на передовую.
It's all up with your furlough."	Отпуск полетел к чертям!
"Yes."	-Да.
They went on listening.	Они продолжали слушать.
Schneider was right.	Шнейдер был прав.
What they heard did not sound like a local attack.	То, что происходило, отнюдь не напоминало атаку местного значения.
Heavy artillery preparation was going on along the whole unstable front.	На этом беспокойном участке фронта начиналась усиленная артподготовка.
Early tomorrow, very likely, the general storm would break.	Завтра чуть свет надо ждать общего наступления.
Since nightfall the weather had become foggy, and it was growing steadily more impenetrable.	Надвинувшийся к ночи туман становился все непроницаемее.
The Russians would advance behind the fog as they had done two weeks before, when the company had lost forty-two men.	Русские, вероятно, пойдут в наступление, прикрываясь туманом, как две недели назад, когда рота Гребера потеряла сорок два человека.
His furlough was done for.	Значит, отпуск - прости-прощай.
Graeber had never really believed in it anyway.	Да Гребер и раньше не очень-то в него верил.
He had not even written his parents about it.	Он даже родителям не написал, что, может быть, приедет.

He had only been home twice since he had been a soldier and the last time seemd so long ago that it was already unreal.	С тех пор, как его взяли в армию, он только два раза побывал дома; это было так давно, словно он домой и не ездил.
Nearly two years.	Почти два года?
Twenty years. It was all the same.	Нет, двадцать лет... Но ему было все равно.
He did not even feel disappointed.	Даже горечи он не чувствовал.
Just empty.	Только пустоту.
"Which direction do you want to take?" he asked Schneider.	- В какую сторону пойдешь? - спросил он Шнейдера.
"I don't care.	- Все равно.
To the right?"	Ну, хоть вправо...
"Good.	- Ладно.
Then I'll go around to the left."	Тогда я обойду слева.
The fog was settling in and became rapidly denser.	Наплывал туман и становился все гуще.
It was like wading about in dark milk soup.	Точно они брели в темном молочном супе.
It already reached to the neck and was billowing and seething coldly.	Суп доходил им уже до горла, вздымался волнами и холодно кипел.
Schneider's head swam away on its surface.	Голова Шнейдера уплыла прочь.
Graeber walked to the left in a wide circle around the village.	Гребер широкой дугой обогнул деревню слева.
Now and again he was submerged. Then he came up again and saw at the edge of the milky surface the colored lights of the front.	Время от времени он нырял в туман, потом снова выплывал и видел на краю этих молочных волн разноцветные огни фронта.
The firing was getting steadily heavier.	Обстрел все усиливался.
He did not know how long he had been walking when he heard a couple of single shots.	Гребер не знал, сколько времени он уже идет, когда услышал несколько одиночных выстрелов.
Schneider, he thought. Probably getting nervous.	Вероятно, это Шнейдер, которому стало не по себе, - подумал Гребер.
Then he heard renewed shooting and now shouts too.	Потом опять донеслись выстрелы и даже крики.
He bent forward, sank into the protection of the fog, and waited, his rifle ready.	Согнувшись, он укрылся за пеленой тумана и стал ждать, держа винтовку наготове.
The shouts came nearer.	Крики раздались ближе.
Someone called his name.	Кто-то назвал его имя.
He answered.	Он ответил.
"Where are you?"	-Где ты?
"Here."	- Здесь.
He raised his head out of the, fog for an instant and at the same time leaped sidewise as a precaution.	Гребер на миг выставил голову из тумана и предусмотрительно отскочил на шаг в сторону.
No one fired.	Но никто не стрелял.

He heard the voice now very close; but in the fog and the night it was hard to estimate distance.	Голос послышался совсем близко, правда, в тумане и темноте трудно было определить расстояние.
Then he saw Steinbrenner.	Потом он увидел Штейнбреннера.
"The swine!	- Вот негодяи!
They got Schneider through the head!"	Они все-таки ухлопали Шнейдера. Прямо в голову.
It had been guerrillas.	Это были партизаны.
They had crawled up under cover of the fog.	Они подкрались в тумане.
Schneider's red beard had apparently been an unmistakable target.	Видно, рыжая борода Шнейдера послужила им хорошей мишенью.
No doubt they had expected to find the company asleep and the work of clearing up had spoiled their plan; but they had got Schneider.	Они решили, что рота спит и ее можно застигнуть врасплох; работы по расчистке развалин помешали им; все же Шнейдера они ухлопали.
"The bastards!	- Бандиты!
We couldn't follow them in this damned soup!"	Не гнаться же за ними в этой чертовой похлебке!
' Steinbrenner's face was wet with fog.	От тумана лицо Штейнбреннера стало влажным.
His eyes sparkled.	Его глаза блестели.
"We're to patrol in pairs now," he said.	- Теперь будем патрулировать по двое, - сказал он.
"Orders from Rahe.	- Приказ Раэ.
And not too far."	И не отходить слишком далеко.
"All right."	- Ладно.
They stayed close enough together to recognize each other.	Они держались совсем рядом, каждый даже различал во мгле лицо другого.
Steinbrenner peered sharply into the fog and glided cautiously forward.	Штейнбреннер-пристально вглядывался в туман и неслышно крался вперед.
He was a good soldier.	Он был хорошим солдатом.
"I just wish we could grab one of them," he whispered.	- Хоть бы одного сцапать... - пробормотал он.
"I'd know what to do with him here in the fog.	- Уж я знаю, что бы я с ним сотворил в эдаком тумане!
Jam a rag into his mouth so no one could hear, tie his arms and legs and then to work!	Кляп в рот, чтобы не пикнул, руки и ноги связал и - валяй!
You wouldn't believe how far you can pull an eye out before it tears."	Ты даже и не представляешь, что можно почти совсем вытащить глаз из орбиты, и он не оторвется.
He made a motion with his hand as if slowly squashing something.	Штейнбреннер сделал руками такое движение, словно медленно давил что-то.
"I believe it," Graeber said.	- Нет, почему же, представляю, - отозвался Гребер.

Schneider, he thought.	"Шнейдер... - думал он.
If he had gone to the left and I to the right they'd have got me.	- Пойди я вправо, а он влево, они бы шлепнули меня".
He felt no particular emotion.	Но при этой мысли он ничего особенного не почувствовал.
Similar things had often happened to him before.	Так бывало уже не раз.
A soldier lived by accident.	Жизнь солдата зависит от случая.
They went on searching until they were relieved, but they found no one. The firing from the front reverberated.	Они вели разведку, пока их не сменили. Однако никого не обнаружили.
The sewing-machine rattle of the machine guns could be heard.	Артиллерийский огонь усилился. Уже светало.
The attack was beginning.	Противник пошел в наступление.
"Here it comes!" Steinbrenner said.	- Началось... - сказал Штейнбреннер.
"If I were only up there!	- Вот бы сейчас очутиться на передовой!
In an attack like this lots of replacements are needed.	При таком размахе наступления то и дело приходится пополнять убыль в частях.
In a couple of days you might be a non-com."	В несколько дней можно стать унтер-офицером.
"Or squashed flat by a tank."	- Или угодить под танк!
"Oh, nonsense!	- Эх ты!
That's what you old goats always think of right away.	И вечно у вас, старичья, мрачные мысли!
That's not the way to get ahead.	Этак далеко не уедешь.
Not everybody gets killed."	Не всех же убивают.
"Certainly not.	- Конечно.
Otherwise there'd be no war."	Иначе и войны бы не было.
They crawled into the cellar. Steinbrenner spread out his blanket and arranged himself on his bunk. Graeber looked at him. This twenty-year-old had killed more men than a dozen old soldiers together. Not in battle; behind the front and in concentration camps. He had boasted of it more than once and was proud of having been especially sharp.	Они опять заползли в подвал.
Graeber lay down and tried to sleep.	Гребер улегся и попытался заснуть.
He couldn't.	Но не смог.
He listened to the rumbling on the front. Steinbrenner fell asleep right away.	Он невольно прислушивался к грохоту фронта.
The day dawned gray and wet.	Наступил день - сырой и серый.
The front was in uproar.	Фронт бушевал.
Tanks were in battle.	В бой были введены танки.

Toward the south the line was already pushed back.	На юге переднюю линию обороны уже отбросили назад.
Airplanes droned. Transports were rolling across the plain.	Гудели самолеты, по равнине двигались автоколонны. Уходили в тыл раненые.
The wounded were coming back.	Рота ждала, что ее введут в бой.
The company was awaiting orders to move into the line.	С минуты на минуту должен был поступить приказ.
At ten o'clock Graeber was summoned to report to Rahe.	В десять часов Гребера вызвали к Раз.
The company commander had changed his quarters.	Ротный командир переменил квартиру.
He now lived in another corner of the stone house which was still standing.	Он жил теперь в другом, уцелевшем углу каменного дома.
Next to it was the company office.	Рядом помещалась канцелярия.
Rahe's room was at ground level.	Комната Раз была на первом этаже.
The furniture consisted of a three-legged chair, a large broken oven on which lay a couple of blankets, a campaign cot and a table.	Колченогий стол, развалившаяся большая печь, на которой лежало несколько одеял, походная кровать, стул - вот и вся обстановка. За выбитым окном виднелась воронка.
The windows had been mended with cardboard.	Окно заклеили бумагой.
The room was cold.	В комнате было холодно.
On the table stood an alcohol burner with coffee.	На столе стояла спиртовка с кофейником.
"Your furlough has come through," Rahe said.	- Приказ о вашем отпуске подписан, - сказал Раэ.
He poured the coffee into a brightly colored cup without a handle.	Он налил кофе в пеструю чашку без ручки.
"Granted.	- Представьте!
You're surprised, aren't you?"	Вас это удивляет?
"Yes, sir."	-Так точно, господин лейтенант!
"So am I.	- Меня тоже.
The form is in the office.	Отпускной билет в канцелярии.
Get it right away.	Пойдите возьмите.
And see that you leave immediately.	И чтобы духу вашего здесь не было.
Try to get one of trie cars to take you along.	Может, вас прихватит какая-нибудь попутная машина.
I expect all leaves to be canceled any minute.	Я жду, что вот-вот всякие отпуска будут отменены.
If you're gone you're gone, understand?"	А если вы уже уехали, то уехали, понятно?
"Yes, sir."	-Так точно, господин лейтенант!
Rahe looked as though he was about to say something more. But then he reconsidered, came around the table and shook hands with Graeber.	Казалось, Раэ хотел еще что-то добавить, но потом передумал, вышел из-за стола и пожал Греберу руку.

"All the best. And see that you get away from here.	- Всего хорошего, а главное - поскорей убирайтесь отсюда.
You're long overdue for leave.	Вы ведь уже давно на передовой.
You've earned it."	И заслужили отдых.
He turned away and walked to the window.	Лейтенант отвернулся и подошел к окну.
It was too low for him.	Оно было для него слишком низко.
He had to bend to look out.	Пришлось нагнуться, чтобы посмотреть наружу.
Graeber turned and went around the house to the office.	Гребер повернулся кругом и отправился в канцелярию.
As he passed the window he saw Rahe's decorations.	Проходя мимо окна, он увидел ордена на груди Раэ.
He could not see his face.	Головы не было видно.
The clerk pushed the stamped and signed form toward him.	Писарь сунул Греберу билет со всеми подписями и печатями.
"Damn your luck!" he said ill-temperedly.	- Везет тебе, - буркнул он.
"And not even married, eh?"	- И даже не женат? Верно?
"No.	- Нет.
But this is my first furlough in two years."	Но это мой первый отпуск за два года.
"Luck," the clerk repeated.	- Ну и повезло! - повторил писарь. - Да.
"Furlough. When things are as hot as this!"	Подумать только, получить отпуск теперь, когда такое тяжелое положение.
I didn't pick the time."	-Я же не выбирал время.
Graeber walked across to the cellar.	Гребер вернулся в подвал.
He had stopped expecting the furlough and so he had not packed.	Он уже не верил в отпуск и потому заранее не стал укладываться.
There wasn't much to pack.	Да и укладывать-то было почти нечего.
Quickly he threw his things together.	Быстро собрал он свои вещи.
There was an enameled Russian icon among them that he intended to give his mother.	Среди них была и писанная лаковыми красками русская иконка, которую он хотел отдать матери.
He had found it somewhere along the way.	Он подобрал ее где-то в пути.

When he looked up Hirschland was standing in front of him. He held a piece of paper in his hand. "What?" Graeber asked, and thought: Leave canceled! They've caught me at the last minute. Hirschland glanced around. There was no one else in the cellar. "Are you going?" he whispered. Graeber breathed again. "Yes," he said. "Could you-here is the address-could you tell them at home that everything's fine with me?" "Why? Can't you write them that yourself?" "I do, I do," Hirschland whispered. "Always. But they don't believe me. My mother doesn't believe me. She thinks because-" He broke off and offered the scrap of paper to Graeber. "Here is the address. If a member of my company comes- then perhaps she'll believe it-do you understand? She thinks I wouldn't dare-" "Yes," Graeber said. "I understand." He took the paper and laid it in his pay book. Hirschland brought out a package of cigarettes. "Here-for your trip-" "Why?" "I don't smoke." Graeber looked up. That was right. He had never seen Hirschland smoking. "Well, fine," he said, and took the package. "And don't say anything to them about-" Hirschland motioned toward the front. "Just that we're resting.'.' "Of course. What else would I say?" "Good. Thanks." Hirschland left quickly. Thanks? Graber thought. Why thanks?
He found a place in an ambulance car.	Гребер пристроился на санитарный автомобиль.
The car full of wounded had slid into a ditch in the snow. The man beside the driver had been pitched out of his seat and had broken his arm.	Машина, переполненная ранеными, угодила в занесенную снегом колдобину, запасного водителя выбросило из кабины, он сломал себе руку.
Graeber was being taken along in his place.	Гребер сел на его место.
The car followed the road marked with stakes and wisps of straw, circling the village in a wide curve.	Машина шла по шоссе, вехами служили колья и соломенные жгуты; развернувшись, они опять проехали мимо деревни.
Graeber saw the company standing in formation in the town square in front of the church.	Гребер увидел свою роту, построившуюся на деревенской площади перед церковью.
"They have to move up to the front," the driver said.	- А тех вон отправляют на передовую, - сказал водитель.
"They're going into the line.	- Опять туда же. Эх, горемычные!
Man, where do the Russians get all that artillery?"	Нет, ты мне скажи, откуда у русских столько артиллерии!
"Yes-"	- Да ведь...
"And they've got plenty of tanks, too.	- И танков у них хватает.
Where do they all come from?"	А откуда?
"From America.	- Из Америки.
Or Siberia.	Или из Сибири.

They're supposed to have a lot of factories there."	Говорят, у них там заводов - не сочтешь...
The driver made his way around a truck that was stuck.	Водитель обогнул застрявший грузовик.
"Russia is too big.	- Россия чересчур велика.
Too big, I tell you.	Чересчур, говорю тебе.
One just gets lost in it."	В ней пропадешь.
Graeber nodded, and drew a blanket around his boots.	Гребер кивнул и поправил обмотки.
For a minute he seemed to himself like a deserter.	На миг ему показалось, что он дезертир.
The company was standing darkly on the village square; but he was driving back.	Вон черное пятно его роты на деревенской площади; а он уезжает.
He alone.	Один.
The others were staying here and he was driving back.	Все они остаются здесь, а он уезжает.
They had to go to the front.	Их пошлют на передовую.
I've earned it, he thought.	"Но я ведь заслужил этот отпуск, - подумал Гребер.
Rahe said so, too.	- И Раэ сказал, что заслужил.
So why do I think about it?	Зачем же эти мысли?
Isn't it just that I'm still afraid someone will come after me and take me back?	Просто я боюсь, вдруг кто-нибудь догонит меня и вернет обратно".
A couple of kilometers farther they found another car with wounded that had slipped off the road and was stuck in the snow.	Проехав несколько километров, они увидели машину с ранеными, ее занесло в сторону, и она застряла в снегу.
They stopped and checked over their stretchers.	Они остановились и осмотрели своих раненых.
Two men had died.	Двое успели умереть.
They unloaded them and in their places took on three wounded from the other car.	Тогда они вытащили их и взамен взяли троих раненых с застрявшей машины.
Graeber helped to load them.	Гребер помог их погрузить.
Two were amputees; the third had a face wound; he could sit up.	Двое были с ампутациями, третий получил ранение лица; он мог сидеть.
Those left behind cursed and screamed.	Остальные кричали и бранились.
They were stretcher cases for whom there was no room.	Но они были лежачие, а для новых носилок не хватало места.
They felt the terror of all wounded men: to be overtaken by war at the last moment.	Раненых терзал страх, обычно преследующий всех раненых: вдруг в последнюю минуту война снова настигнет их!
"What's the trouble?" the driver asked the chauffeur of the car that was stuck.	- Что у тебя случилось? - спросил водитель шофера застрявшей машины.
"Broken axle."	- Ось поломалась.
"Broken axle?	- Ось?

In the snow?"	В снегу?
"A man once broke his finger picking his nose.	- Да ведь говорят, кто-то сломал себе палец, ковыряя в носу.
Hadn't you heard that, you novice?"	Не слышал? Ты, молокосос!
"Sure.	- Слышал.
At least you're lucky it's no longer winter.	Тебе хоть повезло, что зима прошла.
Otherwise all of them would freeze to death."	Иначе они бы у тебя тут все замерзли.
They drove on.	Поехали дальше.
The driver leaned back.	Водитель откинулся на спинку сиденья.
"It happened to me two months ago.	- Такая штука и со мной два месяца назад приключилась!
I was having trouble with the transmission.	Что-то с передачей не ладилось.
Making very slow time. The fellows on the stretchers froze solid.	Насилу вперед ползли, люди у меня к носилкам примерзли.
Couldn't do a thing.	Ну что тут сделаешь!
Six were still alive when we finally arrived.	Когда мы, наконец, добрались, шестеро еще были живы.
Hands, feet, and noses frozen, of course.	Ноги, руки и носы, конечно, отморожены.
Getting wounded in the winter in Russia is no joke."	Получить ранение, да в России, да зимой - не шутка.
He got out a piece of tobacco and bit off a chew.	- Он вытащил жевательный табак и откусил кусок.
"And the ambulatory cases! They were all along the road on foot.	- А легко раненные - те топали пешком!
At night in the cold.	Ночью в холод!
Tried to storm our car.	Они хотели захватить нашу машину.
Hung on the doors and running-boards like a swarm of bees.	Висли на дверцах, на подножках, облепили, как пчелы.
Had to kick them off."	Пришлось спихивать их.
Graeber nodded absently and looked around him.	Гребер рассеянно кивнул и оглянулся.
The village had disappeared behind a snow bank.	Деревня уже не было видно. Ее заслонил снежный сугроб.
There was nothing left but the sky and the plain through which they were driving westward.	Ничего не было видно, кроме неба и равнины, по которой они ехали на запад.
It was midday.	Наступил полдень.
The sun shone dimly behind the gray.	Солнце тускло светило сквозь серую пелену туч.
The snow glittered wanly.	Снег слегка поблескивал.

And suddenly something in him broke, hot and headlong, and for the first time he felt that he had escaped, that he was driving away from death; he felt it and he stared at the track-marked snow disappearing yard after yard under the wheels, and yard after yard it was safety, safety toward the west, toward home, toward the incredible life beyond the rescuing horizon.	Внезапно в душе у Гребера вскрылось что-то, горячее и бурное, и он впервые понял, что спасся, что уезжает от смерти все дальше, дальше; он ощущал это совершенно отчетливо, глядя на изъезженный снег, который метр за метром убегал назад под колесами машины; метр за метром уходил Гребер от опасности, он ехал на запад, он ехал на родину, навстречу непостижимой жизни, ожидавшей его там, за спасительным горизонтом.
The chauffeur jostled him while changing gears.	Водитель толкнул его, переключая скорость.
Graeberjumped.	Гребер вздрогнул.
He felt in his pockets and brought out a package of cigarettes. They were the ones from Hirschland.	Он пошарил в кармане и вытащил пачку сигарет.
"Here-" he said.	- Возьми, - сказал он.
"Merci," the driver replied without looking.	- Мерси, - отозвался водитель, не глядя.
"I don't smoke. Only chew."	- Я не курю, только жую табак.
CHAPTER V	5
THE branch-line train came to a stop.	Поезд, бежавший по узкоколейке, остановился.
A small camouflaged station stood there in the sun.	Маленькое замаскированное станционное здание было залито солнцем.
Of the few surrounding houses only ruins remained; in their place barracks had been erected with roofs and walls painted in protective colors.	От немногочисленных домов возле него мало что осталось; взамен сколотили несколько бараков, крыши и стены были выкрашены в защитные цвета.
A number of railroad cars stood on the tracks.	На путях стояли вагоны.
Russian prisoners were transferring freight.	Их грузили русские пленные.
The branch line at this point joined a main line.	Ветка здесь соединялась с более крупной железнодорожной магистралью.
The wounded were carried into one of the barracks.	Раненых переносили в один из бараков.
Those that could walk sat hunched on rough-hewn benches.	Те, кто мог ходить, усаживались на грубо сколоченные скамьи.
A few more men on leave had arrived.	Прибыло еще несколько отпускников.
They kept together and tried to be as inconspicuous as possible. They were afraid of being noticed and sent back.	Они старались как можно меньше попадаться на глаза, опасаясь, что их увидят и отправят обратно.
It was a weary day.	День казался усталым.
Wilted light played tag over the snow.	Поблекший свет играл на снегу.
From a distance came the hum of airplane engines.	Издалека доносился гул авиационных моторов.
It did not come from the air; probably there was a concealed airfield' nearby.	Но не сверху: вероятно, где-то поблизости находился замаскированный аэродром.

Later a squadron took off over the stationand began to climb until it looked like a flight of larks.	Потом над станцией пролетела эскадрилья самолетов и начала набирать высоту до тех пор, пока, наконец, не стала походить на стайку жаворонков.
Graeber dozed.	Гребер задремал.
Larks, he thought.	"Жаворонки, - думал он.
Peace.	- Мир".
They were startled into attention by two military policemen.	Отпускники вскочили в испуге: перед ними стояли два полевых жандарма.
"Papers!"	- Ваши документы!
The M.P.'s were healthy and strong and had the confident bearing of men who are not in danger.	У жандармов - здоровенных, крепких парней, были весьма решительные повадки, как у тех, кому не угрожает опасность.
Their uniforms were spotless, their weapons polished, and each of them weighed at least twenty pounds more than any,of the men on leave.	На них были безукоризненные мундиры, их начищенное оружие блестело, а вес каждого жандарма по крайней мере кило на 10 превосходил вес любого отпускника.
The soldiers silently brought out their certificates of leave.	Солдаты молча вытащили свои отпускные билеты.
The M.P.'s examined them methodically before returning them.	Жандармы обстоятельно их изучили, прежде чем вернуть.
Then they ordered the pay books to be shown.	Они потребовали, чтобы им предъявили также солдатские книжки.
"You're to eat in Barracks Three," the older one said finally.	- Питание - в бараке номер три, - наконец объявил старший.
"Clean yourselves up.	- И потом - вам надо привести себя в порядок.
What a sight you arel Do you want to arrive home looking like pigs?"	На кого вы похожи! Нельзя же приезжать на родину свинья-свиньей!
The group wandered across to the barracks.	Группа отпускников направилась в барак номер три.
"These damned spying hounds!" growled a man with a black, stubble-covered face.	- Ищейки проклятые, - бранился какой-то солдат, обросший черной щетиной.
"Big mouths and a long way from the shooting!	- Наели себе морды по тылам!
Act as if we were criminals."	Обращаются с нами, точно мы преступники!
"At Stalingrad they shot dozens of men who got separated from their regiments," another man said.	- Под Сталинградом, - заметил другой, - они тех, кто отбился от своей части, пачками расстреливала как дезертиров!
"Were you at Stalingrad?"	- А ты был под Сталинградом?
"If I had been at Stalingrad I wouldn't be sitting here now.	- Был бы, так не сидел бы здесь.
No one got out of that stew."	Оттуда никто не вернулся.
"Listen to me," said one of the older non-coms.	- Послушай-ка, - сказал пожилой унтер-офицер.

"At the front you can talk any way you like. But from now on you'd better shut your trap if you know what's good for you. Understand?"	- На фронте можешь трепаться сколько угодно; ну, а здесь - воздержись, если хочешь сберечь свою шкуру, понятно?
They lined up with their mess pots.	Они выстроились в очередь со своими котелками.
For over an hour they had to wait.	Их заставили ждать больше часу.
No one left his place.	Но никто не сошел с места.
They were cold, but they waited.	Им было холодно, но они ждали.
They were used to it.	Ведь им это не впервой.
Finally they were given a dipper-ful of soup with some meat and vegetables and a couple of potatoes floating in it.	Наконец, каждому налили половник супу, в котором плавал маленький кусочек мяса, немного овощей и несколько картофелин.
The man who had not been at Stalingrad looked around cautiously.	Солдат, который не был под Сталинградом, опасливо оглянулся:
"I wonder if those M.P.'s eat this stuff too."	- Жандармы, небось, другое жрут?
"Man, you have worries!" said the non-com contemptuously.	- Да тебе-то, милый человек, не все равно? -презрительно отозвался унтер-офицер.
Graeber swallowed his soup.	Гребер ел суп.
At least it was warm, he thought.	"Хоть теплый", - подумал он.
At home it would be different.	Дома его ждет другая пища.
His mother would cook.	Там мать будет стряпать.
Perhaps even bratwurst with onions and potatoes, and afterwards a raspberry pudding with vanilla sauce.	Может быть, она его даже угостит жареной колбасой с луком и картошкой, а потом малиновым пудингом с ванильной подливкой?
They had to wait until dark.	Им пришлось ждать до ночи.
Twice more they were inspected.	Полевые жандармы дважды делали поверку.
More wounded kept arriving all the time.	Раненые прибывали.
With each new batch the men on leave became jumpier.	С каждой новой партией отпускники все более нервничали.
They were afraid of being left behind.	Они боялись, что их здесь так и бросят.
Finally, after midnight, the train was assembled.	После полуночи, наконец, подали состав.
It had grown colder and the stars hung big in the sky.	Похолодало, в небе ярко сияли звезды.
Everyone haled them; they meant good visibility for the fliers.	Каждый смотрел на них с ненавистью: значит, будет хорошая видимость для самолетов.
For a long time now nature had had no significance in itself; it was simply good or bad in relation to the war.	Природа сама по себе уже давно перестала для них существовать, она была хороша или плоха только в связи с войной.
As protection or as danger.	Как защита или угроза.
The wounded were put on board.	Раненых начали грузить.
Three were taken off again immediately.	Троих тотчас же принесли обратно.
They had died in the meantime.	Они были мертвы.

The stretchers were left standing on the platform-the ones with the dead had no blankets.	Носилки так и остались на платформе. С умерших сняли одеяла.
No light showed anywhere.	Нигде не было ни огонька.
Next came the ambulatory wounded.	Затем последовали раненые, которые могли идти сами.
They were carefully checked.	Их проверяли очень тщательно.
We won't get in with them, Graeber thought.	"Нет, нас не возьмут, - говорил себе Гребер.
There are too many.	- Их слишком много.
The train is full.	Поезд битком набит".
He stared stolidly into the night.	Он с тревогой уставился в темноту.
His heart pounded.	Его сердце стучало.
Airplanes hummed above him.	В небе кружили невидимые самолеты.
He knew they were Germans, but he was afraid.	Он знал, что это свой, и все-таки ему было страшно.
He was much more afraid than at the front.	Гораздо страшнее, чем на передовой.
"Men on leave!" someone shouted finally.	- Отпускники! - выкрикнул, наконец, чей-то голос.
The group hurried forward.	Кучка отпускников заторопилась.
Military police were once more standing there.	Опять полевые жандармы.
In the afternoon during the last inspection each man had received a slip of paper which he now had to surrender.	При последней проверке каждый отпускник получил талон, который должен был теперь вернуть.
They climbed into a car.	Затем полезли в вагон.
Some of the wounded were already sitting there.	Туда уже забралось несколько раненых.
The men on leave crowded together, pushing one another.	Отпускники толкались и напирали.
An M.P. shouted commands.	Чей-то голос рявкнул команду.
They all had to get out again and form up.	Всем пришлось снова выйти и построиться.
Then they were led to the next car where there were wounded sitting too.	Затем их повели к другому вагону, куда тоже успели забраться раненые.
They were allowed to enter.	Отпускникам разрешили начать посадку.
Graeber found a place in the middle.	Гребер нашел место в середине.
He did not want to sit by the window. He knew what bomb splinters could do.	Ему не хотелось садиться у окна, он знал, что могут наделать осколки.
The train did not start.	Поезд стоял.
It was dark in the compartment.	В вагоне было темно.
They were all waiting.	Все ждали.
Outside things grew quiet; but the train continued to stand still.	Снаружи стало тихо; но поезд не двигался.

They could see two M.P.'s leading a soldier between them.	Появились два полевых жандарма, они вели какого-то солдата.
A troop of Russians was moving cases of ammunition.	Кучка русских военнопленных протащила ящик с боеприпасами.
Then came a couple of S.S. men talking together loudly.	Затем, громко разговаривая, прошли несколько эсэсовцев.
Still the train did not move. The wounded were the first to begin cursing.	Поезд все еще не трогался: раненые первые начали роптать.
They could afford to.	Они имели право на это.
For the time being nothing more could happen to them.	С ними теперь уже ничего не могло случиться.
Graeber leaned his head back.	Гребер прислонился головой к стене.
He tried to go to sleep with the intention of waking up when the train was moving; but he could not do it.	Он решил задремать и проснуться, когда поезд уже будет идти полным ходом, но из этой попытки ничего не вышло.
He kept listening to every sound.	Он невольно, прислушивался к каждому звуку.
He saw the eyes of the others in the dark.	Он видел в темноте глаза остальных.
The dim light coming from snow and stars outside made them gleam.	Они блестели от слабого света снега, и звезд за окном.
It was ngt bright enough to distinguish faces.	Но этого света было недостаточно, чтобы рассмотреть их лица.
Only the eyes.	Только глаза.
The compartment was full of darkness and restless eyes and between them shimmered the dead white of the bandages.	Все отделение было полно мрака и встревоженных глаз - и в этом мраке мертвенно белели бинты.
The train gave a jerk and stopped again immediately.	Поезд дернулся и тут же вновь остановился.
Shouts were heard.	Раздались возгласы.
After a while there was a banging of doors.	Потом захлопали двери.
Two stretchers were taken out on the platform.	На платформу вынесли двое носилок.
Two more dead. Two more places for the living, Graeber thought.	"Еще двое умерших, и два свободных места для живых, - подумал Гребер.
If only no new ones come at the last minute so that we will have to get out.	- Только бы в последнюю минуту не явилась новая партия раненых и нам не пришлось выкатываться отсюда!"
They all thought the same.	Все думали о том же.
The train jerked again.	Поезд снова дернулся.
The platform began to slide past slowly. Military police, prisoners, S.S. men, piles of crates- and then suddenly the plain was there.	Медленно проплыла мимо платформа, полевые жандармы, пленные, эсэсовцы, штабеля ящиков с боеприпасами - и вдруг открылась равнина.
Everyone was bending forward.	Все приникли к окнам.
They still did not believe it.	Они еще не верили.

The train would stop again.	Вот сейчас поезд опять остановится.
But it moved and moved and by degrees the irregular thrusts were transformed into an even rhythm.	Но он скользил, скользил, и постепенно. судорожные толчки перешли в ровное и ритмичное постукивание.
They saw tanks and cannons. Troops that stared after the cars.	Показались танки и орудия, солдаты, провожавшие глазами вагоны.
All at once Graeber was very tired.	Гребер вдруг почувствовал страшную усталость.
Home, he thought.	"Домой, - подумал он.
Going home.	- Домой.
Oh God, I don't dare rejoice.	О господи, я еще боюсь радоваться!"
In the morning it was snowing.	Утром шел снег.
They stopped at a station to get coffee.	Поезд остановился на какой-то станции, надо было напоить раненых кофе.
The station stood on the edge of a small city of which nothing much remained.	Вокзал находился на окраине городка, от которого лишь немногое уцелело.
Bodies were carried out.	Умерших за ночь выгрузили.
The train was being shunted.	Поезд стали формировать наново.
Graeber ran back to his compartment with his ersatz coffee.	Гребер, получив кружку суррогатного кофе, побежал обратно, в свое отделение.
He did not dare leave it to get bread.	Выйти еще раз за хлебом он не решился.
A group of M.P.'s started through the train, picking out the less seriously wounded; they were to stay in the local hospital.	По вагонам прошел патруль, он вылавливал легко раненных; их отправляли в городской лазарет.
The news ran swiftly through.the cars.	Весть об этом мгновенно распространилась по вагону.
The men with arm wounds rushed to the toilets to hide themselves.	Солдаты, получившие ранение в руку, ринулись по уборным, надеясь спрятаться.
They fought for the place inside.	Там началась драка.
In a fury they pulled each other out at the very minute the door was about to be locked.	Более проворные старались запереть дверь, другие с яростью отчаяния выволакивали их.
"They're coming!" someone shouted suddenly from oulside.	- Идут! - вдруг крикнул кто-то снаружи.
The crowd dispersed.	Клубок человеческих тел распался.
Two pushed their way into the same toilet and slammed the door.	Двое взгромоздились на сиденье и, наконец, захлопнули дверь.
Another who had fallen in the fracas stared at his splinted arm.	Солдат, упавший на пол в этой свалке, с ужасом смотрел на свою руку в шине.
There was a small red spot growing larger.	Маленькое красное пятно на бинте расплывалось все шире.
A third opened the door that faced away from the platform and clambered painfully out into the blizzard.	Другой солдат открыл дверь, которая вела на противоположную сторону, и с трудом спустился прямо в крутящийся снег.

He pressed himself against the outside of the train.	Он прижался к стенке вагона.
The rest kept their seats.	Остальные продолжали сидеть на своих местах.
"Shut the door," someone said. "Otherwise they'll know at once what's happened."	- Да закройте вы дверь, - сказал кто-то, - а то они сразу догадаются.
Graeber pulled the door shut.	Гребер задвинул дверь.
For a moment through the eddying snow he saw the white face of the man who was clinging below.	На миг, сквозь метель, он увидел лицо человека, присевшего за вагоном.
"I want to get home," said the wounded man whose bandage was bleeding.	- Я хочу домой, - заявил раненый с намокшей от крови повязкой.
"Twice I've been in one of these damn field hospitals and each time right out to the front again, without any leave at all.	- Два раза я попадал в эти проклятые полевые лазареты и оба раза меня выгоняли из них прямо-на передовую, а отпуска для выздоравливающих так и не дали.
I want to get back home. Tve earned it." '	Я хочу на родину.
He stared with hatred at the healthy men on leave.	И он ненавидящим взглядом уставился на здоровых отпускников.
No one answered.	Никто ему не возразил.
It took a long time for the patrol to arrive.	Патруля очень долго не было.
Three men were going through the compartments while outside a couple of others watched over the wounded who had been told to stay.	Наконец двое прошли по отделениям, остальные остались стеречь на платформе раненых, которых удалось выловить в поезде.
One of the examiners was a junior field surgeon.	В составе патруля был молодой фельдшер.
He glanced swiftly at the certificates of the wounded.	Он небрежно пробегал глазами оправку о ранении.
"Get out," he said indifferently, already examining another slip.	- Выходите, - бросал он равнодушно, уже берясь за следующую справку.
One of the men did not get up.	Один из солдат продолжал сидеть.
He was small and gray.	Это был низенький седой человечек.
"Out, grandpa," said the M.P. who accompanied the surgeon.	- Давай-ка отсюда, дед, - сказал жандарм, сопровождавший фельдшера.
"Didn't you hear?"	- Что, оглох?
The man stayed where he was.	Седой солдат продолжал сидеть.
He had a shoulder bandage.	У него было перевязано плечо.
"Out! Get out!" repeated the M.P..The man did not move.	- Вон отсюда! - заорал жандарм. - Сойти немедленно! Седой не шевельнулся.
He kept his lips pressed together and stared straight ahead as though he understood nothing.	Он сжал губы и смотрел перед собой, словно ничего не понимая.
The M.P. stood straddle-legged in front of him.	Жандарм остановился перед ним, расставив ноги.
"Do you need a special invitation?	- Особого приглашения ждешь? Да?
Stand up!"	Встать!

The man went on as though he had not heard.	Солдат все еще притворялся, что не слышит.
"Stand up!" snorted the M.P.	- Встать! - уже проревел жандарм.
"Can't you see a superior is talking to you?	- Не видите, что с вами говорят начальство!
Man, do you want to be courtmartialed?"	Военно-полевого суда захотели!
"Take it easy!" said the young surgeon.	- Спокойно, - сказал фельдшер.
"First take it easy."	- Все нужно делать спокойно.
He had a rosy face without eyelashes.	Лицо у него было розовое, веки без ресниц.
"You're bleeding." he explained to the man who had been fighting at the door of the toilet.	- У вас кровь идет, - обратился он к солдату, который дрался из-за места в уборной.
"You must have a fresh bandage.	- Вам нужно немедленно сделать новую перевязку.
Get out."	Сходите.
"I-" the man began.	-Да я... - начал тот.
Then he saw that a second M.P. had entered and together with the first had taken hold of the gray soldier by his uninjured arm. They were lifting him.	Но сразу замолчал, увидев, что в вагон вошел второй жандарм; вместе с первым они взяли седого солдата под руки и попытались приподнять его со скамьи.
The soldier emitted a thin shriek without moving his face.	Солдат тонко вскрикнул, но лицо его осталось неподвижным.
The second M.P. now seized him around the hips and pushed him out of the compartment like a light package.	Тогда второй жандарм сгреб его поперек тела и, как легонький сверток, вытащил из отделения.
He did it impersonally, without brutality.	Он сделал это не грубо, но с полным равнодушием.
The soldier did not go on shrieking either. He disappeared into the herd outside.	Седой солдат не кричал, Он исчез в толпе раненых, стоявших на платформе.
"Well?" asked the young surgeon.	- Ну? - спросил фельдшер.
"Can I go on with the train when I've been bandaged, Captain?" asked the bleeding man.	- Господин капитан медицинской службы, мне можно после перевязки ехать дальше? - спросил солдат с кровоточащей рукой.
"We'll see about that.	-Там разберемся.
Possibly.	Посмотрим.
First you must be bandaged."	Сначала надо перевязать.
The man got out with a face full of misery.	Солдат сошел, на лице его было написано отчаяние.
He-had addressed the junior surgeon as captain and even that had not helped.	Кажется, чего уж больше, помощника врача назвал капитаном, и то не помогло!
The M.P. tried the door to the toilet.	Жандарм нажал на дверь уборной.
"Of course," he said contemptuously.	- Ну, конечно! - презрительно заявил он.
"Nothing else ever occurs to them.	- Поновее-то ничего не могут придумать!

Always the same thing.	Всегда одно и то же.
Open up!" he commanded.	Открыть! - приказал он.
"At once!"	- Живо!
The door opened.	Дверь приоткрылась.
One of the soldiers came out.	Один из солдат вылез.
"You're a sly one, aren't you?" growled the M.P.	- Обманывать? Да? - прорычал жандарм.
"Why did you shut yourself in there?	- Что это вы вздумали запираться?
Trying to play hide and seek?"	В прятки поиграть захотелось?
"I have diarrhea.	- Понос у меня.
And I believe that's what a toilet's for."	На то и уборная, я полагаю.
"So?	-Вон что?
Just at this moment?	Приспичило?
Am I supposed to believe that?"	Так я и поверил!
The soldier pushed back his coat.	Солдат распахнут шинель.
The Iron Cross first class hung there.	Все увидели у него на груди Железный крест первой степени.
He looked at the M.P.'s chest, which was empty.	А он, в свою очередь, взглянул на грудь жандарма, на которой ничего не было.
"Yes," he replied calmly. "You're supposed to believe that."	- Да, - спокойно ответил солдат, - и поверите.
The M.P. got red.	Жандарм побагровел.
The doctor intervened.	Фельдшер опередил его.
"Get out, please," he said without looking at the soldier.	- Прошу сойти, - сказал он, не глядя на солдата.
"You haven't looked to see what's the matter with me."	- Вы не посмотрели, что у меня...
"I can tell that from your bandage.	- Вижу по перевязке.
Get out, please."	Сходите, прошу.
The soldier smiled thinly.	Солдат слегка усмехнулся.
"All right."	- Хорошо.
"Well then, we're through here, eh?" the surgeon asked the M.P. nervously.	- Тут-то мы по крайней мере кончили? -раздраженно спросил фельдшер жандарма.
"Yes, sir."	-Так точно.
The M.P. glanced at the men on leave.	- Жандарм посмотрел на отпускников.
Each of them was holding his papers in his hand.	Каждый держал наготове свои документы.
"Yes sir, all through," he announced, and climbed out after the doctor.	- Так точно, кончили, - повторил он и вслед за фельдшером вышел из вагона.
The door of the toilet opened silently.	Дверь уборной бесшумно открылась.

A lance-corporal who had been inside slipped out.	Сидевший там ефрейтор проскользнул в отделение.
His face was steaming with sweat.	Все лицо его было залито потом.
He slid down on a seat.	Он опустился на скамью.
"Has he gone?" he whispered after a while.	- Ушел? - через некоторое время спросил он шепотом.
"Seems so."	- Да, как будто.
The lance-corporal sat for a long while in silence.	Ефрейтор долго сидел молча.
Sweat ran down his face.	Пот лил с него ручьями.
"I'm going to pray for him," he said finally.	- Я буду за него молиться, - проговорил он наконец.
Everyone looked up.	Все взглянули на него.
"What?" one of them asked incredulously.	- Что? - спросил кто-то недоверчиво.
"You're going to pray for that swine of an M.P.?"	- За эту свинью жандарма ты еще молиться вздумал?
"No, not for the swine.	- Да нет, не за свинью.
For the man who was with me in the toilet.	За того, кто сидел со мной в уборной.
He told me to stay there; he would fix things up.	Это он посоветовал мне не вылезать. Я, мол, все как-нибудь утрясу.
Where is he?"	А где он?
"Outside.	- Высадили.
He fixed things up all right.	Вот и утряс.
He made the fat pig so mad he didn't look any further."	Жирный боров так обозлился, что уже больше не стал искать.
"I'm going to pray for him."	- Я буду за него молиться.
"Oh, all right, pray if you like."	- Да пожалуйста, молись, мне-то что.
"Yes, definitely.	- Непременно.
My name is Luettjens.	Моя фамилия Лютйенс.
I'm certainly going to pray for him."	Я непременно буду за него молиться.
"All right!	- Ладно.
Now shut up.	А теперь заткнись.
Pray tomorrow.	Завтра помолишься.
Or at least wait until the train has started." someone said, bored.	Или хоть потерпи, вот поезд отойдет, - сказал чей-то голос.
"I'm going to pray.	- Я буду молиться.
I have to get home.	Мне до зарезу нужно побывать дома.
I'll not get any leave to go home if I'm put in the hospital here.	А если я попаду в этот лазарет, ни о каком отпуске не может быть речи.

I must get to Germany.	Мне необходимо съездить в Германию.
My wife has cancer.	У жены рак.
She's thirty-six.	Ей тридцать шесть лет.
Just thirty-six last October.	Тридцать шесть исполнилось в октябре.
Four months in bed already."	Уже четыре месяца, как она не встает.
He looked at them one after the other with tormented eyes.	Он посмотрел на всех по очереди, точно затравленный зверь.
No one said anything.	Никто не отозвался.
It was too common a matter.	Что ж, время такое, чего только теперь не бывает.
An hour later the train went on.	Через час поезд тронулся.
The man who had climbed out the door had not shown himself again.	Солдат, который вылез на ту сторону, так и не показался.
Probably they had grabbed him, Graeber thought.	"Наверно, сцапали", - подумал Гребер.
At noon a non-commissioned officer came in.	В полдень в отделение вошел унтер-офицер.
"Does anyone here want a shave?"	- Не желает ли кто побриться?
"What?"	-Что?
"A shave.	- Побриться.
I'm a barber.	Я парикмахер.
I have excellent soap.	У меня отличное мыло.
Left over from France."	Еще из Франции.
"A shave while the train is moving?"	- Бриться? На ходу поезда?
"Of course.	- А как же?
I've just been working in the officers' car."	Я только что брил господ офицеров.
"How much does it cost?"	- Сколько же это стоит?
"Fifty pfennigs.	- Пятьдесят пфеннигов.
Half a Reichsmark.	Пол-рейхсмарки.
Cheap when you consider I have to cut off your beards first."	Дешевка, ведь вам надо сначала снять бороды, учтите это.
"Fine."	- Идет.
Someone brought out the money.	- Кто-то уже вынул деньги.
"But if you cut me you don't get anything."	- Но если порежешь, то ни черта не получишь.
The barber set down his shaving bowl and produced from his pocket a pair of scissors and a comb.	Парикмахер поставил в сторонке мыльницу, извлек из кармана ножницы и гребень.
He had a big paper bag into which he threw the hair.	У него оказался и особый кулек, в который он бросал волосы.
Then he began to work up a lather.	Затем он принялся намыливать первого клиента.
He was standing beside a window.	Работал он у окна.

The foam was as white as though he were using snow for soap.	Мыльная пена была такой белизны, словно это снег.
He was adroit.	Унтер-офицер оказался ловким парикмахером.
Three men had themselves shaved.	Побрилось трое солдат.
The wounded refused.	Раненые отклонили его услуги.
Graeber was the fourth to sit down.	Гребер был четвертым.
He looked at the three who were finished.	С любопытством разглядывал он трех бритых солдат.
They looked strange now. Their faces were red and spotted from the weather; underneath shone their white chins.	Они выглядели весьма странно: обветренные багровые лица в пятнах и ослепительно белые подбородки.
They were half soldiers' faces and half the faces of stay-at-homes.	Наполовину - лицо солдата, наполовину -затворника.
Graeber heard the scraping of the razor.	Потом Г ребер почувствовал, как его щеку скребут бритвой.
Being shaved made him more cheerful.	От бритья на душе у него стало веселей.
It was already a bit of home, especially since a superior was serving him.	В этом было уже что-то, напоминавшее жизнь на родине, особенно потому, что его брил старший по чину.
The effect was like being in civilian clothes.	Казалось, он опять ходит в штатском.
In the afternoon they stopped once more.	Под вечер поезд снова остановился.
A field kitchen stood outside.	Отпускники увидели в окно походную кухню.
They got out to receive their portions.	Они вышли, чтобы получить обед.
Luettjens did not go with them.	Лютйенс не пошел с ними.
Graeber saw that he was moving his lips rapidly. As he did so he held his uninjured right hand as though folded into the other invisible one.	Гребер заметил, что он быстро шевелит губами и при этом держит здоровую руку так, точно она молитвенно сложена с невидимой левой.
The left was bandaged and hung inside his tunic.	Левая же была перевязана и висела под курткой.
They got Swedish turnips.	Кормили супом с капустой.
They were lukewarm.	Суп был чуть теплый.
It was evening when they came to the border.	К границе подъехали вечером.
The train was emptied.	Все вышли из вагонов.
The men on leave were assembled and taken to a delousing station.	Отпускников повели в санпропускник.
They turned over their clothes and sat around naked in the barracks to let their body lice die.	Они сдали одежду и сидели в бараке голые, чтобы вши у них на теле подохли.
The room was warm, the water was warm, and there was soap that smelled strongly of carbolic.	Помещение было как следует натоплено, вода горячая, выдали мыло, резко пахнувшее карболкой.
For the first time in months Graeber was sitting in a really warm room.	Впервые за много месяцев Гребер сидел в комнате, по-настоящему теплой.

At the front there had sometimes been ovens, but then it was always just the side you turned to the heat that was warm. The other was icy.	Правда, на фронте иной раз и можно было погреться у печурки; но тогда согревался только тот бок, который был поближе к огню, а другой обычно зяб.
Here the whole room was warm.	А тут тепло охватывало со всех сторон.
One's bones could finally thaw out.	Наконец-то косточки отойдут.
One's bones and one's skull.	Косточки и мозги.
It was the skull that had been frost-bound longest.	Мозги отходили дольше.
They sat around and looked for lice and cracked them.	Они сидели, ловили вшей и давили их.
Graeber had no head lice.	У Гребера не было насекомых в голове.
Blanket lice and clothing lice did not invade the head, that was an old rule.	Площицы и платяные вши не переходят на голову. Это уж закон.
Lice respected one another's territory. They had no wars.	Вши уважают чужую территорию; у них не бывает войн.
The warmth made him drowsy.	От тепла стало клонить ко сну.
He saw the pale bodies of his comrades, the chilblains on their feet and the red lines of scars.	Гребер видел бледные тела своих спутников, их обмороженные ноги, багровые трещины шрамов.
They were suddenly no longer soldiers.	Они вдруг перестали быть солдатами.
Their uniforms were hanging somewhere in the steam; they were naked human beings cracking lice, and their conversation became immediately dilTerent.	Их мундиры висели где-то в парильне; сейчас это были просто голые люди, они щелкали вшей, и разговоры пошли сразу же совсем другие.
They no longer talked about the war. They talked about food and women.	Уже не о войне: говорили о еде и о женщинах.
"She has a child," said a man called Bernhard.	- У нее ребенок, - сказал один, его звали Бернгард.
He was sit ting beside Graeber and was catching the lice in his eyebrows with the aid of a pocket mirror.	Он сидел рядом с Гребером, у него были вши в бровях, и он ловил их с помощью карманного зеркальца.
"I haven't been home for two years and the child is four months old.	- Я два года дома не был, а ребенку четыре месяца.
She claims it's fourteen months old and mine.	Она уверяет, будто четырнадцать и будто он от меня.
But my mother has written me that it was fathered by a Russian.	Но моя мать написала, мне, что от русского.
Besides, she only began to write about it ten months ago.	Да и она меньше года, как стала писать о ребенке.
Never before.	А до того - никогда.
What do you think?"	Что вы на этот счет скажете?
"That sort of thing happens," a bald-headed man replied indifferently.	- Что ж, бывает, - равнодушно, ответил какой-то человек с плешью.

"In the country there are a lot of children fathered by war prisoners."	- В деревне много ребят народилось от военнопленных. - Да? Но как же мне-то теперь быть?
"I'd kick the woman out," declared a man who was reban-daging his feet.	- Я бы такую жену вышвырнул вон, - заявил другой, перебинтовывавший ноги.
"It's an obscenity."	- Это свинство.
"Obscenity?	- Свинство?
What do you mean obscenity?"	Почему же свинство?
The baldhead waved contemptuously.	- Плешивый сделал протестующий жест.
"In wartime things like that are not the same.	- Время теперь военное, это понимать надо.
You have to understand that.	А ребенок-то кто?
What is it, a boy or a girl?"	Мальчик или девочка?
"A boy.	- Мальчишка.
She writes he looks like me."	Она пишет, будто вылитый я.
"If it's a boy you can keep it. He'll be useful.	- Если мальчик, можешь его оставить, пригодится.
On a farm one always needs help."	В деревне всегда помощник нужен.
"But, look, he's half Russian-"	- Да ведь он же наполовину русский.
"What difference?	- Ну и что же?
The Russians are Aryans.	Русские-то ведь арийцы.
And the fatherland needs soldiers."	А отечеству нужны солдаты.
Bernhard put away his mirror.	Бернгард положил зеркальце на скамью.
"It's not as simple as that.	- Не так это просто.
It's easy for you to talk. You're not the one it happened to."	Тебе-то легко говорить, не с тобой приключилось.
"Would you prefer it if some fat, reconditioned native bull gave your wife a child?"	- А лучше, если бы твоей сделал ребенка какой-нибудь откормленный племенной бык из немцев?
"Certainly not that."	- Ну это уж, конечно, нет.
"All right, then."	- Вот видишь.
"She might have waited for me," Bernhard said softly and embarrassedly.	- Могла бы, кажется, меня подождать, - смущенно сказал Бернгард вполголоса.
The baldhead shrugged his shoulders.	Плешивый пожал плечами.
"Some of them wait and-some don't.	- Кто ждет, а кто и нет.
You can't expect everything if you don't get home for years."	Нельзя же требовать всего; если годами не бываешь дома!
"Are you married too?"	- А ты женат?
"No, thank God, I'm not."	- Бог миловал.

"Russians are not Aryans," a mouse-like man with a pointed face and a small mouth said suddenly.	- И вовсе русские не арийцы, - вдруг заявил человек, похожий на мышь, у него было острое лицо и маленький рот.
He had been silent till then.	Он до сих пор молчал.
Everyone looked at him.	Все посмотрели на него.
"You're mistaken," the baldhead replied.	- Нет, ты ошибаешься, - возразил плешивый.
"They are Aryans.	- Арийцы.
After all, they were once our allies."	У нас же был с ними договор.
"They're subhumans, Bolshevik subhumans.	- Они - ублюдки, большевистские ублюдки. А вовсе не арийцы.
That's the definition."	Это установлено.
"You're mistaken.	- Ошибаешься.
Poles, Czechs, and French are subhumans.	Поляки, чехи и французы - вот те ублюдки.
We are freeing the Russians from the Communists.	А русских мы освобождаем от коммунистов.
They are Aryans, with the exception of the Communists, of course.	И они арийцы. Конечно, исключая коммунистов.
Perhaps not master Aryans like us.	Ну, разумеется, не господствующие арийцы.
Simply Aryan workers.	Просто рабочие арийцы.
But they are not to be exterminated."	Но их не истребляют.
The mouse was taken aback.	Мышь растерялась.
"They were always subhumans," he declared.	- Да они же всегда были ублюдками, - заявила она.
"I know that for sure.	- Я знаю точно.
Pure subhumans."	Явные ублюдки.
"That was changed long ago. Just like the Japanese.	- Теперь все уже давно переменилось, как с японцами.
They too are Aryans now, since they're our allies.	Японцы теперь тоже арийцы, с тех пор как сделались нашими союзниками.
Yellow Aryans."	Желтолицые арийцы.
"You're both wrong," said the extraordinarily hairy bass.	- Вы оба заврались, - заявил необыкновенно волосатый бас.
"The Russians were not subhuman while they were still our allies.	- Русские не были ублюдками, пока у нас с ними был пакт.
But they are now.	Зато они стали ими теперь.
That's the way it stands."	Вот как обстоит дело.
"Then what is he to do with the child?"	- Ну, а как же тогда ему быть с ребенком?
"Hand it over to the state,-' said the mouse with new authority.	- Сдать, - сказала Мышь с особой авторитетностью.
"Painless mercy-death.	- Безболезненная смерть.

What else?"	Что же еще?
"And his wife?"	-А с женой?
"That's up to the authorities.	- Это уж дело начальства.
Branding, head shaving, penitentiary, concentration camp or gallows."	Поставят клеймо, голову обреют наголо, а потом -концлагерь, тюрьма или виселица.
"They haven't done anything to her so far," Bernhard said.	- Ее до сих пор не трогали, - сказал Бернгард.
"The authorities probably don't know about it yet."	- Вероятно, еще не знают.
"They know.	- Знают.
My mother reported it."	Моя мать сообщила куда следует.
"Then they are dirty and corrupt.	- Значит, и начальство непутевое, расхлябаннее.
They belong in a concentration camp too."	Люди разложились, значит, им и место в концлагере. Или на виселице.
"Oh, damn it all, leave me in peace!" Bernhard cried, suddenly furious, and turned away.	- Ах, оставь ты меня в покое, - вдруг обозлился Бернгард и отвернулся. - В конце концов, может, француз - это все-таки было бы лучше, -заметил плешивый. - Они только наполовину ублюдки - по новейшим исследованиям. - Они -выродившаяся промежуточная раса... - Бас посмотрел на Гребера. Гребер уловил на его крупном лице легкую усмешку.
A bandy-legged, pigeon-chested man who had been wandering restlessly through the room came up to them arid stopped.	Какой-то парень с цыплячьей грудью, беспокойно бегавший по комнате на кривых ногах, вдруг остановился.
"We are supermen," he said, "and the others are subhuman, that much is clear.	- Мы - раса господ, - заявил он, - а все остальные -ублюдки, это ясно.
But who now are the ordinary men?"	Но кто же тогда обыкновенные люди?
The baldhead reflected.	Плешивый помолчал, размышляя.
"Swedes," he said presently, "or Swiss."	- Шведы, - сказал он наконец. - Или швейцарцы.
"Savages," announced the bass. "White savages, of course."	- Да нет, дикари, - заявил бас, - конечно, дикари.
"White savages don't exist any more," said the mouse.	- Белых дикарей больше не существует, -возразила Мышь.
"No?"	- Разве?
The bass stared at him hard.	- И бас пристально посмотрел на нее.
Graeber dozed off.	Гребер задремал.
He heard the others starting to talk about women again.	Он слышал сквозь сон, как остальные опять заговорили о женщинах.
He didn't know much about them.	Но опыт Гребера был тут невелик.
The race theories of his country did not correspond very well with what he understood of love.	Расистские теории, проповедуемые в его отечестве, не вязались с его представлениями о любви.

He did not want to get it all mixed up with natural selection, family trees, and the ability to bear children.	Ему претило думать о принудительном отборе, обо всяких родословных, о способности к деторождению.
As a soldier he had scarcely known anything but a few whores in the countries where he had fought.	Он был солдатом и имел дело всего лишь с несколькими проститутками в тех странах, где воевал.
They had been just as matter-of-fact as the members of the German Maidens' Guild; but with them at least it was a profession.	Они были так же практичны, как и немки из Союза германских девушек. Но от проституток этого хоть требовало их ремесло.
They got their clothes back and dressed.	Люди получили обратно свои вещи и оделись.
All at once they were privates, lance-corporals, sergeants, and non-coms again.	И вдруг стали опять рядовыми, ефрейторами, фельдфебелями и унтер-офицерами.
The man with the Russian child turned out to be a non-com.	Человек с русским ребенком оказался унтер-офицером.
The bass as well.	Бас - тоже.
The mouse was a convoy soldier.	Мышь - солдатом нестроевой части.
He shrank into himself when he saw that the others were non-coms.	Увидев, что здесь много унтер-офицеров, она стушевалась.
Graeber examined his tunic.	Гребер стал разглядывать свой мундир.
It was still warm and smelled of acid.	Он был еще теплый и от него пахло кислотами.
Under the clasp of the braces he found a colony of lice that had taken refuge there.	Под пряжками помочей Гребер обнаружил колонию укрывшихся там вшей.
They were dead. Gassed.	Но они передохли, задушенные газом.
He scratched them away.	Он соскреб их.
They were conducted into a barracks.	Из санпропускника людей повели в барак.
A political officer delivered an address.	Офицер из национал-социалистского руководства произнес речь.
He stood on a podium behind which hung a picture of the Fuehrer and he explained to them that now, since they were going back to the homeland,- they had a great responsibility.	Он стал на возвышение, над которым висел портрет фюрера, и принялся объяснять им, что сейчас, когда они возвращаются в свое отечество, они несут громадную ответственность.
Nothing must be mentioned about their time at the front.	Ни слова о том, сколько они пробыли на фронте.
Nothing about positions, locations, troop disposal, or troop movements.	Ни слова о расположении войск, о местностях, частях, передвижениях; никаких названий.
Spies were lying in-wait everywhere.	Везде полно шпионов.
Therefore silence was of the utmost importance.	Поэтому главное - молчание.
Whoever talked loosely could count on severe punishment.	Болтуна ждет суровая кара.
Idle criticism, too, was treason.	Критика по мелочам - это тоже государственная измена.

The Fuehrer was conducting the war; he knew what he was doing.	Войну ведет фюрер, а он знает, что делает.
The situation was brilliant. The Russians were bleeding to death. They had suffered unprecedented losses, and the counterattack was being mounted.	Дела на фронте идут блестяще, русские истекают кровью; они понесли чудовищные потери, мы готовимся к контрнаступлению.
Care of the troops was first class and their spirit excellent.	Снабжение армии - первоклассное, дух войск -превосходный.
Once more: to divulge the names of places or the position of troops was high treason. Alarmism also. The Gestapo was on the alert everywhere. Everywhere.	И еще раз: если вы будете упоминать о каких-либо пунктах или о расположении войск -помните: это государственная измена. Нытье -тоже.
The officer paused.	Офицер сделал паузу.
Then he explained in an altered tone that the Fuehrer, despite his immense task, kept watch over all his soldiers.	Потом заявил совсем другим тоном, что фюрер, несмотря на чудовищную занятость, печется обо всех своих солдатах.
He had specified that each man on leave was to receive a gift to take back home with him. For this purpose food packages would be issued to them.	Он хочет, чтобы каждый отпускник отвез домой подарок, поэтому все они получали пакеты с продовольствием.
They were to be handed over to their families at home as evidence that the troops abroad were well cared for and that they could even bring back presents.	Пусть передадут своим семьям, как доказательство, что солдатам на фронте живется хорошо и они даже могут привозить домой подарки.
Anyone who opened his packet on the way and ate it himself would be punished.	- Всякий, кто откроет пакет в пути и сам съест что-нибудь, будет наказан.
There would be an inspection at each destination to make sure.	Контроль на станции назначения немедленно это обнаружит.
Heil Hitler!	Хайль Гитлер!
They stood at attention.	Они стояли навытяжку.
Graeber expected Deutschland, Deutschland ueber alles and the Horst Wessel song; the Third Reich was great on songs.	Гребер ждал, что сейчас запоют "Германию" и песнь о Хорсте Весселе: третий рейх прославился своими песнями.
But nothing happened.	Но ничего подобного не произошло.
Instead came the order:	Раздалась команда:
"Men with furloughs to the Rhineland, three steps forward!"	- Отпускники, едущие в Рейнскую область, три шага вперед!
A few men stepped in front of the line.	Вышло несколько человек.
"Furloughs to the Rhineland are canceled," announced the officer.	- Отпуска в Рейнскую область отменены, - заявил офицер.
He turned to the man standing nearest him. "Where do you want to go instead?"	Затем обратился к ближайшему отпускнику: -Куда вы хотите поехать вместо этого?
"To Cologne."	- В Кельн!
"I have just told you that the Rhineland is restricted.	- Я же вам только что сказал - въезд в Рейнскую область запрещен.

Where do you want to go instead?"	Куда вы хотите поехать вместо этого?
"To Cologne," said the man uncomprehendingly.	- В Кельн, - повторил бестолковый малый.
"I come from Cologne."	- Я из Кельна.
"You cannot go to Cologne. Don't you understand?	- Да нельзя ехать в Кельн, как вы не понимаете?
To what other city do you want to go?"	Назовите какой-нибудь другой город, куда вы хотели бы поехать.
"No other city.	- Ни в какой.
My wife and children are in Cologne.	В Кельне у меня жена и дети.
I was a locksmith there. My furlough certificate is stamped for Cologne."	Я там работал слесарем, и на отпускном билете у меня написано - Кельн.
"I see that.	- Вижу.
But you cannot go there.	Но туда нельзя ехать.
Try to understand!	Поймите же, наконец!
For the time being Cologne is forbidden to men on leave."	В настоящий момент въезд в Кельн отпускникам запрещен.
"Forbidden?" asked the former locksmith.	- Запрещен! - удивился бывший слесарь.
"Why?"	- А почему?
"Have you gone crazy, man?	- Да вы что, спятили?
Whose business is it to ask questions?	Кто здесь спрашивает?
Yours or the authorities'?"	Вы или начальство?
A captain came up and whispered something to the officer.	Подошел какой-то капитан и шепнул офицеру несколько слов.
He nodded.	Тот кивнул.
"Men with furloughs to Hamburg and Alsace, step forward," he commanded.	- Отпускники, едущие в Гамбург и Эльзас, три шага вперед! - скомандовал он.
No one stepped forward.	Никто не вышел.
"Rhinelanders remain here! The rest at ease! Left about face!	- Отпускникам из Рейнской области остаться! Остальные - шагом марш.
Step up and receive your homecoming packages."	Приступить к раздаче подарков для тыла!
They were standing in the station once more.	И вот они опять на вокзале.
The Rhinelanders joined them after a while.	Через некоторое время подходят и отпускники из Рейнской области.
"What was up?" asked the bass.	- В чем дело? - спрашивает бас.
"You heard what it was."	-Ты ведь слышал!
"You can't go to Cologne?	- В Кельн не пускают.
Where are you going now?"	Куда же ты поедешь?
"To Rothenburg.	- В Ротенбург.
I have a sister there.	У меня там сестра.

What am I to do in Rothenburg?	А на черта мне Ротенбург?
I live in Cologne.	Я живу в Кельне.
What's going on in Cologne?	Что произошло в Кельне?
Why can't I go to Cologne?"	Почему я не могу ехать в Кельн?
"Careful!" someone said and glanced at two S.S. men who were striding by with thudding boots.	- Осторожнее, - заметил один из отпускников и покосился на двух эсэсовцев, которые прошли мимо, скрипя сапогами.
"To hell with them!	- Плевал я на них!
What am I to do in Rothenburg?	На что мне Ротенбург?
Where is my family?	Где моя семья?
They were in Cologne.	Была в Кельне.
What is happening there?"	Что там произошло?
"Perhaps your family is in Rothenburg too."	- Может, твоя семья теперь тоже в Ротенбурге.
"They're not in Rothenburg.	- Нет, она не в Ротенбурге.
There is no place for them there.	Там им жить негде.
My wife and my sister can't stand each other.	И потом жена и моя сестра друг друга терпеть не могут.
What is going on in Cologne?"	Что же все-таки произошло в Кельне?
The locksmith stared at the others.	Слесарь уставился на остальных.
He had tears in his eyes.	На глазах у него выступили слезы.
His thick lips quivered.	Толстые губы задрожали.
"Why can you go home and I can't?	- Почему вам можно домой, а мне нельзя?
After all this time!	Сколько времени я не был дома!
What has happened?	Что там произошло?
What has become of my wife and my children?	Что с моей женой и детьми?
George is my eldest's name.	Старшего зовут Георгом.
Eleven years old.	Одиннадцать лет ему.
What has happened?"	Что?
"Listen," said the bass.	- Послушай, - сказал бас.
"You can't do anything about it.	- Тут уж ничего не поделаешь.
Send your wife a telegram.	Пошли жене телеграмму.
Have her come to Rothenburg.	Вызови ее в Ротенбург.
Otherwise you won't see her at all."	А то ты с ней совсем не повидаешься.
"And the trip?	- А дорога?
Who will pay for that?	Кто оплатит дорогу?
And where is she to stay?"	И где она будет жить?

"If they won't let you into Cologne they won't let your wife out," said the mouse.	- Если тебя не пускают в Кельн, так они и жену твою не выпустят, - сказала Мышь.
"That's certain.	- Это наверняка.
That's the way regulations are."	Так уж положено.
The locksmith opened his mouth but said nothing.	Слесарь открыл было рот, но ничего не сказал.
Only after a time he asked: "Why not?" '	Лишь через некоторое время он спросил: -Почему не выпустят?
"Think it out for yourself."	- Ну, это уж ты сам сообрази.
The locksmith looked around.	Слесарь посмотрел вокруг.
He glanced from one to another.	Он переводил глаза с одного на другого.
"Everything can't have gone to pieces!	- Неужели же все пропало?
That's absolutely impossible!"	Не может этого быть!
"Be glad they didn't send you straight back to the front," said the bass.	- Будь доволен, что тебя тут же не отправили обратно на передовую, - заметил бас.
"That could very well have happened, once your district is barred."	- А ведь и это могло случиться.
Graeber listened in silence. He realized that he was shivering and that the cold did not come from outside. Once more the ghostly and intangible something was there that had haunted him so long and that could never be wholly grasped, that eluded him and came back and stared at him and had a hundred ill-defined faces and no face at all.	Гребер слушал молча, он чувствовал озноб, но холодом охватывало его не снаружи: опять вставало перед ним, подобно призраку, что-то тревожное и неуловимое, оно давно уже, крадучись, ползало вокруг и не давалось в руки, отступало и возвращалось снова, и смотрело на тебя; у него были сотни неразличимых лиц, и не было ни одного.
He looked at the rails.	Гребер взглянул на рельсы.
They led toward home, security, warmth and peace, toward the only thing that was left.	Они вели на родину, туда, где его ждала устойчивость, тепло, мать, мир - единственное, что еще осталось на свете.
And now the something from outside seemed to have slipped in with him, it breathed eerily beside him and was not to be frightened away.	И вот это неуловимое нечто, оказывается, прокралось за ним следом, - он уже чувствует рядом его зловещее дыхание, и отогнать его уже нельзя.
"Furlough," said the man from Cologne bitterly.	- Отпуск... - с горечью сказал слесарь из Кельна.
"This is my furlough!	- Вот так отпуск!
What now?"	Что же мне теперь делать?
The others looked at him and said nothing.	Остальные только взглянули на него и ничего не ответили.
It was as though a hidden sickness had suddenly shown itself in him.	Точно на нем вдруг проступили признаки какой-то скрытой болезни.
He was innocent but he seemed to be strangely marked, and imperceptibly they edged away.	Он был в этом неповинен, но на нем словно лежало клеймо, и остальные потихоньку от него отодвинулись.

They were glad it had not struck them but they weren't safe yet themselves-and for that reason they edged away.	Они были рады, что сами не больны этой болезнью, но все же не вполне уверены - и поэтому отодвинулись.
Misfortune was contagious.	Ведь несчастье заразительно.
The train rolled slowly into the train shed.	Поезд медленно вошел под своды дебаркадера.
It was black and it blotted out the last of the light.	Он казался черным и погасил последние остатки света.
CHAPTER VI	6
NEXT day the landscape had changed.	Проснувшись, они увидели совсем другой ландшафт.
It rose clearly out of the soft morning mist.	Его очертания отчетливо выступали из мягкой утренней дымки.
Graeber was now sitting by the window, his face pressed against the pane.	Гребер сидел у окна, прижавшись лицом к стеклу.
He saw fallow land and fields still flecked with snow under which the even black furrows of the plow were visible, and the pale green shimmer of the young rye.	Мимо проплывали поля и пашни, еще с островками снега, но между ними уже видны были ровные черные борозды, проведенные плугом, и бледно-зеленое сияние всходов.
No shell holes.	Никаких воронок от гранат.
No destruction.	Никаких развалин.
Flat, smooth plains.	Плоская гладкая равнина.
No trenches. No dugouts.	Никаких окопов, дотов, никаких блиндажей.
Country.	Обыкновенная земля.
Then came the first village.	Затем показалась первая деревня.
A church on which a cross gleamed.	Церковь, на которой поблескивал крест.
A schoolhouse on whose roof a weather vane was slowly turning, A tavern in front of which people were standing.	Школа, над которой медленно вращался флюгер. Пивная, перед которой стояли люди.
The open doors of houses, maids with brooms, a wagon, the first reflection of the sun in unbroken windows. Roofs that were whole, undamaged houses, trees that had all their branches, streets that were streets, and children on their way to school.	Открытые двери домов, работницы с метлами, повозка, первые лучи солнца, блеснувшие на целых стеклах, неповрежденные крыши, неразрушенные дома, деревья со всеми своими ветвями, улицы как улицы, дети, идущие в школу.
Graeber had not seen any children in a long time.	Детей Гребер уже давно не видел.
He took a deep breath.	Он облегченно вздохнул.
This was what he had been waiting for.	Перед ним было именно то, чего он так ждал.
It was there'.	Вот оно.
There after all!	Дождался!
"Looks different already, doesn't it?" said a non-com at the other window.	- Тут немножко другой вид? а? - заметил какой-то унтер-офицер, смотревший в соседнее окно.
"Entirely different."	- Совсем другой.

The mist lifted more and more.	Туман поднимался все быстрее.
Woods approached from the horizon.	На горизонте засинели леса.
One could see a long way.	Распахнулись широкие дали.
Telegraph wires accompanied the train. They swooped up and down-lines and staves of an endless inaudible melody.	Рядом с поездом скользили телеграфные провода, они поднимались и опускались, как нотные линейки бесконечной, беззвучной мелодии.
Birds fluttered up from them like songs.	Птицы слетали с них, как песни.
The landscape was still.	В полях стояла тишина.
The rumbling of the front had sunk far behind.	Грохот фронта утонул в ней.
No more airplanes.	Никаких самолетов больше не было.
It seemed to Graeber as though he had been on his way for weeks. Even the memory of his comrades was suddenly pale.	Греберу казалось, что он едет уже давно, целые недели... Даже воспоминание о товарищах вдруг померкло.
"What's today?" he asked.	- Какой у нас сегодня день? - спросил он.
"Thursday."	- Четверг.
"So it's Thursday."	- Так, четверг...
"Of course. Yesterday was Wednesday.	- Ну, конечно, вчера была среда.
Do you think there's any chance we'll get coffee somewhere?"	- Как ты думаешь, перехватим мы где-нибудь кофе?
"Of course.	- Наверное.
Here everything's the way it used to be."	Здесь ведь все как прежде.
A few of the men got bread out of their knapsacks and began to munch it.	Кое-кто из отпускников достал хлеб из ранцев и принялись жевать.
Graeber waited; he wanted to have his. bread with the coffee.	Но Гребер ждал; ему хотелось съесть хлеб с кофе.
He thought of the breakfast table at home.	Он вспомнил утренний завтрак дома, до войны.
His mother had a blue and white checkered tablecloth and there had been honey and rolls and coffee with hot milk.	Мать стелила на стол скатерть в голубую и белую клетку и подавала к кофе мед, булочки и горячее молоко.
The canary had sung and in summer the sun had shone upon the rose geraniums in the window.	Заливалась канарейка, и летом солнце освещало герани на окне.
At that time he had often rubbed the dark green leaves between his hands smelling the strong, foreign perfume and thinking of foreign lands.	Он любил, сорвав темно-зеленый лист герани, растереть его между пальцами, вдыхать его сильный, необычный запах и думать о неведомых странах.
Since then he had seen plenty of foreign lands but not the way he had dreamed of at that time.	Теперь он уж насмотрелся на эти неведомые страны, но не так, как тогда мечтал.
He looked out again.	Он опять уставился в окно.
Suddenly he felt comforted.	В его сердце вдруг проснулась надежда.
Outside stood field hands looking at the train.	Вдоль полотна стояли сельскохозяйственные рабочие и смотрели на поезд.

Women were there, too, with kerchiefs around their heads.	Среди них были и женщины в платочках.
The non-com lowered his window,and waved.	Унтер-офицер опустил окно и помахал рукой.
No one waved back.	Никто не помахал ему в ответ.
"Well then don't, you louts," the non-com said, in disappointment.	- Не хотите - не надо, оболтусы вы эдакие, -обиженно проворчал унтер-офицер.
A few minutes later came another field with people in it and he waved again.	Через несколько минут показалось следующее поле, на нем тоже были люди, и он опять помахал им.
This time he leaned far out of the window.	На этот раз унтер-офицер далеко высунулся из окна.
This time, too, no one waved back although the people had straightened up and were looking at the train. '	Но и сейчас ему никто не ответил, хотя рабочие встали с земли и смотрели на проходивший поезд.
"That's what we're fighting for now," declared the non-com angrily.	- И ради такой вот дряни мы кровь проливаем, -раздраженно заявил унтер-офицер.
"Perhaps they're prisoners who're working there.	- Может, тут работают военнопленные.
Or foreign laborers."	Или иностранные рабочие...
"There were enough women among them.	- Баб достаточно среди них.
They at least could have waved."	Кажется, могли бы помахать.
"Perhaps they were Russians, too.	- А если они тоже русские?
Or Poles."	Или польки?
"Nonsense.	- Вздор.
They didn't look like that. And even so, there must have been some Germans, too."	Они совсем непохожи.
"This is a train with'wounded," said the baldhead.	- Это же санитарный поезд, - сказал плешивый.
"No one waves at them."	- Тут тебе никто не помахает.
"Oxen," declared the non-com, closing the subject. "Village idiots and milkmaids."	- Мужичье, - заключил унтер-офицер, - навозники да коровницы.
He put up the window with a jerk.	- Он рывком поднял окно.
"In Cologne they're different," said the locksmith.	- В Кельне народ другой, - сказал слесарь.
The train rolled on.	А поезд шел и шел.
Once it stopped in a tunnel for two hours.	Потом начался туннель. Они простояли в нем чуть не два часа.
There was no light in the cars and the tunnel itself was entirely dark.	В вагоне не было света, в туннеле тоже царил полный мрак.
They were accustomed to living underground; nevertheless after a time the tunnel became oppressive.	Они, правда, привыкли жить под землей; все же через некоторое время ими овладело какое-то гнетущее чувство.
They smoked.	Закурили.

The glowing tips of their cigarettes darted up and down like fireflies.	Рдеющие точки папирос в темноте плясали вверх и вниз, напоминая светляков.
"Probably a mechanical failure," said the non-com.	- Верно что-то с паровозом, - заметил унтер-офицер.
They listened.	Они прислушались.
They could not hear any airplanes.	Но рокота самолетов не было слышно.
Nor were there any sounds of explosions.	И взрывов тоже.
"Were any of you ever in Rothenburg?" asked the man from Cologne.	- Кто-нибудь из вас бывал в Ротенбурге? -спросил слесарь.
"It's an ancient city," Graeber said. .	- Говорят, старинный город, - сказал Гребер.
"Were you there?"	- А ты его знаешь?
"No.	- Нет.
Haven't you ever been there?"	Ты сам-то разве никогда не был?
"No.	- Нет.
And what can I possibly do there?"	А чего мне там делать?
"You should have gone to Berlin," said the mouse.	- Тебе бы надо поехать в Берлин! - заявила Мышь.
"You only get leave once.	- Отпуск один раз бывает.
And there's more going on in Berlin."	В Берлине есть что посмотреть.
"I haven't enough money for Berlin.	- У меня денег нет для такой поездки.
Where would I stay?	Где я там жить буду?
In a hotel?	В гостинице?
I want to get to my family."	А я хочу повидать своих.
The train jerked into motion.	Поезд тронулся.
"Finally," said the bass.	- Наконец-то, - сказал бас.
"I thought we were going to be buried here."	- Я уж думал, мы так и помрем здесь.
Light trickled grayly into the gloom.	Сквозь сумрак просочился серый свет.
It became more silvery and then the landscape was there again.	Потом он стал серебряным. И вот опять тот же ландшафт.
It seemed more precious than ever.	Он показался им милее, чем когда-либо.
They all crowded to the windows.	Все столпились у окон.
The afternoon was like wine.	День стал золотым, как вино, он клонился к вечеру.
Involuntarily they looked for fresh bomb craters.	Невольно искали они глазами свежие воронки от бомб.
They found none.	Но воронок не было.
A few stations farther on the bass got out.	Проехали еще несколько станций, и бас сошел.
Then the non-com and two others.	Потом унтер-офицер и еще двое.

An hour later Graeber began to recognize the countryside.	Через час и Гребер стал узнавать местность.
Twilight was beginning.	Наступали сумерки.
Blue veils hung in the trees.	Деревья были окутаны голубой дымкой.
It was not any definite object that he recognized-no houses or villages or hills-it was the landscape itself that suddenly spoke.	Не то, чтобы он узнавал какие-нибудь определенные предметы - дома, деревни или гряду холмов - нет; но вдруг самый ландшафт что-то стал ему говорить.
It came from all sides, sweet, overwhelming, and full of sudden memories.	Он обступал Гребера со всех сторон, сладостный, ошеломляющий.
It was not precise, it had nothing to do with facts, it was hardly more than the presentiment of return, not return itself, but for that very reason it'was much stronger.	Этот ландшафт не был отчетлив, не вызывал никаких конкретных воспоминаний, это еще не было возвращением, а только предчувствием возвращения.
The. twilight lanes of dreams were in it and they had no end.	Но именно поэтому его действие было особенно сильным, точно где-то в нем тянулись сумеречные аллеи грез и им не было конца.
The names of the stations were now familiar.	Все знакомее становились названия станций.
Places remembered from excursions slipped by.	Мелькали места былых прогулок.
In his memory there was suddenly the smell of strawberries and resin and of the heath in the sun.	В памяти вдруг воскрес запах земляники и сосен, лугов, согретых солнцем.
It could only be a few minutes now till the city came.	Еще несколько минут, и должен показаться город.
Graeber had strapped up his things.	Гребер затянул ремни своего ранца.
He stood up and waited for the first streets.	Стоя, ждал он, когда увидит первые улицы.
The train stopped.	Поезд остановился.
People hurried about outside.	Люди бежали вдоль вагонов.
Graeber peered out.	Гребер выглянул в окно.
He heard the name of the city.	Он услышал название города.
"Well, good luck," said the man from Cologne.	- Ну, всего хорошего, - сказал слесарь.
"We're not there yet.	- Мы еще не приехали.
The station's in the middle of town."	Вокзал в центре города.
"Perhaps they have moved it.	- Может быть, его перенесли?
Better ask."	Ты лучше узнай.
Graeber opened the door.	Гребер открыл дверь.
In the half-darkness he saw people getting in.	Он увидел в полумраке, что в поезд садятся какие-то люди.
"Is this Werden?" he asked.	- Это Верден? - спросил он.
A couple of people glanced up but did not reply.	Несколько человек подняли голову, но не ответили.
They were in too much of a hurry.	Они слишком спешили.

He got out.	Тогда он сошел.
Then he heard the sta-tionmaster shout:	И тут же услышал, как железнодорожный служащий крикнул:
"Werden!	- Верден!
All out for Werden!"	Выходить!
He seized the straps of his knapsack and forced his way through to the official.	Гребер схватил за ремни свой ранец и протолкался к железнодорожнику:
"Doesn't this train go to the station?"	- Поезд не пойдет до вокзала?
The man eyed him wearily.	Тот устало окинул его взглядом.
"Do you want to go to Werden?"	- А вам что, в Верден?
"Yes."	-Да.
"Over there to the right behind the platform.	- Направо. За платформу.
The bus goes the rest of the way."	Там сядете в автобус.
Graeber walked along the platform.	Гребер зашагал по платформе.
He was unfamiliar with it.	Он никогда не бывал здесь.
It was new and made of green lumber.	Ее, видимо, построили недавно, доски были совсем свежие.
He found the bus.	За углом стоял автобус.
"Do you go to Werden?" he asked the driver.	- Вы едете в Верден? - спросил Гребер водителя.
"Yes."	-Да.
"Doesn't the train go through to the city any more?"	- А разве поезд больше не доходит до вокзала?
"No."	- Нет.
"Why not?"	- Почему же?
"Because it only goes this far."	- Потому, что не доходит.
Graeber looked at the driver.	Гребер посмотрел на водителя.
He saw it was pointless to go on questioning him.	Он знал, что в таких случаях расспрашивать бесполезно.
He would get no real answer.	Правды ему все равно не скажут.
He climbed into the bus.	Он неторопливо влез в автобус.
There was a vacant seat in one corner..	В уголке еще нашлось место.
Outside everything was dark now.	За окнами было уже совершенно темно.
He could only just make out what seemed to be new rails shimmering in the darkness.	Лишь смутно поблескивал во мраке, должно быть, проложенный заново кусок железнодорожного пути.
They led off at right angles to the direction of the city.	Он вел в сторону от города.
The train was already being switched.	К поезду уже прицепили новый паровоз.
Graeber squeezed himself into his corner.	Гребер забился в угол.

Perhaps they have just done it as a precaution, he thought without conviction.	"Может быть, станцию перенесли из предосторожности?" - неуверенно подумал он.
The bus drove off.	Автобус тронулся.
It was an old crate with bad gasoline. The engine coughed.	Это была старая колымага, мотор кашлял, он работал на плохом бензине.
Several Mercedes cars overtook them.	Вскоре их обогнали несколько "мерседесов".
In one seat army officers; in twa-others officers of the S.S.	В одном сидели офицеры вермахта, в двух других - офицеры-эсэсовцы.
The people in the bus watched them race by.	Когда они промчались мимо, пассажиры автобуса посмотрели им вслед.
They said nothing.	Все молчали.
Hardly anything was said during the drive.	За всю поездку почти никто слова не вымолвил.
Only a child laughed and played in the aisle.	Только маленькая девочка смеялась и играла в проходе.
A girl of about two, blonde, with a blue ribbon in her hair.	Лет двух, не больше; в белокурых волосах девочки был голубой бант.
Graeber saw the first streets.	Гребер увидел первые улицы.
They were undamaged.	Они оказались целы и невредимы.
He sighed with relief.	Он вздохнул с облегчением.
The bus rattled on for a few minutes and then stopped.	Автобус, тарахтя по камням, провез его еще немного и через несколько минут остановился.
"All out;"	- Выходить! Всем!
"Where are we?" Graeber asked the man next to him.	-Где мы? - спросил Гребер своего соседа.
"Bramschestrasse."	- На Брамшештрассе.
"Don't we go any farther?"	- Разве автобус дальше не пойдет?
"No."	- Нет.
The man got out.	Сосед сошел.
Graeber followed him.	Гребер последовал за ним.
"I'm on furlough," he said.	-Я в отпуск приехал, - сказал он.
"For the first time in two years."	- Первый раз за два года.
He had to tell someone.	- Нужно же было хоть кому-нибудь сказать об этом.
The man looked at him.	Сосед посмотрел на Гребера.
He had a fresh scar on his forehead and two of his front teeth were missing.	На лбу у него был свежий шрам, двух передних зубов не хватало.
"Where do you live?"	- Вы где живете?
"Number Eighteen Hakenstrasse."	- Хакенштрассе, 18,- ответил Гребер.
"Is that in the old city?"	- Это в старом городе?

"On the edge.	- На границе старого города.
Corner of Luisenstrasse.	Угол Луизенштрассе.
You can see the Katharinenkirche from there."	Оттуда видна церковь святой Катарины.
"Yes-" The man stared up into the dark sky.	-Так... н-да... - Человек взглянул на темное небо.
"Well-you know the way."	- Ну что ж, дорогу вы знаете.
"Certainly.	- Конечно.
That's something you don't forget."	Такие вещи не забываются.
"Certainly not.	- Разумеется, нет.
Good luck."	Всего доброго.
"Thanks."	- Спасибо.
Graeber walked along Bramschestrasse.	Гребер зашагал по Брамшештрассе.
He looked at the houses.	Он смотрел на дома.
They were whole.	Они были целы.
He looked at the windows.	Смотрел на окна.
They were all dark.	Все они были темны.
Air raid precaution, he thought; of course.	Ну, понятно, противовоздушная оборона, подумал он.
It was childish, but nevertheless he had not expected it; he had thought the city would be lighted.	Это было, конечно, ребячеством, но он почему-то не ждал затемнения; он надеялся, что город будет ярко освещен.
He ought to have remembered from last time.	А между тем это надо было предвидеть.
Quickly he walked along the street.	Торопливо шел он по улице.
He saw a baker's shop in which there was no bread.	Поравнялся с булочной, но в ней не было хлеба.
In the window a couple of paper roses stood in a glass vase.	В окне стояло несколько бумажных роз в стеклянной вазе.
A fancy grocery store came next; the display window was full of packages; but they were empty containers.	Затем он миновал бакалею. В витрине лежало множество пакетов, но это была бутафория.
Then a saddler's window.	Он дошел до лавки шорника.
Graeber remembered the store.	Гребер хорошо помнил ее.
A stuffed brown horse used to stand there.	Здесь за стеклом было выставлено чучело гнедой лошади.
He glanced in.	Он заглянул в окно.
The horse was still standing there and in front of him, his head raised to bark, the old stuffed black and white terrier, too, just as before.	Лошадь все еще там, уцелело даже чучело черно-белого терьера, - он стоит перед лошадью, задрав голову, и словно лает.
He stopped a moment before the window which was unchanged in spite of all that had happened in recent years; then he walked on.	Г ребер на минуту задержался перед этим окном, в котором, несмотря на все события последних лет, все осталось по-старому. Потом отправился дальше.

Suddenly he felt at home.	Он вдруг почувствовал себя дома.
"Good evening," he said to someone he did not know who was standing in a nearby doorway.	- Добрый вечер, - сказал он незнакомому человеку, стоявшему на ближайшем крыльце.
"Evening," the man said after a while, in surprise, behind him.	- Добрый вечер... - удивленно отозвался тот через несколько мгновений.
The pavement resounded under Graeber's boots.	Подкованные сапоги Гребера гремели по мостовой.
Soon he would get rid of this heavy footgear and put on his light civilian shoes.	Скоро он стащит с себя эту тяжесть и разыщет свои легкие гражданские башмаки.
He would take a bath in clear hot water and put on a clean shirt.	Он вымоется прозрачной горячей водой, наденет чистую рубашку.
He walked faster.	Гребер пошел быстрее.
The-street seemed to spring upward' beneath his feet as though it were alive or filled with electricity.	Улица под его ногами как будто выгибалась, точно она была живая или насыщена электричеством.
Then suddenly he smelled the smoke.	Потом вдруг потянуло дымом.
He stopped.	Он остановился.
It was not chimney smoke; nor the smoke of a wood fire; it was the smell of a conflagration.	Это не дым из трубы, и не дым от костра; это запах гари.
He looked around.	Посмотрел вокруг.
The houses stood there undamaged. The roofs were, not burned.	Но дома были целы, крыши не повреждены.
The sky behind them was dark blue and vast.	Широко раскинулось над ними темно-синее небо.
He walked on.	Гребер пошел дальше.
The street ended in a little square with flower beds.	Улица вела к маленькой площади со сквером.
The smell of burning grew stronger.	Запах гари стал сильнее.
It seemed to hang in the bare treetops.	Казалось, он повис на голых вершинах деревьев.
Graeber sniffed; he could not determine where it came from.	Гребер потянул носом, но никак не мог установить, откуда же запах.
Now it was everywhere, as though it had fallen from the sky like ashes.	Теперь он был повсюду, точно упал с неба, как зола.
At the next corner he saw the first ruined house.	На ближайшем углу Гребер увидел первый разрушенный дом.
It gave him a start.	Гребера словно толкнуло что-то.
He had seen nothing but ruins in recent years and never thought anything about it; but he stared at this pile of rubble as though he were seeing a ruined building for the first time in his life. It's just a single house, he thought.	За последние годы он ничего другого не видел, кроме развалин, и никаких особых чувств это у него не вызывало. Но сейчас он смотрел на эту груду обломков, широко раскрыв глаза, точно видел рухнувшее здание впервые. "Ну, один дом, куда ни шло, - говорил он себе.
Only a single one.	- Один единственный, и все.
The others are all still standing.	Остальные целы".

He hastened past the pile of rubble, sniffing.	Он торопливо прошел мимо груды развалин и опять потянул носом.
The smell of burning was not coming from it.	Однако гарью несло не отсюда.
This house had been destroyed quite a long time ago.	Этот дом, видимо, разрушен уже давно.
Perhaps it had been an accident-a forgotten bomb that had been released at random on the flight home.	Может быть, - простая случайность, забытая бомба, которая наугад была сброшена летчиком, когда он возвращался.
He looked for the name of the street.	Гребер поискал глазами название улицы.
Bremerstrasse.	Бремерштрассе.
It was still a long way to Hakenstrasse.	До Хакенштрассе еще далеко.
Still at least a half-hour's walk.	По крайней мере пол-часа ходу.
He went faster.	Он зашагал быстрее.
He saw hardly anyone.	Людей почти не было видно.
Under a dark archway some blue electric bulbs were burning. They were shaded and they made the arch look as though it had tuberculosis.	В каких-то темных воротах горели едва заметные синие электрические лампочки, и от этого казалось, что подворотни больны туберкулезом.
Then came the first ruined corner.	Потом Гребер увидел разбомбленный угол улицы.
This time there were several houses.	Здесь пострадало несколько домов.
Only the foundation walls were still standing.	Кое-где устояли только капитальные стены.
They rose into the air jagged and black.	Черным зубчатым узором поднимались они в небо.
Bent girders hung between like dark snakes that had crawled out of the stones.	Между ними висели невидимые до этого стальные балки, похожие на черных змей, которые, извиваясь, выползали из-под кирпичей.
Part of the rubble had been shoveled to one side.	Часть щебня была убрана.
These ruins too were old.	Но и это были старые развалины.
Graeber went close by them.	Гребер прошел совсем рядом с ними.
He clambered over the rubble on the sidewalk and in the darkness saw darker shadows like giant beetles creeping about.	Он перелез через обломки, загромождавшие тротуар, и увидел в темноте еще более черные тени: они шевелились, казалось, там ползают гигантские жуки.
"Hello!" he shouted.	-Эй!- крикнул Гребер.
"Is anyone there?"	- Есть тут кто-нибудь?
Mortar crumbled and stones clattered.	Посыпалась штукатурка, звякнули кирпичи.
The figures slid away.	Смутные фигуры метнулись прочь.
Graeber heard heavy breathing. He listened, then realized that it was he himself who was breathing so loud. Now he was running.	Гребер услышал чье-то взволнованное дыхание; прислушался и вдруг понял, что это он сам так громко дышит, оказывается, он уже бежал.
The smell of the fire grew more intense.	Запах гари усиливался.
The destruction increased.	Развалины попадались все чаще.

Then he came to the old city and stopped and stared and stared.	А вот и старый город. Гребер остановился и смотрел, смотрел, широко раскрыв глаза.
Rows of wooden houses from the Middle Ages had stood there before, with their projecting gables, painted roofs, and bright-colored legends.	Раньше тут тянулись деревянные дома, уцелевшие от времен средневековья, дома с выступающими фронтонами, островерхими крышами и пестрыми надписями.
They were not there any more.	Теперь дома исчезли.
In their place he saw th? chaotic aftermath of a holocaust, charred beams, foundation walls, heaps of stone, remnants of pavement and over it a billowing whitish mist.	Вместо них он увидел лишь хаос пожарища, обуглившиеся балки, обнаженные стены, груды щебня, остатки улиц, а надо всем курился белесый чад.
The houses had burned like dry chips.	Дома сгорели, как щепки.
He ran on.	Он побежал дальше.
Wild fear had suddenly seized him.	Им вдруг овладел безумный страх.
He had remembered that not.far from his parents' house there was a small copper works.	Он вспомнил, что недалеко от дома его родителей находится небольшой медеплавильный завод.
That might have been a target.	Они могли бомбить завод.
He blundered on along the street as fast as he could, over smoldering heaps of damp ruins, he bumped into people, he ran forward, he climbed over piles of rubble and then he stopped.	Гребер изо всех сил мчался по улицам между тлеющих, влажных развалин, толкал встречных и все бежал, бежал, то и дело карабкаясь через кучи обломков. И вдруг стал как вкопанный.
He no longer knew where he was.	Он заблудился.
The city that he had known since childhood was so changed that he could no longer find his way.	Этот город, который был так хорошо знаком ему с детства, теперь настолько изменился, что Гребер уже не знал куда идти.
He was used to orienting himself by the house-fronts.	Он привык ориентироваться по фасадам домов.
They were no longer there.	Но их больше не было.
He asked a woman who was stealing by how he could get to Hakenstrasse.	Он спросил какую-то женщину, проскользнувшую мимо, как пройти на Хакенштрассе.
"What?" she asked, terrified.	- Что? - испуганно переспросила она.
She was dirty and held her hands in front of her breast.	Женщина была вся грязная и прижимала руки к груди.
"To Hakenstrasse."	- На Хакенштрассе.
The woman motioned.	Женщина сделала какое-то движение.
"There-over there-around the corner-"	- Вон туда... за угол...
He went that way.	Он пошел по указанному направлению.
Charred trees stood on one side.	С одной стороны стояли обуглившиеся деревья.
Their twigs and smaller branches had been burned away; the stumps and a few of the main branches still rose into the air.	Более тонкие ветки и сучья сгорели, стволы и самые толстые ветви еще торчали.

They looked like immense black hands stretched up out of the earth toward the sky.	Они напоминали гигантские черные руки, тянувшиеся к небу.
Graeber tried to get his bearings.	Гребер попытался ориентироваться.
From here he should have been able to-see the spire of the Katharinenkirche.	Отсюда должна быть видна колокольня церкви святой Катарины.
He did not see it.	Теперь он не видел ее.
Perhaps the church too had been destroyed.	Но может быть, и церковь обрушилась?
He did not ask anyone else.	Он уже никого ни о чем не спрашивал.
Somewhere he saw stretchers standing.	В одном месте он заметил носилки.
People were digging. Firemen were running about.	Люди разгребали лопатами обломки, сновали пожарные.
Water splashed through dense smoke.	Среди чада и дыма хлестала вода.
A dull glow hung over the copper works.	Над медеплавильным заводом стояло угрюмое пламя.
Then he found Hakenstrasse.	Он, наконец, нашел Хакенштрассе.
CHAPTER VII	7
A BENT lamp post bore the street sign.	На погнутом фонарном столбе висела вывеска.
It pointed diagonally downward into a bomb crater in which lay the fragments of a wall and an iron bedstead.	Вывеску перекосило, и она как бы указывала вниз, на дно воронки, где лежали части стены и железная койка.
He walked around the crater and ran on.	Гребер обошел воронку и поспешил дальше.
Further off he saw an undamaged house standing.	Немного дальше он увидел уцелевший флигель.
Eighteen, he whispered. It has to be Number Eighteen.	Восемнадцать, это должен быть номер восемнадцать!
God grant that Eighteen is standing!	Господи, сделай, чтобы восемнадцатый номер был цел!
He had made a mistake.	Но он ошибся.
It was only the front of a house.	Перед ним стоял только фасад дома.
In the darkness it had looked whole.	В темноте ему почудилось, что весь дом нетронут.
But as he came up to it he saw that the entire back had fallen in.	Он подошел ближе; оказалось, что остальная часть флигеля рухнула.
High up a piano hung jammed between steel girders.	Застряв между стальными стропилами, висел над пустотой рояль.
The cover had been torn off and the keys gleamed like a gigantic mouth full of teeth, as though a huge prehistoric animal were glaring down in rage.	Крышка была сорвана, и клавиши белели, словно это был гигантский открытый рот, полный зубов, словно огромный доисторический зверь яростно скалился, угрожая кому-то внизу.
The door of the house-front stood wide open.	Парадная дверь открыта настежь.
Graeber ran across to it.	Гребер подбежал к дому.