Межзвездный скиталец - английский и русский параллельные тексты

"That you are a liar, Pasquini, a liar like all Italians."	-- Что вы лгун, Пасквини, лгун, как все итальянцы!
He turned immediately to Lanfranc and Bohemond.	Он мгновенно повернулся к Ланфрану и Боэмону.
"You heard," he said. "And after that you cannot deny me him."	-- Вы слышали? -- спросил он. -- После этого вы не станете отрицать мое право на него.
They hesitated and looked to me for counsel of my wishes.	Они заколебались и смотрели на меня, ища у меня совета.
But Pasquini did not wait.	Но Пасквини не стал ждать.
"And if you still have any scruples," he hurried on, "then allow me to remove them . . . thus."	-- А если у вас есть какие-нибудь сомнения, -торопливо добавил он, -- так позвольте мне устранить их... таким манером!
And he spat in the grass at my feet.	И он плюнул на траву у моих ног.
Then my anger seized me and was beyond me.	Тут гнев овладел мной и уже не оставлял меня.
The red wrath I call it-an overwhelming, all-mastering desire to kill and destroy.	Я называю его багровым гневом -- это неудержимое, всепоглощающее желание убить, уничтожить.
I forgot that Philippa waited for me in the great hall.	Я забыл, что Филиппа ждет меня в большом зале.
All I knew was my wrongs-the unpardonable interference in my affairs by the gray old man, the errand of the priest, the insolence of Fortini, the impudence of Villehardouin, and here Pasquini standing in my way and spitting in the grass.	Я сознавал только свою обиду -- непростительное вмешательство в мои дела седовласого старца, поручение патера, наглость Фортини, нахальство Вильгардуэна -- и этого Пасквини, загораживавшего мне дорогу и плюнувшего на траву.
I saw red.	Все побагровело в моих глазах.
I thought red.	Все застлалось красным туманом.
I looked upon all these creatures as rank and noisome growths that must be hewn out of my path, out of the world.	Я смотрел на всех этих тварей как на противную сорную траву, которую мне нужно убрать со своей дороги, стереть с лица земли.
As a netted lion may rage against the meshes, so raged I against these creatures.	Как лев ярится на сеть, в которую он попался, так я разъярился на этих субъектов.
They were all about me.	Они обступили меня со всех сторон.
In truth, I was in the trap.	В сущности, я находился в западне.
The one way out was to cut them down, to crush them into the earth and stamp upon them.	Единственным средством выбраться было вырубить их, растоптать, вдавить в землю.
"Very well," I said, calmly enough, although my passion was such that my frame shook. "You first, Pasquini.	-- Хорошо, -- проговорил я довольно спокойно, хотя весь дрожал от бешенства. -- Вы первый, Пасквини!
And you next, de Goncourt?	А потом вы, де Гонкур!
And at the end, de Villehardouin?"	А под конец де Вильгардуэн!
Each nodded in turn and Pasquini and I prepared to step aside.	Каждый ответил кивком, и мы с Пасквини приготовились отойти к сторонке.

"Since you are in haste," Henry Bohemond proposed to me, "and since there are three of them and three of us, why not settle it at the one time?"	-- Раз вы торопитесь, -- предложил мне Анри Боэмон, -- и нас здесь трое против их тройки, почему не кончить дела разом?
"Yes, yes," was Lanfranc's eager cry. "Do you take de Goncourt.	-- Да, да, -- горячо подхватил Ланфран. -- Вы возьмите де Гонкура!
De Villehardouin for mine."	Де Вильгардуэн достанется мне!
But I waved my good friends back.	Но я отозвал моих приятелей.
"They are here by command," I explained. "It is I they desire so strongly that by my faith I have caught the contagion of their desire, so that now I want them and will have them for myself."	-- Они здесь по приказу, -- объяснил я. -Именно со мной они желают драться, и так страстно, что поистине я заразился их желанием. Теперь я хочу и намерен оставить их себе!
I had observed that Pasquini fretted at my delay of speech-making, and I resolved to fret him further.	Я заметил, что Пасквини заволновался, когда я заговорил с приятелями, и решил помучить его немножко.
"You, Pasquini," I announced, "I shall settle with in short account.	-- С вами, Пасквини, я разделаюсь наскоро.
I would not that you tarried while Fortini waits your companionship.	Я не хочу, чтобы вы мешкали, потому что Фортини ждет вашего общества!
You, Raoul de Goncourt, I shall punish as you deserve for being in such bad company.	Вас, Рауль де Гонкур, я накажу по заслугам за то, что вы затесались в такую дрянную компанию.
You are getting fat and wheezy.	Вы полнеете, у вас начинается одышка.
I shall take my time with you until your fat melts and your lungs pant and wheeze like leaky bellows.	Я позабавлюсь с вами, пока у вас не растает жирок и легкие не запыхтят, как дырявые мехи.
You, de Villehardouin, I have not decided in what manner I shall kill."	Как вас убить, де Вильгардуэн, я еще не решил.
And then I saluted Pasquini, and we were at it.	После этого я поклонился Пасквини, и мы вступили в бой.
Oh, I was minded to be rarely devilish this night.	О, я решил быть сатаной в эту ночь.
Quick and brilliant-that was the thing.	Быстро и метко -- таков был мой девиз.
Nor was I unmindful of that deceptive moonlight.	Я не упускал из виду и обманчивости лунного освещения.
As with Fortini would I settle with him if he dared the time attack.	Если он осмелится применить темповую атаку, я разделаюсь с ним, как с Фортини.
If he did not, and quickly, then I would dare it.	Если он тотчас же не прибегнет к ней, я решусь на нее.
Despite the fret I had put him in, he was cautious.	Несмотря на нетерпение, в которое я поверг противника, он был очень осторожен.
Nevertheless I compelled the play to be rapid, and in the dim light, depending less than usual on sight and more than usual on feel, our blades were in continual touch.	Тем не менее я заставил его ускорить бой, и в тусклом свете, заставлявшем нас меньше обыкновенного полагаться на зрение и больше, чем когда-либо, на осязание; мы непрерывно держали наши клинки скрещенными.
Barely was the first minute of play past when I did the trick.	Не прошло и минуты, как я пустил в ход свой прием.

I feigned a slight slip of the foot, and, in the recovery, feigned loss of touch with Pasquini's blade.	Я притворился, будто оступился, и, поправляясь, сделал вид, что утратил соприкосновение с клинком Пасквини.
He thrust tentatively, and again I feigned, this time making a needlessly wide parry.	Он попробовал сделать выпад, и я опять сделал притворное движение -- излишне широко отпарировал.
The consequent exposure of myself was the bait I had purposely dangled to draw him on.	Вследствие этого я открыл для удара свое тело -этим я хотел заманить его.
And draw him on I did.	И приманка подействовала!
Like a flash he took advantage of what he deemed an involuntary exposure.	С быстротой молнии он воспользовался нечаянным, как он думал, обнажением моего фланга.
Straight and true was his thrust, and all his will and body were heartily in the weight of the lunge he made.	Он сделал прямой и правильный выпад и всей тяжестью тела подался вслед за рапирой.
And all had been feigned on my part and I was ready for him.	Но с моей стороны все это было притворством, я ждал этого момента.
Just lightly did my steel meet his as our blades slithered.	Наши клинки чуть-чуть соприкоснулись и скользнули один мимо другого.
And just firmly enough and no more did my wrist twist and deflect his blade on my basket hilt. Oh, such a slight deflection, a matter of inches, just barely sufficient to send his point past me so that it pierced a fold of my satin doublet in passing.	Моя кисть твердо повернулась и отвела его клинок на защищенный эфес моей рапиры, отвела на ничтожное расстояние, на какой-нибудь дюйм, но этого было достаточно, чтобы кончик его оружия прошел мимо моего тела, пронзив только мимоходом складку моего атласного камзола.
Of course, his body followed his rapier in the lunge, while, heart-high, right side, my rapier point met his body.	Разумеется, его тело последовало за рапирой, а моя рапира на высоте сердца вошла в его тело.
And my outstretched arm was stiff and straight as the steel into which it elongated, and behind the arm and the steel my body was braced and solid.	Моя вытянутая рука стала прямой и жесткой, как сталь, продолжением которой она сделалась, а на руку напирало крепкое и устойчивое тело.
Heart-high, I say, my rapier entered Pasquini's side on the right, but it did not emerge, on the left, for, well-nigh through him, it met a rib (oh, man-killing is butcher's work!) with such a will that the forcing overbalanced him, so that he fell part backward and part sidewise to the ground.	Как я уже сказал, моя рапира вошла в тело Пасквини на высоте сердца, с правой стороны, но она вышла с левой, ибо, почти пронзив его, она встретила ребро (о, убиение человека -- работа мясника!) с такой силой, что он потерял равновесие и упал наземь не то навзничь, не то боком.
And even as he fell, and ere he struck, with jerk and wrench I cleared my weapon of him.	Он еще не коснулся земли, как я, дернув и повернув оружие, вытащил его.
De Goncourt was to him, but he waved de Goncourt to attend on me. Not so swiftly as Fortini did Pasquini pass.	Де Гонкур бросился к нему, но он знаком направил Г онкура ко мне, Пасквини умер не так скоро, как Фортини.
He coughed and spat, and, helped by de Villehardouin, propped his elbow under him, rested his head on hand, and coughed and spat again.	Он кашлял, плевался; с помощью де Вильгардуэна он оперся головой на локоть и продолжал кашлять и плевать.

"A pleasant journey, Pasquini," I laughed to him in my red anger. "Pray hasten, for the grass where you lie is become suddenly wet and if you linger you will catch your death of cold."	-- Счастливого пути, Пасквини! -- злобно засмеялся я. -- Поторопитесь, потому что трава под вами вдруг намокла, и если вы еще замешкаетесь, то рискуете умереть от простуды!
When I made immediately to begin with de Goncourt, Bohemond protested that I should rest a space.	Когда я выразил намерение тотчас же начать бой с де Гонкуром, Боэмон запротестовал и потребовал, чтобы я отдохнул немного.
"Nay," I said. "I have not properly warmed up." And to de Goncourt, "Now will we have you dance and wheeze-Salute!"	-- Нет, -- сказал я. -- Я еще даже не согрелся как следует. -- И я обратился к Гонкуру. -- Теперь мы заставим вас поплясать и попыхтеть...
De Goncourt's heart was not in the work.	Видно было, что сердце де Гонкура не лежит к этому делу.
It was patent that he fought under the compulsion of command.	Ясно было, что он дерется по приказу.
His play was old-fashioned, as any middle-aged man's is apt to be, but he was not an indifferent swordsman.	Фехтовал он старомодно, как дерутся пожилые люди, но боец он был неплохой.
He was cool, determined, dogged.	Он был холоден, решителен, настойчив.
But he was not brilliant, and he was oppressed with foreknowledge of defeat.	Но он не обладал проворством, и, кроме того, его угнетало сознание неизбежности поражения.
A score of times, by quick and brilliant, he was mine.	Раз двадцать по крайней мере он был в моих руках, но я воздерживался.
But I refrained. I have said that I was devilish-minded.	Я уже говорил, что решил в этот вечер быть сатаной.
Indeed I was.	Так оно и было.
I wore him down.	Я нещадно изводил его.
I backed him away from the moon so that he could see little of me because I fought in my own shadow.	Я повернул его лицом к луне, так что он плохо видел меня, я же дрался в своей собственной тени.
And while I wore him down until he began to wheeze as I had predicted, Pasquini, head on hand and watching, coughed and spat out his life.	И пока я изводил его, добившись, что он действительно начал пыхтеть и задыхаться, Пасквини, опиравшийся головой на руку и наблюдавший нас, выкашливал и выхаркивал свою жизнь.
"Now, de Goncourt," I announced finally. "You see I have you quite helpless.	-- Ну, де Гонкур, -- объявил я наконец, -- вы видите, что вы совершенно бессильны!
You are mine in any of a dozen ways.	Вы в моих руках на дюжину ладов!
Be ready, brace yourself, for this is the way I will."	Приготовьтесь, крепитесь, ибо я решил вот как!
And, so saying, I merely went from carte to tierce, and as he recovered wildly and parried widely I returned to carte, took the opening, and drove home heart-high and through and through.	С этими словами я перешел с третьей позиции на четвертую, а когда он беспорядочно отпарировал удар, я опять сделал кварту -четвертую позицию, -- воспользовался тем, что он открылся, и пронзил его насквозь на уровне сердца.

And at sight of the conclusion Pasquini let go his hold on life, buried his face in the grass, quivered a moment, and lay still.	Увидев исход, Пасквини перестал цепляться за жизнь, зарылся лицом в траву, затрепетал и затих.
"Your master will be four servants short this night," I assured de Villehardouin, in the moment just ere we engaged.	У вашего хозяина в эту ночь станет четырьмя слугами меньше, -- сказал я де Вильгардуэну, как только мы начали.
And such an engagement!	Что это был за бой!
The boy was ridiculous.	Юнец был просто смешон.
In what bucolic school of fence he had been taught was beyond imagining. He was downright clownish. "Short work and simple" was my judgment, while his red hair seemed a-bristle with very rage and while he pressed me like a madman. Alas! It was his clownishness that undid me. When I had played with him and laughed at him for a handful of seconds for the clumsy boor he was, he became so angered that he forgot the worse than little fence he knew.	Трудно было представить себе, в какой буколической школе учился он фехтованию!
With an arm-wide sweep of his rapier, as though it bore heft and a cutting edge, he whistled it through the air and rapped it down on my crown.	Рапира его с размаху просвистела в воздухе, словно это было орудие с рукояткой и режущим краем, и опустилась мне на голову.
I was in amaze.	Я опешил.
Never had so absurd a thing happened to me.	Никогда еще мне не случалось встречаться с такой нелепостью!
He was wide open, and I could have run him through forthright.	Он совершенно раскрылся, и я мог тут же проколоть его насквозь.
But, as I said, I was in amaze, and the next I knew was the pang of the entering steel as this clumsy provincial ran me through and charged forward, bull-like, till his hilt bruised my side and I was borne backward.	Но, как я уже говорил, я опешил, а когда опомнился, то почувствовал боль от вошедшей в мое тело стали: этот неуклюжий провинциал проколол меня и продолжал переть вперед, как бык, пока эфес его рапиры не вдавился мне в бок и я не опрокинулся навзничь.
As I fell I could see the concern on the faces of Lanfranc and Bohemond and the glut of satisfaction in the face of de Villehardouin as he pressed me.	Падая, я видел смущение на лицах Ланфрана и Боэмона и удовлетворение на лице де Вильгардуэна.
I was falling, but I never reached the grass.	Я падал, но не достиг травы.
Came a blurr of flashing lights, a thunder in my ears, a darkness, a glimmering of dim light slowly dawning, a wrenching, racking pain beyond all describing, and then I heard the voice of one who said:	В глазах у меня засверкали молнии, гром оглушил слух, настала глубокая тьма, потом медленно занялся слабый свет, я почувствовал неописуемую мучительную боль и услышал чей-то голос, произносивший:
"I can't feel anything."	-- Ничего не могу нащупать!
I knew the voice.	Я узнал голос.
It was Warden Atherton's.	Он принадлежал смотрителю Этертону.
And I knew myself for Darrell Standing, just returned across the centuries to the jacket hell of San Quentin.	И я узнал в себе Дэрреля Стэндинга, только что вернувшегося из прогулки во тьме столетий в преисподнюю смирительной куртки тюрьмы Сан-Квэнтина.

And I knew the touch of finger-tips on my neck was Warden Atherton's.	Я понял, что смотритель Этертон щупает кончиками пальцев мою шею.
And I knew the finger-tips that displaced his were Doctor Jackson's.	Потом их оттолкнули пальцы доктора Джексона.
And it was Doctor Jackson's voice that said:	И голос Джексона проговорил:
"You don't know how to take a man's pulse from the neck.	-- Вы не умеете щупать пульс человека на шее.
There-right there-put your fingers where mine are.	Вот... здесь... поставьте палец туда, где лежит мой.
D'ye get it?	Слышите?
Ah, I thought so.	Так я и думал!
Heart weak, but steady as a chronometer."	Сердце работает слабо, но правильно, как хронометр!
"It's only twenty-four hours," Captain Jamie said, "and he was never in like condition before."	-- Прошло всего двадцать четыре часа, -проговорил капитан Джэми, -- и он еще никогда не находился в таком состоянии.
"Putting it on, that's what he's doing, and you can stack on that," Al Hutchins, the head trusty, interjected.	Прикидывается, вот что он делает, можете быть в этом уверены! -- вмешался Эль Гетчинс, главный доверенный.
"I don't know," Captain Jamie insisted. "When a man's pulse is that low it takes an expert to find it-"	-- Не знаю, -- стоял на своем капитан Джэми. -Когда пульс у человека так слаб, что нащупать его может только сведущий человек, то...
"Aw, I served my apprenticeship in the jacket," Al Hutchins sneered. "And I've made you unlace me, Captain, when you thought I was croaking, and it was all I could do to keep from snickering in your face."	-- Недаром же я прошел школу смирительной рубашки! -- осклабился Эль Гетчинс. -- Я заставил вас развязать меня, капитан, когда вы решили, что я уже дохну, -- а я чуть не рассмеялся вам прямо в лицо!
"What do you think, Doc?" Warden Atherton asked.	-- Что вы думаете, доктор? -- спросил смотритель Этертон.
"I tell you the heart action is splendid," was the answer. "Of course it is weak. That is only to be expected.	-- Я вам говорю, что сердце работает превосходно, -- был ответ. -- Разумеется, оно ослабело.
I tell you Hutchins is right.	Говорю вам, что прав Гетчинс.
The man is feigning."	Он притворяется!
With his thumb he turned up one of my eyelids, whereat I opened my other eye and gazed up at the group bending over me.	Большим пальцем он открыл мое веко, после чего я открыл и другой глаз и оглядел группу, нагнувшуюся надо мной.
"What did I tell you?" was Doctor Jackson's cry of triumph.	-- Что я говорил вам? -- торжествующе воскликнул доктор Джексон.
And then, although it seemed the effort must crack my face, I summoned all the will of me and smiled.	Напрягая всю свою волю, хотя от этого усилия у меня чуть не лопнули щеки, я усмехнулся.
They held water to my lips, and I drank greedily.	К моим губам поднесли воды, и я жадно напился.

It must be remembered that all this while I lay helpless on my back, my arms pinioned along with my body inside the jacket.	Не забывайте, что все это время я лежал беспомощно на спине и руки мои были вытянуты вдоль тела внутри куртки.
When they offered me food-dry prison bread-I shook my head.	Когда мне предложили поесть -- кусок сухого тюремного хлеба, -- я отрицательно покачал головой.
I closed my eyes in advertisement that I was tired of their presence.	Я закрыл глаза в знак того, что утомлен их присутствием.
The pain of my partial resuscitation was unbearable.	Боль этого частичного воскресения была нестерпима.
I could feel my body coming to life.	Я чувствовал, как в тело мое возвращается жизнь.
Down the cords of my neck and into my patch of chest over the heart darting pains were making their way.	Шея и грудь выше сердца болели невероятно.
And in my brain the memory was strong that Philippa waited me in the big hall, and I was desirous to escape away back to the half a day and half a night I had just lived in old France.	А мозг настойчиво сверлила мысль, что Филиппа ждет меня в большом зале, и мне хотелось бежать, вернуться к тем половине дня и половине ночи, которые я только что пережил в средневековой Франции.
So it was, even as they stood about me, that I strove to eliminate the live portion of my body from my consciousness.	И в то время как палачи стояли надо мной, я старался освободить живую часть тела от моего сознания.
I was in haste to depart, but Warden Atherton's voice held me back.	Я спешил улететь -- но голос смотрителя Этертона удержал меня.
"Is there anything you want to complain about?" he asked.	-- Не имеешь ли на что пожаловаться? -спрашивал он
Now I had but one fear, namely, that they would unlace me; so that it must be understood that my reply was not uttered in braggadocio but was meant to forestall any possible unlacing.	Но я боялся только одного -- именно как бы они не развязали меня; и ответ, который я дал, был отнюдь не бахвальством, а только имел целью предупредить возможное освобождение меня из "пеленок".
"You might make the jacket a little tighter," I whispered. "It's too loose for comfort.	-- Можете туже стянуть куртку. -- прошептал я. -Она слишком свободна.
I get lost in it.	Я просто теряюсь в ней.
Hutchins is stupid. He is also a fool.	Гетчинс олух!
He doesn't know the first thing about lacing the jacket.	Он понятия не имеет о том, как стягивать "пеленки".
Warden, you ought to put him in charge of the loom-room.	Лучше приставьте его командовать ткацкой комнатой, смотритель.
He is a more profound master of inefficiency than the present incumbent, who is merely stupid without being a fool as well.	Он куда больше специалист по части бестолковых усилий, чем теперешний олух, который просто глуп, не будучи все же идиотом, как Гетчинс.
Now get out, all of you, unless you can think of worse to do to me.	А теперь убирайтесь все вон, если вы не можете придумать для меня ничего посильнее!

In which case, by all means remain.	В последнем случае -- останьтесь.
I invite you heartily to remain, if you think in your feeble imaginings that you have devised fresh torture for me."	Сердечно прошу вас остаться, если вы своим слабым умишком воображаете, что выдумали для меня какую-нибудь новую пытку!
"He's a wooz, a true-blue, dyed-in-the-wool wooz," Doctor Jackson chanted, with the medico's delight in a novelty.	-- Да он колдун, настоящий колдун! -- пропел доктор Джексон с восторгом врача, сделавшего ценное открытие.
"Standing, you are a wonder," the Warden said. "You've got an iron will, but I'll break it as sure as God made little apples."	-- Стэндинг, ты чудо! -- воскликнул смотритель. -- У тебя стальная воля, но я ее сломлю; это так же верно, как то, что сейчас день!
"And you've the heart of a rabbit," I retorted. "One-tenth the jacketing I have received in San Quentin would have squeezed your rabbit heart out of your long ears."	-- А у вас заячье сердце, -- возразил я. -- Десятой доли "пеленок", которые я получил в Сан-Квэнтине, достаточно было бы, чтобы выдавить вашу заячью душонку из ваших длинных ушей!
Oh, it was a touch, that, for the Warden did have unusual ears.	У смотрителя в самом деле были необыкновенно длинные уши.
They would have interested Lombroso, I am sure.	Я убежден, что они заинтересовали бы Ломброзо.
"As for me," I went on, "I laugh at you, and I wish no worse fate to the loom-room than that you should take charge of it yourself.	-- Что до меня, -- продолжал я -- то я смеюсь над вами и не могу придумать худшей доли для ткацкой мастерской, как ваше управление ею!
Why, you've got me down and worked your wickedness on me, and still I live and laugh in your face.	Помилуйте, вы сокрушили меня, излили на меня все свое бешенство, -- а я все еще жив и смеюсь вам в физиономию!
Inefficient?	Ну разве это не бездарность?
You can't even kill me. Inefficient?	Вы не умеете даже умертвить меня!
You couldn't kill a cornered rat with a stick of dynamite-real dynamite, and not the sort you are deluded into believing I have hidden away."	Вы не сумели бы убить загнанную в угол крысу зарядом динамита, н а с т о я щ е г о динамита, а не того, который вы вообразили я будто бы спрятал!
"Anything more?" he demanded, when I had ceased from my diatribe.	-- Еще чего? -- спросил он, когда я умолк.
And into my mind flashed what I had told Fortini when he pressed his insolence on me.	И тут в моем мозгу пронеслась фраза, которую я бросил Фортини, когда тот нахально приставал ко мне.
"Begone, you prison cur," I said. "Take your yapping from my door."	-- Убирайся прочь, тюремный пес! -- проговорил я. -- Уноси свой лай от моих дверей!
It must have been a terrible thing for a man of Warden Atherton's stripe to be thus bearded by a helpless prisoner.	Нелегко было человеку такого склада, как смотритель Этертон, вынести подобную дерзость из уст беспомощного арестанта.
His face whitened with rage and his voice shook as he threatened:	Лицо его побелело от ярости, и он срывающимся голосом бросил угрозу:
"By God, Standing, I'll do for you yet."	-- Клянусь богом, Стэндинг, я с тобой разделаюсь!

"There is only one thing you can do," I said. "You can tighten this distressingly loose jacket.	-- Вы только одно можете сделать, -- продолжал я. -- Вы можете стянуть этот невероятно свободный брезент.
If you won't, then get out.	А если не умеете, так убирайтесь вон!
And I don't care if you fail to come back for a week or for the whole ten days."	И мне все равно, вернетесь ли вы через неделю или хоть через все десять дней!
And what can even the Warden of a great prison do in reprisal on a prisoner upon whom the ultimate reprisal has already been wreaked?	И в самом деле, какие репрессии может предпринять даже смотритель большой тюрьмы против узника, к которому уже применена самая крайняя мера?
It may be that Warden Atherton thought of some possible threat, for he began to speak.	Вероятно, смотритель Этертон изобрел наконец новую угрозу, потому что он заговорил.
But my voice had strengthened with the exercise, and I began to sing,	Но я уже успел окрепнуть настолько, что запел:
"Sing cucu, sing cucu, sing cucu."	"Пой куку, пой куку, пой куку!.."
And sing I did until my door clanged and the bolts and locks squeaked and grated fast.	И не переставал петь, пока дверь со звоном не захлопнулась и не взвизгнули задвигаемые болты.
CHAPTER XII	ГЛАВА XII
Now that I had learned the trick the way was easy.	Теперь, когда я научился этому фокусу, действовать было легко.
And I knew the way was bound to become easier the more I travelled it.	И я знал, что чем больше я буду странствовать, тем это будет легче.
Once establish a line of least resistance, every succeeding journey along it will find still less resistance.	Стоило только установить линию наименьшего сопротивления, и каждое новое странствие по ней встречало все меньше затруднений.
And so, as you shall see, my journeys from San Quentin life into other lives were achieved almost automatically as time went by.	Как вы увидите, мои путешествия из жизни Сан-Квэнтина в другие жизни стали совершаться почти автоматически.
After Warden Atherton and his crew had left me it was a matter of minutes to will the resuscitated portion of my body back into the little death.	Как только смотритель Этертон и его банда оставили меня в покое, достаточно было нескольких минут волевого напряжения, чтобы воскресшая часть моего тела опять погрузилась в "малую" смерть.
Death in life it was, but it was only the little death, similar to the temporary death produced by an anaesthetic.	Это была смерть при жизни, но смерть малая, подобная временной смерти, вызываемой посредством анестезии.
And so, from all that was sordid and vile, from brutal solitary and jacket hell, from acquainted flies and sweats of darkness and the knuckle-talk of the living dead, I was away at a bound into time and space.	Итак, от гнусной и скаредной жизни, от звериного одиночества, от тюремного ада, от прирученных мух, от мучений тьмы и перестукивания с живыми мертвецами я одним скачком удалился в пространство и время.
Came the duration of darkness, and the slow-growing awareness of other things and of another self.	Наступила длительная тьма, и медленно нараставшее сознание иных вещей, иных "я".
First of all, in this awareness, was dust.	В этом сознании первое, что мною ощущалось, была пыль.

It was in my nostrils, dry and acrid.	Она была у меня в ноздрях, сухая и едкая.
It was on my lips.	Она была у меня на губах.
It coated my face, my hands, and especially was it noticeable on the finger-tips when touched by the ball of my thumb.	Она покрывала мне лицо. В особенности чувствовали ее кончики пальцев.
Next I was aware of ceaseless movement.	Затем я начал ощущать непрерывное движение.
All that was about me lurched and oscillated.	Вокруг меня все качалось и колыхалось.
There was jolt and jar, and I heard what I knew as a matter of course to be the grind of wheels on axles and the grate and clash of iron tyres against rock and sand.	Чувствовались толчки и подергивания, и я без удивления расслышал скрежет колес и осей и грохот железных шин по камню и песку.
And there came to me the jaded voices of men, in curse and snarl of slow-plodding, jaded animals.	Потом до меня донеслись усталые голоса людей, которые ругались и хрипло покрикивали на еле двигавшихся измученных животных.
I opened my eyes, that were inflamed with dust, and immediately fresh dust bit into them.	Я открыл свои воспаленные от пыли глаза, и тотчас же в них въелось еще больше пыли.
On the coarse blankets on which I lay the dust was half an inch thick.	Грубые одеяла, на которых я лежал, были покрыты пылью на полдюйма.
Above me, through sifting dust, I saw an arched roof of lurching, swaying canvas, and myriads of dust motes descended heavily in the shafts of sunshine that entered through holes in the canvas.	Над собой, сквозь завесу пыли, я видел сводчатую крышу -- качающуюся холстину, -и мириады пылинок тяжко нисходили в стрелках солнечного света, проникавшего сквозь отверстие в холстине.
I was a child, a boy of eight or nine, and I was weary, as was the woman, dusty-visaged and haggard, who sat up beside me and soothed a crying babe in her arms.	Я видел себя ребенком, мальчиком лет восьми или девяти, чувствовал себя разбитым, как и женщина с запыленным лицом и диким видом, сидевшая возле меня и ласкавшая плачущего младенца, лежавшего у нее в объятиях.
She was my mother; that I knew as a matter of course, just as I knew, when I glanced along the canvas tunnel of the wagon-top, that the shoulders of the man on the driver's seat were the shoulders of my father.	Это была моя мать. Это я знал с такой же уверенностью, как знал, выглядывая из-под парусинового навеса -- крыши повозки, -- что плечо человека, сидевшего на месте возницы, принадлежит моему отцу.
When I started to crawl along the packed gear with which the wagon was laden my mother said in a tired and querulous voice,	Когда я полез через пожитки, которыми была нагружена повозка, мать сказала мне усталым и раздраженным голосом:
"Can't you ever be still a minute, Jesse?"	-- Неужели ты не можешь посидеть спокойно минутку, Джесс?
That was my name, Jesse. I did not know my surname, though I heard my mother call my father John.	Джесс -- это было мое имя; фамилии своей я не знал, но слышал, что мать называла отца Джоном.
I have a dim recollection of hearing, at one time or another, the other men address my father as Captain.	Смутно помню, что как-то раз посторонние люди, обращаясь к моему отцу, назвали его капитаном.
I knew that he was the leader of this company, and that his orders were obeyed by all.	Я знал, что он начальник отряда и что его приказам все повинуются.

I crawled out through the opening in the canvas and sat down beside my father on the seat.	Вылезши через отверстие в парусине, я сел на козлы рядом с отцом.
The air was stifling with the dust that rose from the wagons and the many hoofs of the animals.	Воздух был полон пыли, поднимавшейся от повозок и копыт животных.
So thick was the dust that it was like mist or fog in the air, and the low sun shone through it dimly and with a bloody light.	Пыль была так густа, что стлалась туманом, низкое солнце тускло просвечивало сквозь него и имело кровавый оттенок.
Not alone was the light of this setting sun ominous, but everything about me seemed ominous-the landscape, my father's face, the fret of the babe in my mother's arms that she could not still, the six horses my father drove that had continually to be urged and that were without any sign of colour, so heavily had the dust settled on them.	Зловеще было не только зарево этого закатывающегося солнца, но и все вокруг меня -ландшафт, лицо моего отца, трепетание младенца в руках матери, которого она никак не могла угомонить, шестерка лошадей, которых гнал мой отец, непрерывно понукая их; трудно было сказать, какой они масти, -- так густо покрывала их пыль.
The landscape was an aching, eye-hurting desolation.	Ландшафт представлял собой удручающую взоры пустыню.
Low hills stretched endlessly away on every hand. Here and there only on their slopes were occasional scrub growths of heat-parched brush.	Низкие холмы уходили вдаль по обе стороны дороги, там и сям на их склонах виднелись кустики, сожженные солнцем.
For the most part the surface of the hills was naked-dry and composed of sand and rock.	В общем же поверхность этих холмов была голая, иссохшая, песчаная и скалистая.
Our way followed the sand-bottoms between the hills.	Путь наш пролегал по песчаным оврагам между холмов.
And the sand-bottoms were bare, save for spots of scrub, with here and there short tufts of dry and withered grass.	Дно этих оврагов было голое, если не считать случайных кустов и кое-где встречавшихся редких пучков сухой, увядшей травы.
Water there was none, nor sign of water, except for washed gullies that told of ancient and torrential rains.	Воды не видно было и следов, лишь местами попадались размытые водою рытвины, оставшиеся от былых ливней.
My father was the only one who had horses to his wagon.	Только повозка моего отца была запряжена лошадьми.
The wagons went in single file, and as the train wound and curved I saw that the other wagons were drawn by oxen.	Повозки шли гуськом, и когда обоз повернул и загнулся, я увидел, что прочие повозки запряжены волами.
Three or four yoke of oxen strained and pulled weakly at each wagon, and beside them, in the deep sand, walked men with ox-goads, who prodded the unwilling beasts along.	У каждой повозки было по три или четыре ярма волов, и рядом с ними, по глубокому песку, шли люди с остроконечными бодилами, которыми они покалывали неохотно двигавшихся животных.
On a curve I counted the wagons ahead and behind.	На одной из излучин дороги я сосчитал повозки впереди и позади нашей.
I knew that there were forty of them, including our own; for often I had counted them before.	Их было сорок, считая и нашу. Я часто пересчитывал их и раньше этого.

And as I counted them now, as a child will to while away tedium, they were all there, forty of them, all canvas-topped, big and massive, crudely fashioned, pitching and lurching, grinding and jarring over sand and sage-brush and rock.	И когда теперь стал считать их, как ребенок, желающий убить время, все они оказались налицо -- все сорок, все с парусиновыми верхами, огромные, массивные, грубо сколоченные, качающиеся, валкие, со скрипом и треском двигавшиеся по пескам, пыльной полыни и камню.
To right and left of us, scattered along the train, rode a dozen or fifteen men and youths on horses.	Вправо и влево от нас, растянувшись вдоль обоза, ехало человек двенадцать или пятнадцать мужчин и подростков на конях.
Across their pommels were long-barrelled rifles.	На передках своих седел они держали длинноствольные винтовки.
Whenever any of them drew near to our wagon I could see that their faces, under the dust, were drawn and anxious like my father's.	Когда они приближались к нашей повозке, я замечал на их лицах, покрытых пылью, озабоченное и тревожное выражение, такое же, как на лице отца.
And my father, like them, had a long-barrelled rifle close to hand as he drove.	У отца, как и у них, под рукой лежала длинноствольная винтовка.
Also, to one side, limped a score or more of foot-sore, yoke-galled, skeleton oxen, that ever paused to nip at the occasional tufts of withered grass, and that ever were prodded on by the tired-faced youths who herded them.	По одну сторону обоза, прихрамывая, тащилось десятка два или больше волов с разбитыми ногами и натертыми ярмом шеями -- сущие скелеты, то и дело останавливающиеся над встречными пучками иссохшей травы; их всего чаще покалывали юноши с усталыми лицами, гнавшие волов.
Sometimes one or another of these oxen would pause and low, and such lowing seemed as ominous as all else about me.	Иногда какой-нибудь из этих волов останавливался и начинал мычать, и мычание это было таким же зловещим, как и все вокруг.
Far, far away I have a memory of having lived, a smaller lad, by the tree-lined banks of a stream.	Вспоминается мне, что когда-то я жил, еще более крохотным мальчиком, у поросших деревьями берегов потока.
And as the wagon jolts along, and I sway on the seat with my father, I continually return and dwell upon that pleasant water flowing between the trees.	Повозки качались, я покачивался на козлах возле отца и то и дело возвращался в воспоминаниях к приятной картине воды, струящейся между деревьями.
I have a sense that for an interminable period I have lived in a wagon and travelled on, ever on, with this present company.	У меня было чувство, словно я бесконечно давно живу в этой повозке и еду все вперед и вперед с этими своими спутниками.
But strongest of all upon me is what is strong upon all the company, namely, a sense of drifting to doom.	Но сильнее всего и во мне, и во всех моих спутниках было ощущение того, что мы влечемся к какому-то Року.
Our way was like a funeral march.	Путь наш похож был на погребальное шествие.
Never did a laugh arise.	Ни разу никто не засмеялся.
Never did I hear a happy tone of voice.	Ни разу я не услышал веселой нотки в чьем-нибудь голосе.
Neither peace nor ease marched with us.	Ни мира, ни покоя не знали мы.

The faces of the men and youths who outrode the train were grim, set, hopeless.	Лица людей и подростков, ехавших впереди обоза, были мрачные, решительные, безнадежные.
And as we toiled through the lurid dust of sunset often I scanned my father's face in vain quest of some message of cheer.	Отведя взоры от пыльного заката, я часто устремлял их в лицо моего отца, тщетно ища на нем хоть тень веселья.
I will not say that my father's face, in all its dusty haggardness, was hopeless.	Не могу сказать, чтобы лицо моего отца, худое и запыленное, было безнадежно.
It was dogged, and oh! so grim and anxious, most anxious.	Оно просто было угрюмо, мрачно и тревожно -чаще всего тревожно.
A thrill seemed to run along the train.	Внезапный трепет пробежал по обозу.
My father's head went up.	Отец поднял голову.
So did mine.	И моя голова поднялась.
And our horses raised their weary heads, scented the air with long-drawn snorts, and for the nonce pulled willingly.	Даже наши кони подняли свои усталые головы, с хрипом втянули в себя воздух и пошли бойчее.
The horses of the outriders quickened their pace.	Лошади передних всадников также ускорили шаг.
And as for the herd of scarecrow oxen, it broke into a forthright gallop.	Что до стада волов, смахивавших на вороньи пугала, то они пустились вскачь.
It was almost ludicrous.	Это было уморительное зрелище.
The poor brutes were so clumsy in their weakness and haste.	Бедные твари были так неуклюжи в своем бессильном проворстве!
They were galloping skeletons draped in mangy hide, and they out-distanced the boys who herded them.	Это были скачущие скелеты, облаченные в шелудивую кожу -- но они обогнали мальчишек, своих пастухов.
But this was only for a time.	Впрочем, ненадолго.
Then they fell back to a walk, a quick, eager, shambling, sore-footed walk; and they no longer were lured aside by the dry bunch-grass.	Волы опять пошли шагом; быстрым, шатающимся, болезненным шагом: их уже не манили сухие пучки травы.
"What is it?" my mother asked from within the wagon.	-- В чем дело? -- спросила мать из повозки.
"Water," was my father's reply. "It must be Nephi."	-- Вода! -- ответил отец. -- Должно быть, Нефи.
And my mother:	-- Слава богу!
"Thank God! And perhaps they will sell us food."	Может быть, нам продадут и еды, -- произнесла мать.
And into Nephi, through blood-red dust, with grind and grate and jolt and jar, our great wagons rolled.	И наши огромные повозки, в облаке кроваво-красной пыли, со скрежетом, скрипом, треском и грохотом вкатились в Нефи.
A dozen scattered dwellings or shanties composed the place.	Поселок составляла дюжина разбросанных лачуг.
The landscape was much the same as that through which we had passed.	Местность была такой же, как и та, по которой мы ехали.

There were no trees, only scrub growths and sandy bareness.	Не видно было деревьев -- один голый песок и местами кусты.
But here were signs of tilled fields, with here and there a fence.	Но зато виднелись возделанные поля, а кое-где и заборы.
Also there was water.	И была вода!
Down the stream ran no current.	По руслу не бежали ручьи.
The bed, however, was damp, with now and again a water-hole into which the loose oxen and the saddle-horses stamped and plunged their muzzles to the eyes.	Но русло реки было влажно, и местами в нем застоялись лужи, в которые вошли разнузданные верховые кони и волы, погрузив свои морды до самых глаз.
Here, too, grew an occasional small willow.	Тут же росла небольшая ива.
"That must be Bill Black's mill they told us about," my father said, pointing out a building to my mother, whose anxiousness had drawn her to peer out over our shoulders.	-- Должно быть, это мельница Билля Блэка, о которой нам рассказывали, -- промолвил отец, указав на какое-то здание матери, нетерпеливо выглядывавшей из-за его плеча.
An old man, with buckskin shirt and long, matted, sunburnt hair, rode back to our wagon and talked with father.	К нашей повозке подъехал старик в замшевой рубашке, с длинными, косматыми, выцветшими от солнца волосами и заговорил с отцом.
The signal was given, and the head wagons of the train began to deploy in a circle.	Был подан сигнал, и передние повозки обоза начали разворачиваться кругом.
The ground favoured the evolution, and, from long practice, it was accomplished without a hitch, so that when the forty wagons were finally halted they formed a circle. All was bustle and orderly confusion.	Местность благоприятствовала этому маневру; благодаря продолжительной практике он был выполнен гладко, так что когда наконец сорок повозок остановились. они образовали круг.
Many women, all tired-faced and dusty like my mother, emerged from the wagons.	Множество женщин с усталыми и запыленными лицами, как у моей матери, выползли из повозок.
Also poured forth a very horde of children.	Высыпала и целая орда ребят.
There must have been at least fifty children, and it seemed I knew them all of long time; and there were at least two score of women.	Тут было по меньшей мере пятьдесят детей, и мне казалось, что я всех их давно знаю.
These went about the preparations for cooking supper.	Женщин было не менее двух десятков; они тотчас же занялись приготовлением ужина.
While some of the men chopped sage-brush and we children carried it to the fires that were kindling, other men unyoked the oxen and let them stampede for water.	Пока одни рубили вместо хвороста сухую полынь, а мы, дети, тащили ее к кострам, где она разгоралась, другие снимали ярмо с волов и пускали животных к воде.
Next the men, in big squads, moved the wagons snugly into place. The tongue of each wagon was on the inside of the circle, and, front and rear, each wagon was in solid contact with the next wagon before and behind.	Затем мужчины стали передвигать повозки; дышло каждой повозки пришлось внутри круга, и каждая повозка спереди и сзади находилась в тесном соприкосновении с соседней.
The great brakes were locked fast; but, not content with this, the wheels of all the wagons were connected with chains.	Большие тормоза были крепко замкнуты; мало того, колеса всех повозок соединили цепями.
This was nothing new to us children.	Для нас, детей, это было не ново.

It was the trouble sign of a camp in hostile country.	Это был бивуак в чужом краю.
One wagon only was left out of the circle, so as to form a gate to the corral.	Одна повозка была оставлена вне круга, образовав ворота в этот "корраль" -- загородку.
Later on, as we knew, ere the camp slept, the animals would be driven inside, and the gate-wagon would be chained like the others in place.	Мы знали, что попозже, но раньше, чем в лагере улягутся спать, животных загонят внутрь и повозка, служащая воротами, будет привязана цепями, как и другие.
In the meanwhile, and for hours, the animals would be herded by men and boys to what scant grass they could find.	В ожидании этого животные паслись на скудной траве под надзором мужчин и мальчиков.
While the camp-making went on my father, with several others of the men, including the old man with the long, sunburnt hair, went away on foot in the direction of the mill.	Пока разбивали лагерь, мой отец с несколькими другими мужчинами, включая и старика с длинными выцветшими космами, пешком пошел по направлению к мельнице.
I remember that all of us, men, women, and even the children, paused to watch them depart; and it seemed their errand was of grave import.	Я помню, все мы -- мужчины, женщины и дети -наблюдали их уход; казалось, что они пошли по чрезвычайно важному делу.
While they were away other men, strangers, inhabitants of desert Nephi, came into camp and stalked about.	В их отсутствие несколько мужчин, незнакомых нам жителей пустынной Нефи, подошли к нашему лагерю.
They were white men, like us, but they were hard-faced, stern-faced, sombre, and they seemed angry with all our company.	Они были белые, как и мы, но с жесткими, угрюмыми и мрачными лицами: казалось, они были озлоблены на всю нашу компанию.
Bad feeling was in the air, and they said things calculated to rouse the tempers of our men.	В воздухе пахло бедой, и то, что говорили пришедшие, не могло не возмутить наших мужчин.
But the warning went out from the women, and was passed on everywhere to our men and youths, that there must be no words.	Но женщины успели предупредить всех мужчин и подростков, что ссор никоим образом не должно быть.
One of the strangers came to our fire, where my mother was alone, cooking.	Один из незнакомцев приблизился к нашему костру, где моя мать стряпала.
I had just come up with an armful of sage-brush, and I stopped to listen and to stare at the intruder, whom I hated, because it was in the air to hate, because I knew that every last person in our company hated these strangers who were white-skinned like us and because of whom we had been compelled to make our camp in a circle.	Я только что подошел с полной охапкой полыни и остановился послушать и поглядеть на непрошеного гостя, которого я ненавидел, ибо в самом воздухе носилась ненависть, ибо я знал, что в нашем лагере все, как один, ненавидят этих чужестранцев, белокожих, как и мы, по милости которых мы вынуждены были разбить наш лагерь как крепость.
This stranger at our fire had blue eyes, hard and cold and piercing. His hair was sandy.	У незнакомца, подошедшего к нашему костру, были голубые глаза, жесткие, холодные и пронзительные; волосы -- песчаного цвета.
His face was shaven to the chin, and from under the chin, covering the neck and extending to the ears, sprouted a sandy fringe of whiskers well-streaked with gray.	Лицо было обрито до подбородка, а вокруг подбородка, прикрывая щеки до самых ушей, росла песочная бахромка седоватых бакенбардов.
Mother did not greet him, nor did he greet her.	Мать не поздоровалась с ним, и он не кланялся.

He stood and glowered at her for some time, he cleared his throat and said with a sneer:	Он просто стоял и молча глядел на нее некоторое время. Потом крякнул и с издевкой промолвил:
"Wisht you was back in Missouri right now I bet."	-- Готов побиться об заклад, что тебе хотелось бы быть сейчас дома, в Миссури.
I saw mother tighten her lips in self-control ere she answered:	Я видел, что мать прикусила себе губы, сдерживаясь, и не сразу ответила:
"We are from Arkansas."	-- Мы из Арканзаса.
"I guess you got good reasons to deny where you come from," he next said, "you that drove the Lord's people from Missouri."	-- Я думаю, у вас имеются основательные причины скрывать, откуда вы едете, -продолжал он. -- Вы прогнали избранный народ божий из Миссури.
Mother made no reply.	Мать ничего не ответила.
". . . Seein'," he went on, after the pause accorded her, "as you're now comin' a-whinin' an' a-beggin' bread at our hands that you persecuted."	-- ...А теперь, -- продолжал он, помолчав, -- вы пришли сюда хныкать и выпрашивать хлеб у людей, которых вы преследовали...
Whereupon, and instantly, child that I was, I knew anger, the old, red, intolerant wrath, ever unrestrainable and unsubduable.	Мгновенно, несмотря на всю свою молодость, я ощутил в себе гнев, древний, багровый гнев, всегда необузданный и неукротимый.
"You lie!" I piped up. "We ain't Missourians.	-- Ты лжешь! -- запищал я. -- Мы не миссурийцы.
We ain't whinin'.	Мы не хнычем!
An' we ain't beggars.	И мы не попрошайничаем!
We got the money to buy."	У нас есть чем заплатить!
"Shut up, Jesse!" my mother cried, landing the back of her hand stingingly on my mouth.	-- Замолчи, Джесс! -- крикнула мать, закрывая мне рот рукой.
And then, to the stranger, "Go away and let the boy alone."	И она обратилась к незнакомцу: -- Уходи и оставь мальчика в покое.
"I'll shoot you full of lead, you damned Mormon!" I screamed and sobbed at him, too quick for my mother this time, and dancing away around the fire from the back-sweep of her hand.	-- Я угощу тебя свинцом, проклятый мормон! -всхлипнув, крикнул я, прежде чем мать успела остановить меня, и обогнул костер, уклоняясь от ее подзатыльника.
As for the man himself, my conduct had not disturbed him in the slightest.	Что касается незнакомца, то моя выходка не произвела на него ни малейшего впечатления.
I was prepared for I knew not what violent visitation from this terrible stranger, and I watched him warily while he considered me with the utmost gravity.	Я ожидал самой жестокой кары от страшного незнакомца и опасливо следил за ним, пока он смотрел на меня с невозмутимой серьезностью.
At last he spoke, and he spoke solemnly, with solemn shaking of the head, as if delivering a judgment.	Наконец он заговорил, -- заговорил торжественно, важно покачивая головой, словно произносил приговор.
"Like fathers like sons," he said. "The young generation is as bad as the elder.	-- Яблочко от яблони недалеко падает, -вымолвил он. -- Молодое поколение так же нечестиво, как и старое.
The whole breed is unregenerate and damned.	Весь род неисправим и проклят.
There is no saving it, the young or the old.	Никого не спасешь -- ни молодого, ни старого.

There is no atonement.	Нет им искупления.
Not even the blood of Christ can wipe out its iniquities."	Даже кровь Христа не может стереть их неправду.
"Damned Mormon!" was all I could sob at him. "Damned Mormon! Damned Mormon! Damned Mormon!"	-- Проклятый мормон! Проклятый мормон! Проклятый мормон!
And I continued to damn him and to dance around the fire before my mother's avenging hand, until he strode away.	Я проклинал его, танцуя вокруг костра и спасаясь от материнской руки, пока он не ушел.
When my father, and the men who had accompanied him, returned, camp-work ceased, while all crowded anxiously about him. He shook his head.	Когда вернулись отец и сопровождавшие его мужчины, работы в лагере прекратились, ибо все с тревогой столпились вокруг него.
"They will not sell?" some woman demanded.	-- Не хотят продавать? -- спрашивали женские голоса.
Again he shook his head.	Отец покачал головой.
A man spoke up, a blue-eyed, blond-whiskered giant of thirty, who abruptly pressed his way into the centre of the crowd.	Тут заговорил синеглазый, со светлыми бакенбардами тридцатилетний гигант, быстро протиснувшийся в середину толпы.
"They say they have flour and provisions for three years, Captain," he said. "They have always sold to the immigration before. And now they won't sell.	-- Г оворят, у них муки и провизии на три года, -начал он. -- Раньше они всегда продавали переселенцам, а теперь не хотят.
And it ain't our quarrel. Their quarrel's with the government, an' they're takin' it out on us.	И мы ведь с ними не ссорились; они в ссоре с правительством, а вымещают на нас.
It ain't right, Captain.	Это нечестно, капитан!
It ain't right, I say, us with our women an' children, an' California months away, winter comin' on, an' nothin' but desert in between. We ain't got the grub to face the desert."	Нечестно, говорю я. У нас женщины и дети, до Калифорнии несколько месяцев пути, зима на носу, а перед нами пустыня!
He broke off for a moment to address the whole crowd.	Он на мгновение умолк и обратился уже ко всей толпе:
"Why, you-all don't know what desert is.	-- Вы ведь не знаете, что такое пустыня.
This around here ain't desert.	То, что нас здесь окружает, не пустыня!
I tell you it's paradise, and heavenly pasture, an' flowin' with milk an' honey alongside what we're goin' to face."	Я вам говорю -- это рай, это небесные пастбища, текущие млеком и медом по сравнению с тем, что нам предстоит!
"I tell you, Captain, we got to get flour first.	Говорят тебе, капитан, нам нужно раздобыть муки первым делом.
If they won't sell it, then we must just up an' take it."	Если они не хотят продавать, мы должны взять ее!
Many of the men and women began crying out in approval, but my father hushed them by holding up his hand.	Многие мужчины и женщины подняли одобрительный вопль; но отец заставил всех умолкнуть, подняв руку
"I agree with everything you say, Hamilton," he began.	-- Я согласен со всем, что ты говорил, Г амильтон, -- начал он.

But the cries now drowned his voice, and he again held up his hand.	В криках толпы потонул голос отца, и он опять поднял руку.
"Except one thing you forgot to take into account, Hamilton-a thing that you and all of us must take into account.	-- Только одно ты забыл принять в соображение, Гамильтон, чего и ты, и мы все не должны забывать.
Brigham Young has declared martial law, and Brigham Young has an army.	Брайам Юнг объявил военное положение, и у Брайама Юнга есть армия.
We could wipe out Nephi in the shake of a lamb's tail and take all the provisions we can carry.	Мы, конечно, в один миг можем стереть с лица земли Нефи и забрать весь провиант, который поднимем.
But we wouldn't carry them very far.	Но мы недалеко увезем его.
Brigham's Saints would be down upon us and we would be wiped out in another shake of a lamb's tail.	Святоши Брайама догонят нас, и нас сотрут с лица земли также в одно мгновение.
You know it. I know it. We all know it."	Вы это знаете, я это знаю -- все это знают!
His words carried conviction to listeners already convinced.	Слова отца убедили слушателей, уже успевших остыть.
What he had told them was old news.	То, что он им сказал, было не ново.
They had merely forgotten it in a flurry of excitement and desperate need.	Они просто забыли об этом в минуту возбуждения и голодного отчаяния.
"Nobody will fight quicker for what is right than I will," father continued. "But it just happens we can't afford to fight now.	-- Никто скорей меня не пойдет драться за правое дело, -- продолжал отец, -- но случилось так, что сейчас мы не можем драться.
If ever a ruction starts we haven't a chance.	Если пойдут ссоры, у нас нет никаких шансов.
And we've all got our women and children to recollect.	А не нужно забывать, что с нами женщины и дети!
We've got to be peaceable at any price, and put up with whatever dirt is heaped on us."	Мы должны сохранить спокойствие во чтобы то ни стало и стерпеть всякое оскорбление, какое бы они нам ни нанесли.
"But what will we do with the desert coming?" cried a woman who nursed a babe at her breast.	-- Но ведь перед нами пустыня! -- крикнула женщина, кормившая грудью ребенка.
"There's several settlements before we come to the desert," father answered. "Fillmore's sixty miles south.	-- До пустыни нам встретится еще несколько поселений, -- отвечал отец. -- В шестидесяти милях к югу лежит Фильмор.
Then comes Corn Creek.	Потом Холодный Ручей.
And Beaver's another fifty miles.	Еще через пятьдесят миль -- Бивер.
Next is Parowan.	Потом Парован.
Then it's twenty miles to Cedar City.	Оттуда двадцать миль до Седар-Сити.
The farther we get away from Salt Lake the more likely they'll sell us provisions."	Чем больше мы будем удаляться от Соленого озера, тем вероятнее, что нам продадут провизии.
"And if they won't?" the same woman persisted.	-- А если не продадут? -- спросила та же женщина.

"Then we're quit of them," said my father. "Cedar City is the last settlement.	-- В таком случае мы избавимся от них, -продолжал отец. -- Последний поселок --Седар-Сити.
We'll have to go on, that's all, and thank our stars we are quit of them.	Нам придется только пойти дальше, вот и все; и, благодарение небу, мы от них избавимся.
Two days' journey beyond is good pasture, and water.	Через два дня пути начнутся хорошие пастбища и вода.
They call it Mountain Meadows.	Это место зовут Горными Лугами.
Nobody lives there, and that's the place we'll rest our cattle and feed them up before we tackle the desert.	Там нет жителей, там мы сможем дать отдохнуть нашей скотине и отходить ее перед пустыней.
Maybe we can shoot some meat.	Может быть, удастся настрелять дичи.
And if the worst comes to the worst, we'll keep going as long as we can, then abandon the wagons, pack what we can on our animals, and make the last stages on foot.	И в самом худшем случае мы будем идти, сколько сможем, потом бросим повозки, нагрузим, что можно будет, на нашу скотину и последние переходы совершим пешком.
We can eat our cattle as we go along.	По дороге будем съедать скотину.
It would be better to arrive in California without a rag to our backs than to leave our bones here; and leave them we will if we start a ruction."	Лучше прийти в Калифорнию порожняком, чем оставить здесь свои кости. А если мы затеем ссору, обязательно этим кончится!
With final reiterated warnings against violence of speech or act, the impromptu meeting broke up.	И после новых предостережений против насилия или ссоры импровизированный митинг был распущен.
I was slow in falling asleep that night.	Я не скоро уснул в эту ночь.
My rage against the Mormon had left my brain in such a tingle that I was still awake when my father crawled into the wagon after a last round of the night-watch.	Злоба на мормона так сильно душила меня, что я еще не спал, когда отец залез в повозку, совершив последний обход ночной стражи.
They thought I slept, but I heard mother ask him if he thought that the Mormons would let us depart peacefully from their land.	Родители думали, что я сплю, -- я услышал, как мать спросила отца: как он думает, дадут ли нам мормоны спокойно уйти из их мест?
His face was turned aside from her as he busied himself with pulling off a boot, while he answered her with hearty confidence that he was sure the Mormons would let us go if none of our own company started trouble.	Он отвернул от нее лицо, будто бы возясь с сапогом, но ответил тоном полной уверенности, что мормоны отпустят нас с миром, если мы сами не затеем ссоры.
But I saw his face at that moment in the light of a small tallow dip, and in it was none of the confidence that was in his voice.	Но я видел его лицо при свете сального огарка, и на лице не было уверенности, слышавшейся в голосе.
So it was that I fell asleep, oppressed by the dire fate that seemed to overhang us, and pondering upon Brigham Young who bulked in my child imagination as a fearful, malignant being, a very devil with horns and tail and all. * * * * *	Так я заснул, подавленный предчувствием страшного Рока, нависшего над нами, с мыслями о Брайаме Юнге, который маячил в моем детском воображении страшным, свирепым созданием, настоящим чертом, с рогами и хвостом.
And I awoke to the old pain of the jacket in solitary.	Проснулся я в одиночке от боли, вызванной тисками смирительной рубашки.

About me were the customary four: Warden Atherton, Captain Jamie, Doctor Jackson, and Al Hutchins.	Вокруг меня была все та же четверка: смотритель Этертон, капитан Джэми, доктор Джексон и Эль Гетчинс.
I cracked my face with my willed smile, and struggled not to lose control under the exquisite torment of returning circulation.	Я исказил свое лицо насильственной улыбкой, стараясь овладеть собой, несмотря на мучительные боли восстанавливающегося кровообращения.
I drank the water they held to me, waved aside the proffered bread, and refused to speak.	Я выпил воду, которую мне подали, отмахнулся от предложенного хлеба и отказался отвечать на вопросы.
I closed my eyes and strove to win back to the chain-locked wagon-circle at Nephi.	Закрыв глаза, я силился вернуться к кругу повозок в Нефи.
But so long as my visitors stood about me and talked I could not escape.	Но, пока мои мучители стояли около и разговаривали между собой, я не мог этого сделать.
One snatch of conversation I could not tear myself away from hearing.	Один обрывок разговора я подслушал:
"Just as yesterday," Doctor Jackson said. "No change one way or the other."	-- Совершенно как вчера, -- говорил доктор Джексон. -- Никаких перемен в какую бы то ни было сторону!
"Then he can go on standing it?" Warden Atherton queried.	-- В таком случае он может выдержать это и дальше? спросил смотритель Этертон.
"Without a quiver.	-- Не сморгнув!
The next twenty-four hours as easy as the last.	Следующие двадцать четыре часа дадутся ему так же легко, как и последние.
He's a wooz, I tell you, a perfect wooz.	Он неисправим, говорят вам -- закоренелый упрямец!
If I didn't know it was impossible, I'd say he was doped."	Если бы я не знал, что это невозможно, я бы сказал, что он находится под действием наркотика.
"I know his dope," said the Warden. "It's that cursed will of his.	-- Я знаю, какой у него наркотик! -- вставил смотритель. -- Это его проклятая воля!
I'd bet, if he made up his mind, that he could walk barefoot across red-hot stones, like those Kanaka priests from the South Seas."	Бьюсь об заклад, что если бы ему вздумалось, он бы прошелся босиком по раскаленным докрасна камням, как жрецы канаков на островах Южного океана.
Now perhaps it was the word "priests" that I carried away with me through the darkness of another flight in time.	Вероятно, это слово "жрецы" я и унес с собой в тьму следующего полета во времени.
Perhaps it was the cue. More probably it was a mere coincidence.	Может быть, оно послужило толчком, но всего вероятнее -- это простое совпадение.
At any rate I awoke, lying upon a rough rocky floor, and found myself on my back, my arms crossed in such fashion that each elbow rested in the palm of the opposite hand.	Во всяком случае, проснувшись, я увидел себя лежащим навзничь на твердом каменном полу. Руки мои были скрещены, и каждый локоть покоился в ладони противоположной руки.

As I lay there, eyes closed, half awake, I rubbed my elbows with my palms and found that I was rubbing prodigious calluses.	Я лежал наполовину проснувшись, с закрытыми глазами; я потер свои локти ладонями и убедился, что тру чудовищные мозоли!
There was no surprise in this.	Но в этом не было ничего удивительного.
I accepted the calluses as of long time and a matter of course.	К этим мозолям я отнесся как к чему-то давнишнему и само собой разумеющемуся.
I opened my eyes.	Я раскрыл глаза.
My shelter was a small cave, no more than three feet in height and a dozen in length.	Приютом мне служила небольшая пещера, не более трех футов высоты и двенадцати футов длины.
It was very hot in the cave.	В пещере было очень жарко.
Perspiration noduled the entire surface of my body.	Капельки пота покрывали всю поверхность моего тела.
Now and again several nodules coalesced and formed tiny rivulets.	Время от времени несколько капелек сливались, образуя крохотный ручеек.
I wore no clothing save a filthy rag about the middle.	Я был без одежды, если не считать грязной тряпки, обернутой вокруг бедер.
My skin was burned to a mahogany brown.	Кожа моя загорела до цвета красного дерева.
I was very thin, and I contemplated my thinness with a strange sort of pride, as if it were an achievement to be so thin.	Я был страшно тощ и взирал на эту свою худобу с какой-то безотчетной гордостью, словно в этой отощалости заключалось геройство.
Especially was I enamoured of my painfully prominent ribs.	Особенно любовно ощупывал я свои торчащие ребра.
The very sight of the hollows between them gave me a sense of solemn elation, or, rather, to use a better word, of sanctification.	Самый вид впадины между ребрами рождал во мне ощущение торжественной экзальтации -какой-то даже святости!..
My knees were callused like my elbows.	На коленях моих были такие же сплошные мозоли, как и на локтях.
I was very dirty.	Я был невероятно грязен.
My beard, evidently once blond, but now a dirt-stained and streaky brown, swept my midriff in a tangled mass.	Борода моя, некогда белокурая, теперь представляла собою грязные, полосатые, бурые лохмы, свисавшие спутанной массой до живота.
My long hair, similarly stained and tangled, was all about my shoulders, while wisps of it continually strayed in the way of my vision so that sometimes I was compelled to brush it aside with my hands.	Длинные волосы, такие же грязные и косматые, падали мне на плечи; пряди их то и дело закрывали мне глаза, и время от времени мне приходилось отбрасывать их руками.
For the most part, however, I contented myself with peering through it like a wild animal from a thicket.	Но обычно я смотрел сквозь эти лохмы, как дикий зверь, выглядывающий из чащи.
Just at the tunnel-like mouth of my dim cave the day reared itself in a wall of blinding sunshine.	У отверстия моей темной пещеры, смахивавшей на тоннель, день рисовался стеной ослепительного солнечного сияния.
After a time I crawled to the entrance, and, for the sake of greater discomfort, lay down in the burning sunshine on a narrow ledge of rock.	Спустя некоторое время я полез к выходу и для вящего мучительства улегся под палящее солнце на узком камне.

It positively baked me, that terrible sun, and the more it hurt me the more I delighted in it, or in myself rather, in that I was thus the master of my flesh and superior to its claims and remonstrances.	Это солнце буквально жарило меня, и чем мне было больнее, тем больше мне это доставляло удовлетворения -- и благодаря этому становился господином своей плоти, становился выше ее притязаний и укоров.
When I found under me a particularly sharp, but not too sharp, rock-projection, I ground my body upon the point of it, rowelled my flesh in a very ecstasy of mastery and of purification.	Нащупав под собой острый выступ камня, я стал тереться о него телом, умерщвлять свою плоть в неподдельном экстазе.
It was a stagnant day of heat.	Зной был удушливый, неподвижный.
Not a breath of air moved over the river valley on which I sometimes gazed.	Ни малейшего ветерка над речной долиной, на которую я время от времени поглядывал.
Hundreds of feet beneath me the wide river ran sluggishly.	В нескольких сотнях футов подо мной текла река.
The farther shore was flat and sandy and stretched away to the horizon.	Противоположный ее берег был плоский, песчаный и тянулся до самого горизонта.
Above the water were scattered clumps of palm-trees.	Над водой там и сям виднелись купы пальм.
On my side, eaten into a curve by the river, were lofty, crumbling cliffs.	На моем берегу, изрезанные водой, торчали высокие, выветрившиеся скалы.
Farther along the curve, in plain view from my eyrie, carved out of the living rock, were four colossal figures.	Дальше по излучине как на ладони виднелись высеченные из скалы четыре колоссальные фигуры.
It was the stature of a man to their ankle joints.	От их лодыжек до земли было расстояние не меньше человеческого роста.
The four colossi sat, with hands resting on knees, with arms crumbled quite away, and gazed out upon the river.	Эти четыре колосса сидели положив руки на колени; плечи их почти совершенно выветрились, и глядели они на реку.
At least three of them so gazed. Of the fourth all that remained were the lower limbs to the knees and the huge hands resting on the knees.	По крайней мере -- трое из них; от четвертого остались только нижние конечности до колен и огромные руки, покоившиеся на коленях.
At the feet of this one, ridiculously small, crouched a sphinx; yet this sphinx was taller than I.	У ног этой фигуры прикорнул до смешного малый сфинкс; но этот сфинкс был выше меня ростом.
I looked upon these carven images with contempt, and spat as I looked.	Я с презрением поглядел на эти резные фигуры и сплюнул.
I knew not what they were, whether forgotten gods or unremembered kings.	Я не знал, что это такое -- забытые ли боги или никем не вспоминаемые цари.
But to me they were representative of the vanity of earth-men and earth-aspirations.	Но для меня они были символом тщеславия и тщеты земных людей и земных желаний.
And over all this curve of river and sweep of water and wide sands beyond arched a sky of aching brass unflecked by the tiniest cloud.	И над всей этой речной излучиной, над водой и широкими песками за нею, опрокинулся медный свод неба, не омраченный ни малейшим облачком.
The hours passed while I roasted in the sun.	Часы проходили, а я жарился на солнце.

Often, for quite decent intervals, I forgot my heat and pain in dreams and visions and in memories.	Часто я забывал о зное и боли, уходя в мечты, видения и воспоминания.
All this I knew-crumbling colossi and river and sand and sun and brazen sky-was to pass away in the twinkling of an eye.	Я знал, что все это -- выветривающиеся колоссы, река, песок, и солнце, и медное небо -- все исчезнет во мгновение ока.
At any moment the trumps of the archangels might sound, the stars fall out of the sky, the heavens roll up as a scroll, and the Lord God of all come with his hosts for the final judgment.	В любой момент могут прозвучать трубы архангелов, упадут звезды с неба, небеса зашатаются, и Господь Бог сойдет с воинством своим для страшного суда.
Ah, I knew it so profoundly that I was ready for such sublime event.	Я знал это так проникновенно, что ежеминутно готов был к изумительному событию.
That was why I was here in rags and filth and wretchedness.	Вот почему я и лежал здесь в отрепьях, в грязи и ничтожестве.
I was meek and lowly, and I despised the frail needs and passions of the flesh.	Я был кроток и смирен, я презирал бренные нужды и страсти плоти.
And I thought with contempt, and with a certain satisfaction, of the far cities of the plain I had known, all unheeding, in their pomp and lust, of the last day so near at hand.	С презрением и не без удовлетворения думал я о далеких городах на равнине, которые я когда-то знал: среди блеска и роскоши они не подозревали, что последний час близок.
Well, they would see soon enough, but too late for them.	Что ж, скоро они узнают; но будет поздно!
And I should see.	А я буду смотреть.
But I was ready.	Я-то готов.
And to their cries and lamentations would I arise, reborn and glorious, and take my well-earned and rightful place in the City of God.	В ответ на их вопли и жалобы я восстану, возрожденный и блистающий, и займу заслуженное и по праву принадлежащее мне место в Царстве Божием.
At times, between dreams and visions in which I was verily and before my time in the City of God, I conned over in my mind old discussions and controversies.	Временами, в промежутках между муками и видениями, в которых я поистине раньше времени входил в царство Божие, я перебирал в уме старинные споры и разногласия.
Yes, Novatus was right in his contention that penitent apostates should never again be received into the churches.	Да, Новат был прав в своем утверждении, что раскаявшиеся отступники никогда не будут приняты в лоно церкви.
Also, there was no doubt that Sabellianism was conceived of the devil.	Не было также сомнения, что савеллианская ересь -- порождение дьявола.
So was Constantine, the arch-fiend, the devil's right hand. Continually I returned to contemplation of the nature of the unity of God, and went over and over the contentions of Noetus, the Syrian.	Я часто возвращался мыслью к природе единства Божия и вновь перебирал в уме утверждение сирийца Ноэта.
Better, however, did I like the contentions of my beloved teacher, Arius.	Но мне больше нравились рассуждения моего возлюбленного учителя Ария.
Truly, if human reason could determine anything at all, there must have been a time, in the very nature of sonship, when the Son did not exist.	Воистину, если человеческий разум может определить что бы то ни было, то было время, когда Сына не существовало.

In the nature of sonship there must have been a time when the Son commenced to exist.	По самой сути этого понятия должно было быть время, когда Сын начал существовать!
A father must be older than his son.	Отец должен быть старше своего Сына.
To hold otherwise were a blasphemy and a belittlement of God.	Думать иначе было бы богохульством и умалением Господа.
And I remembered back to my young days when I had sat at the feet of Arius, who had been a presbyter of the city of Alexandria, and who had been robbed of the bishopric by the blasphemous and heretical Alexander.	Я вспоминал дни своей молодости, когда я сидел у ног Ария, пресвитера в городе Александрии, лишенного епископства богохульным еретиком Александром.
Alexander the Sabellianite, that is what he was, and his feet had fast hold of hell.	Александр -- савеллианец -- вот кто он был, и ногами он крепко стоял в аду.
Yes, I had been to the Council of Nicea, and seen it avoid the issue.	Да, я присутствовал на Никейском соборе и был свидетелем тому, как он увиливал от окончательного ответа.
And I remembered when the Emperor Constantine had banished Arius for his uprightness.	Я помнил, как император Константин изгонял Ария за его прямоту.
And I remembered when Constantine repented for reasons of state and policy and commanded Alexander-the other Alexander, thrice cursed, Bishop of Constantinople-to receive Arius into communion on the morrow.	Помнил, как Константин раскаялся по государственным и политическим соображениям и приказал Александру и другому Александру, трижды проклятому епископу константинопольскому, допустить наутро Ария к причастию.
And that very night did not Arius die in the street?	И не умер ли Арий на улице в ту же ночь?
They said it was a violent sickness visited upon him in answer to Alexander's prayer to God.	Г оворят, что на него напала жестокая болезнь по молитве Александра пред Господом.
But I said, and so said all we Arians, that the violent sickness was due to a poison, and that the poison was due to Alexander himself, Bishop of Constantinople and devil's poisoner.	Но я утверждаю -- и так думали мы все, ариане, -что жестокая болезнь вызвана была ядом, а яд был дан самим Александром, епископом константинопольским, отравителем, сатаной.
And here I ground my body back and forth on the sharp stones, and muttered aloud, drunk with conviction:	Я терся своим телом об острые камни и от полноты убеждения бормотал вслух:
"Let the Jews and Pagans mock.	-- Пусть смеются евреи и язычники!
Let them triumph, for their time is short.	Пусть они торжествуют, ибо срок их недолог.
And for them there will be no time after time."	И для них уже не останется времени после срока!
I talked to myself aloud a great deal on that rocky shelf overlooking the river.	Я часто говорил вслух сам с собою на этой каменной полке, нависшей над рекой.
I was feverish, and on occasion I drank sparingly of water from a stinking goatskin.	Меня лихорадило, и время от времени я скупо отпивал воды из вонючего козьего меха.
This goatskin I kept hanging in the sun that the stench of the skin might increase and that there might be no refreshment of coolness in the water.	Этот козий мех я повесил на солнце для того, чтобы кожа больше воняла, и в воде не было ни свежести, ни прохлады.

Food there was, lying in the dirt on my cave-floor-a few roots and a chunk of mouldy barley-cake; and hungry I was, although I did not eat.	Тут же была еда; она лежала на полу моей пещеры -- несколько корешков и ломоть заплесневелой ячменной лепешки; и я был голоден, но не ел.
All I did that blessed, livelong day was to sweat and swelter in the sun, mortify my lean flesh upon the rock, gaze out of the desolation, resurrect old memories, dream dreams, and mutter my convictions aloud.	В этот благословенный нескончаемый день я только и делал, что жарился на солнце, умерщвляя свою плоть, глядел на пустыню, воскрешал старые воспоминания, мечтал, грезил и вслух исповедовал свои убеждения.
And when the sun set, in the swift twilight I took a last look at the world so soon to pass.	Когда солнце село в коротких сумерках, я бросил последний взгляд на мир, которому суждено было скоро погибнуть.
About the feet of the colossi I could make out the creeping forms of beasts that laired in the once proud works of men.	У ног колоссов я различил крадущиеся фигуры зверей, живших в этих некогда гордых сооружениях человека.
And to the snarls of the beasts I crawled into my hole, and, muttering and dozing, visioning fevered fancies and praying that the last day come quickly, I ebbed down into the darkness of sleep. * * * * *	Под рычание зверей я заполз в свою пещеру и, бормоча в бреду молитвы о том, чтобы скорей настал последний день, погрузился в царство сна.
Consciousness came back to me in solitary, with the quartet of torturers about me.	Ко мне вернулось сознание, я увидел в одиночке себя и тот же квартет моих мучителей.
"Blasphemous and heretical Warden of San Quentin whose feet have fast hold of hell," I gibed, after I had drunk deep of the water they held to my lips. "Let the jailers and the trusties triumph.	-- Богохульный еретик, смотритель Сан-Квэнтина, стопами уже попирающий ад, -пролепетал я, отпив большой глоток воды, поднесенный к моим губам. -- Пусть тюремщики и старосты торжествуют.
Their time is short, and for them there is no time after time."	Срок их недалек, и после него не будет им срока.
"He's out of his head," Warden Atherton affirmed.	-- Он рехнулся! -- решил смотритель Этертон.
"He's putting it over on you," was Doctor Jackson's surer judgment.	-- Он дурачит вас! -- решил доктор Джексон и был близок к истине.
"But he refuses food," Captain Jamie protested.	-- Но он ведь отказывается от еды! -- возражал капитан Джэми.
"Huh, he could fast forty days and not hurt himself," the doctor answered.	-- Ба! Он может поститься сорок дней, и это не причинит ему вреда, -- отвечал доктор.
"And I have," I said, "and forty nights as well.	-- И постился! -- вставил я. -- И сорок ночей!
Do me the favour to tighten the jacket and then get out of here."	Сделайте милость, стяните потуже куртку и убирайтесь вон!
The head trusty tried to insert his forefinger inside the lacing.	Главный староста попробовал просунуть палец под куртку.
"You couldn't get a quarter of an inch of slack with block and tackle," he assured them.	-- Даже с помощью блока с веревками вы не стянете шнуровку и на четверть дюйма! -- уверял он.
"Have you any complaint to make, Standing?" the Warden asked.	-- Нет ли у вас жалоб, Стэндинг? -- спросил смотритель.
"Yes," was my reply. "On two counts."	-- Да, -- отвечал я, -- целых две.

"What are they?"	-- В чем же они заключаются?
"First," I said, "the jacket is abominably loose. Hutchins is an ass. He could get a foot of slack if he wanted."	-- Первая в том, что куртка невероятно свободна, Гетчинс -- осел; если бы он захотел, он мог бы стянуть шнуровку еще на целый фут!
"What is the other count?" Warden Atherton asked.	-- А в чем другое неудовольствие? -- продолжал смотритель Этертон.
"That you are conceived of the devil, Warden."	-- В том, что вы зачаты самим сатаной, смотритель!
Captain Jamie and Doctor Jackson tittered, and theWarden, with a snort, led the way out of my cell. ** * * *	Капитан Джэми и доктор Джексон захихикали; смотритель засопел и вышел из моей камеры.
Left alone, I strove to go into the dark and gain back to the wagon circle at Nephi.	Оставшись в одиночестве, я попытался снова погрузиться во мрак и воскресить перед собою круг повозок в Нефи.
I was interested to know the outcome of that doomed drifting of our forty great wagons across a desolate and hostile land, and I was not at all interested in what came of the mangy hermit with his rock-roweled ribs and stinking water-skin.	Мне интересно было знать, чем кончилось наше зловещее путешествие по пустынному и враждебному краю на сорока огромных повозках; не совсем безучастен я был и к судьбе шелудивого отшельника с ободранными о камень ребрами и вонючим козьим мехом.
And I gained back, neither to Nephi nor the Nile, but to-	И я действительно вернулся назад; но не в Нефи и не к Нилу...
But here I must pause in the narrative, my reader, in order to explain a few things and make the whole matter easier to your comprehension.	Здесь, читатель, я должен остановиться и пояснить вам кое-что, чтобы все рассказанное стало вам понятнее.
This is necessary, because my time is short in which to complete my jacket-memoirs.	Необходимо это потому, что мне немного остается времени для окончания моих воспоминаний.
In a little while, in a very little while, they are going to take me out and hang me.	Скоро, очень скоро меня выведут и повесят!
Did I have the full time of a thousand lifetimes, I could not complete the last details of my jacket experiences.	Будь у меня тысяча жизней -- все же я не мог бы описать до последних деталей мои переживания в смирительной куртке.
Wherefore I must briefen the narrative.	Вот почему я должен сократить свое повествование.
First of all, Bergson is right.	Прежде всего скажу -- Бергсон прав.
Life cannot be explained in intellectual terms.	Жизнь нельзя объяснить ителлектуальными терминами.
As Confucius said long ago:	Недаром сказал когда-то Конфуций:
"When we are so ignorant of life, can we know death?"	"Если мы так мало знаем жизнь -- что мы можем знать о смерти?"
And ignorant of life we truly are when we cannot explain it in terms of the understanding.	И мы действительно не знаем жизни, если не можем объяснить ее в понятных словах.

We know life only phenomenally, as a savage may know a dynamo; but we know nothing of life noumenonally, nothing of the nature of the intrinsic stuff of life.	Мы знаем жизнь только как явление, как дикарь может знать динамо-машину; но мы ничего не знаем об истинной сущности жизни.
Secondly, Marinetti is wrong when he claims that matter is the only mystery and the only reality.	Во-вторых, Маринетти не прав, утверждая, что материя -- единственная тайна и единственная реальность.
I say and as you, my reader, realize, I speak with authority-I say that matter is the only illusion.	Я говорю -- и вы, читатель, понимаете, что я говорю авторитетно, -- и говорю, что материя -единственная иллюзия.
Comte called the world, which is tantamount to matter, the great fetich, and I agree with Comte.	Конт называл мир, который представляется равнозначным материи, великим фетишем -- и я согласен с Контом.
It is life that is the reality and the mystery.	Жизнь -- реальность и тайна.
Life is vastly different from mere chemic matter fluxing in high modes of notion.	Жизнь значительно отличается от химической материи, меняющейся в модусах понятия.
Life persists.	Жизнь продолжает существовать.
Life is the thread of fire that persists through all the modes of matter.	Жизнь равна нити, проходящей сквозь все модусы бытия.
I know.	Я это знаю.
I am life.	Я -- жизнь.
I have lived ten thousand generations.	Я прожил десять тысяч поколений.
I have lived millions of years.	Я прожил миллионы лет.
I have possessed many bodies.	Я обладал множеством тел.
I, the possessor of these many bodies, have persisted.	Я, хозяин этого множества тел, уцелел.
I am life.	Я -- жизнь.
I am the unquenched spark ever flashing and astonishing the face of time, ever working my will and wreaking my passion on the cloddy aggregates of matter, called bodies, which I have transiently inhabited.	Я -- неугасимая искра, вечно вспыхивающая и изумляющая лик времени, вечно творящая свою волю и изливающая свои страсти через скопления материи, называемые телами, которые служили мне временной обителью.
For look you. This finger of mine, so quick with sensation, so subtle to feel, so delicate in its multifarious dexterities, so firm and strong to crook and bend or stiffen by means of cunning leverages-this finger is not I. Cut it off. I live.	Посмотрите, вот мой палец, столь чувствительный, столь тонкий на ощупь, столь изощренный в разнообразных движениях, столь крепкий и твердый, умеющий сгибаться или коченеть; отрежьте его -- я останусь живым.
The body is mutilated. I am not mutilated.	Тело изувечено -- я не изувечен.
The spirit that is I is whole.	Дух, составляющий меня, остался цел.
Very well.	Отлично!
Cut off all my fingers.	Отрежьте все мои пальцы.
I am I.	Я -- остаюсь я.
The spirit is entire.	Дух неразделен.

Cut off both hands.	Отрежьте обе кисти.
Cut off both arms at the shoulder-sockets.	Отрежьте обе руки у плеч!
Cut off both legs at the hip-sockets.	Отрежьте обе ноги у бедер.
And I, the unconquerable and indestructible I, survive.	А я, непобедимый и неразрушимый, живу!
Am I any the less for these mutilations, for these subtractions of the flesh?	Разве я умалился из-за этих увечий?
Certainly not.	Разумеется, нет!
Clip my hair.	Остригите мне волосы.
Shave from me with sharp razors my lips, my nose, my ears-ay, and tear out the eyes of me by the roots; and there, mewed in that featureless skull that is attached to a hacked and mangled torso, there in that cell of the chemic flesh, will still be I, unmutilated, undiminished.	Срежьте острыми бритвами мои губы, нос, уши -- да хоть вырвите глаза с корнем; и все же, замурованный в бесформенном черепе, прикрепленный к изрубленному, изувеченному торсу, в клетке униженной плоти остаюсь я, неизуродованный, неуменьшенный!
Oh, the heart still beats.	О, сердце еще бьется?
Very well.	Отлично!
Cut out the heart, or, better, fling the flesh-remnant into a machine of a thousand blades and make mincemeat of it-and I, I, don't you understand, all the spirit and the mystery and the vital fire and life of me, am off and away.	Вырежьте сердце или лучше, бросьте этот последний комок в машину с тысячей ножей и превратите его в окрошку -- и я -- я -- поймите вы это -- дух, и тайна, и жизненный огонь -унесусь прочь.
I have not perished.	Я не погиб!
Only the body has perished, and the body is not I.	Только тело погибло, а тело -- это не я!
I believe Colonel de Rochas was correct when he asserted that under the compulsion of his will he sent the girl Josephine, while she was in hypnotic trance, back through the eighteen years she had lived, back through the silence and the dark ere she had been born, back to the light of a previous living when she was a bedridden old man, the ex-artilleryman, Jean-Claude Bourdon.	Я думаю, что полковник де Рочас был прав, утверждая, что напряжением воли он посылал девушку Жозефину, пока она находилась в гипнотическом трансе, назад через прожитые ею восемнадцать лет, через безмолвие и тьму, предшествовавшие ее рождению, к свету предыдущей жизни, когда она была прикованным к постели стариком, бывшим артиллеристом Жан-Клодом Бурдоном.
And I believe that Colonel de Rochas did truly hypnotize this resurrected shade of the old man and, by compulsion of will, send him back through the seventy years of his life, back into the dark and through the dark into the light of day when he had been the wicked old woman, Philom?ne Carteron.	Я верю, что полковник де Рочас действительно гипнотизировал эту воскресшую тень старика и напряжением своей воли посылал его в обратном порядке через семьдесят лет его жизни в тьму и затем в дневной свет его жизни в образе злой старухи Филомены Картерон.
Already, have I not shown you, my reader, that in previous times, inhabiting various cloddy aggregates of matter, I have been Count Guillaume de Sainte-Maure, a mangy and nameless hermit of Egypt, and the boy Jesse, whose father was captain of forty wagons in the great westward emigration.	И не показал ли я вам уже, мой читатель, что в предшествующие эпохи я обитал в разнообразных скоплениях материи: я жил в образе графа Гильома де СенМора, затем шелудивого и безвестного пустынника в Египте и мальчика Джесса, отец которого был начальником сорока повозок в великом переселении на Запад?

And, also, am I not now, as I write these lines, Darrell Sanding, under sentence of death in Folsom Prison and one time professor of agronomy in the College of Agriculture of the University of California?	А теперь, когда я пишу эти строки, не являюсь ли я Дэррелем Стэндингом, приговоренным к смерти узником Фольсомской тюрьмы, а некогда профессором агрономии в сельскохозяйственном колледже Калифорнийского университета?
Matter is the great illusion.	Материя -- великая иллюзия.
That is, matter manifests itself in form, and form is apparitional.	Другими словами, материя проявляется в форме, а форма -- не что иное, как видение.
Where, now, are the crumbling rock-cliffs of old Egypt where once I laired me like a wild beast while I dreamed of the City of God?	Где находятся сейчас искрошенные утесы Древнего Египта, на которых я некогда лежал, как дикий зверь, мечтая о Царстве Божием?
Where, now, is the body of Guillaume de Sainte-Maure that was thrust through on the moonlit grass so long ago by the flame-headed Guy de Villehardouin?	Где теперь тело Гильома де Сен-Мора, пронзенного насквозь на освещенной луною траве пламенным Гюи де Вильгардуэном?
Where, now, are the forty great wagons in the circle at Nephi, and all the men and women and children and lean cattle that sheltered inside that circle?	Где сорок огромных повозок, составленных кругом в Нефи? Где мужчины, женщины, дети и тощий скот, помещавшиеся внутри этого круга?
All such things no longer are, for they were forms, manifestations of fluxing matter ere they melted into the flux again.	Все это не существует, ибо все это были формы проявления текучей материи.
They have passed and are not.	Они прошли -- и их нет.
And now my argument becomes plain.	Аргументация моя донельзя проста.
The spirit is the reality that endures.	Дух -- единственная реальность, которая существует.
I am spirit, and I endure.	Я -- дух, и я существую, продолжаюсь.
I, Darrell Standing, the tenant of many fleshly tenements, shall write a few more lines of these memoirs and then pass on my way.	Я, Дэррель Стэндинг, обитатель многих плотских обителей, напишу еще несколько строк этих воспоминаний, а затем в свою очередь исчезну.
The form of me that is my body will fall apart when it has been sufficiently hanged by the neck, and of it naught will remain in all the world of matter.	Моя внешняя форма, мое тело сгинет, когда его достаточно долго продержат подвешенным за шею, и ничего от него не останется во всем мире материи.
In the world of spirit the memory of it will remain.	А в мире духа останется память о нем.
Matter has no memory, because its forms are evanescent, and what is engraved on its forms perishes with the forms.	Материя не имеет памяти, ибо формы ее исчезают, и то, что запечатлено в них, исчезает вместе с ними.
One word more ere I return to my narrative.	Еще одно слово, прежде чем я вернусь к моему повествованию.
In all my journeys through the dark into other lives that have been mine I have never been able to guide any journey to a particular destination.	Во всех моих скитаниях во тьме других жизней, принадлежавших мне, я ни разу не мог довести до конца то или иное скитание.

Thus many new experiences of old lives were mine before ever I chanced to return to the boy Jesse at Nephi.	Много былых существований пережил я, прежде чем мне удалось вернуться к мальчику Джессу в Нефи.
Possibly, all told, I have lived over Jesse's experiences a score of times, sometimes taking up his career when he was quite small in the Arkansas settlements, and at least a dozen times carrying on past the point where I left him at Nephi.	Возможно, что в конечном итоге я испытал переживания Джесса десятки раз, иногда начиная его карьеру маленьким мальчиком в поселениях Арканзаса, и по крайней мере десяток раз проходил мимо пункта, в котором я его оставил в Нефи.
It were a waste of time to detail the whole of it; and so, without prejudice to the verity of my account, I shall skip much that is vague and tortuous and repetitional, and give the facts as I have assembled them out of the various times, in whole and part, as I relived them.	Рассказывать обо всем подробно было бы напрасной тратой времени; и поэтому, не в ущерб правдоподобию моего рассказа, я обойду молчанием то, что в нем смутно, неясно и повторяется, и изложу факты так, как я их воссоздал из разных моментов, -- в общем так, как я их переживал.
CHAPTER XIII	ГЛАВА XIII
Long before daylight the camp at Nephi was astir.	Задолго до рассвета лагерь в Нефи зашевелился.
The cattle were driven out to water and pasture.	Скотину погнали к водопою и на пастбище.
While the men unchained the wheels and drew the wagons apart and clear for yoking in, the women cooked forty breakfasts over forty fires.	Пока мужчины распутывали на колесах цепи и оттаскивали телеги в сторону, чтобы запрячь волов, женщины варили сорок завтраков на сорока кострах.
The children, in the chill of dawn, clustered about the fires, sharing places, here and there, with the last relief of the night-watch waiting sleepily for coffee.	Дети, дрожа от предрассветного холода скучились у костров, деля место с последней сменой ночной стражи, сонно дожидавшейся кофе.
It requires time to get a large train such as ours under way, for its speed is the speed of the slowest.	Много требуется времени, чтобы собрать в дорогу огромный обоз вроде нашего, и скорость его движения крайне мала.
So the sun was an hour high and the day was already uncomfortably hot when we rolled out of Nephi and on into the sandy barrens.	Солнце уже час как сияло на небе, и день пылал зноем, когда мы наконец выкатились из Нефи и поплелись по пескам.
No inhabitant of the place saw us off.	Никто из жителей местечка не смотрел на нас, когда мы уезжали.
All chose to remain indoors, thus making our departure as ominous as they had made our arrival the night before.	Все предпочитали оставаться в домах, и от этого наш отъезд был так же зловещ, как и наш въезд накануне.
Again it was long hours of parching heat and biting dust, sage-brush and sand, and a land accursed.	Опять потянулись долгие часы среди иссушающего зноя и едкой пыли, полыни и песку и бесплодных, проклятых богом равнин.
No dwellings of men, neither cattle nor fences, nor any sign of human kind, did we encounter all that day; and at night we made our wagon-circle beside an empty stream, in the damp sand of which we dug many holes that filled slowly with water seepage.	Ни жилья, ни скота, ни ограды, ни малейших признаков рода человеческого не встретилось нам в этот день. И на ночь мы составили наши повозки кругом у пересохшего ручья, во влажном песке которого вырыли множество ям, медленно наполнявшихся просачивавшейся водой.

Our subsequent journey is always a broken experience to me.	Дальнейшие наши страдания всегда представляются мне в отрывочном виде.
We made camp so many times, always with the wagons drawn in circle, that to my child mind a weary long time passed after Nephi.	Мы столько раз разбивали лагерь, неизменно составляя повозки в круг, что, по моим детским расчетам, после Нефи прошло много времени.
But always, strong upon all of us, was that sense of drifting to an impending and certain doom.	И все так же над нами висело сознание, что мы влечемся к какому-то неведомому, но неизбежному и грозному Року.
We averaged about fifteen miles a day.	Мы делали около пятнадцати миль в сутки.
I know, for my father had said it was sixty miles to Fillmore, the next Mormon settlement, and we made three camps on the way.	Я знал это из слов отца, который раз объявил, что до Фильмора, следующего мормонского поселка, остается шестьдесят миль, а мы в дороге три раза делали привал.
This meant four days of travel.	Это значит, что мы ехали четыре дня.
From Nephi to the last camp of which I have any memory we must have taken two weeks or a little less.	На переезд от Нефи до последнего привала, запомнившегося мне, у нас ушло недели две или немного больше.
At Fillmore the inhabitants were hostile, as all had been since Salt Lake.	В Фильморе жители оказались столь же враждебно настроенными к нам, как и все вообще после Соленого озера.
They laughed at us when we tried to buy food, and were not above taunting us with being Missourians.	На наши просьбы продать провизии они отвечали насмешками и дразнили нас миссурийцами
When we entered the place, hitched before the largest house of the dozen houses that composed the settlement were two saddle-horses, dusty, streaked with sweat, and drooping.	Прибыв на место, мы перед самым большим домом из десятка домов, составлявших поселок, увидели двух верховых лошадей. запыленных, покрытых потом, изнуренных.
The old man I have mentioned, the one with long, sunburnt hair and buckskin shirt and who seemed a sort of aide or lieutenant to father, rode close to our wagon and indicated the jaded saddle-animals with a cock of his head.	Старик, о котором я уже упоминал, с длинными выцветшими волосами, в рубашке из оленьей кожи, бывший чем-то вроде адъютанта или заместителя при отце, подъехал к нашей повозке и, кивнув головой, указал на изнуренных животных.
"Not sparin' horseflesh, Captain," he muttered in a low voice. "An' what in the name of Sam Hill are they hard-riding for if it ain't for us?"	-- Не щадят коней, капитан! -- пробормотал он вполголоса. -- И какого черта им так скакать, если не за нами?
But my father had already noted the condition of the two animals, and my eager eyes had seen him.	Но отец и сам заметил, в каком состоянии лошади.
And I had seen his eyes flash, his lips tighten, and haggard lines form for a moment on his dusty face.	Я видел, как у него сверкнули глаза, и поджались губы, и суровые складки на мгновение появились на лице.
That was all.	Только и всего.
But I put two and two together, and knew that the two tired saddle-horses were just one more added touch of ominousness to the situation.	Но я умел делать выводы и понял, что эти две изнуренные верховые лошади делают наше положение еще более трудным.
"I guess they're keeping an eye on us, Laban," was my father's sole comment.	-- Я думаю, они следят за нами, Лабан, -- только и ответил отец.

It was at Fillmore that I saw a man that I was to see again.	В Фильморе я увидел человека, которого мне суждено было впоследствии увидеть еще раз.
He was a tall, broad-shouldered man, well on in middle age, with all the evidence of good health and immense strength-strength not alone of body but of will.	Это был высокий, широкоплечий мужчина средних лет, со всеми признаками прекрасного здоровья и огромной силы -- силы не только тела, но и духа.
Unlike most men I was accustomed to about me, he was smooth-shaven.	В отличие от всех мужчин, каких я привык видеть вокруг себя, он был гладко выбрит.
Several days' growth of beard showed that he was already well-grayed.	Пробившиеся волоски свидетельствовали, что он уже порядочно поседел.
His mouth was unusually wide, with thin lips tightly compressed as if he had lost many of his front teeth.	У него был непомерно широкий рот и губы плотно сжаты, словно у него недоставало передних зубов.
His nose was large, square, and thick.	Нос у него был большой, квадратный и толстый.
So was his face square, wide between the cheekbones, underhung with massive jaws, and topped with a broad, intelligent forehead.	Квадратно было и его лицо, с широкими скулами, с массивной челюстью и широким умным лбом.
And the eyes, rather small, a little more than the width of an eye apart, were the bluest blue I had ever seen.	Небольшие глаза, отстоявшие друг от друга немного больше, чем на ширину глаза, были такого синего цвета, какого я и не видывал!
It was at the flour-mill at Fillmore that I first saw this man.	Этого человека я впервые увидел у мельницы в Фильморе.
Father, with several of our company, had gone there to try to buy flour, and I, disobeying my mother in my curiosity to see more of our enemies, had tagged along unperceived.	Отец с несколькими мужчинами из нашего отряда отправился туда попытаться купить муки, а я, терзаемый желанием разглядеть поближе наших врагов, не послушался матери и потихоньку улизнул вслед за ними.
This man was one of four or five who stood in a group with the miller during the interview.	Этот человек был одним из четырех или пяти мужчин, стоявших кучкой возле мельника во время переговоров.
"You seen that smooth-faced old cuss?" Laban said to father, after we had got outside and were returning to camp.	-- Ты видел этого гладкорожего старика? -спросил Лабан отца, когда мы возвращались в наш лагерь.
Father nodded.	Отец кивнул.
"Well, that's Lee," Laban continued. "I seen'm in Salt Lake.	-- Ведь это Ли, -- продолжал Лабан. -- Я его видел в городе Соленого озера.
He's a regular son-of-a-gun.	Настоящий ублюдок!
Got nineteen wives and fifty children, they all say.	У него девятнадцать жен и пятьдесят детей, говорят.
An' he's rank crazy on religion.	И он помешан на религии.
Now, what's he followin' us up for through this God-forsaken country?"	Но зачем он следует за нами по этой проклятой Богом стране?
Our weary, doomed drifting went on.	Мы продолжали наше роковое, унылое странствие.

The little settlements, wherever water and soil permitted, were from twenty to fifty miles apart.	Мелкие поселки, возникавшие там, где позволяла вода и состояние почвы, были расположены на расстоянии в двадцать и пятьдесят миль друг от друга.
Between stretched the barrenness of sand and alkali and drought.	А между ними тянулись бесплодные пространства, покрытые песком и солончаками.
And at every settlement our peaceful attempts to buy food were vain.	И в каждом поселке наши мирные попытки купить провизию не давали никаких результатов.
They denied us harshly, and wanted to know who of us had sold them food when we drove them from Missouri.	Нам грубо отказывали, да еще спрашивали, кто из нас продавал им провизию, когда мы их выгоняли из Миссури?
It was useless on our part to tell them we were from Arkansas.	Бесполезно было говорить им, что мы из Арканзаса.
From Arkansas we truly were, but they insisted on our being Missourians.	Мы действительно были из Арканзаса -- но они твердили, что мы миссурийцы.
At Beaver, five days' journey south from Fillmore, we saw Lee again.	В Бивере, в пяти днях пути к югу от Фильмора, мы опять увидели Ли.
And again we saw hard-ridden horses tethered before the houses.	Те же загнанные лошади стояли стреноженными у одного из домов.
But we did not see Lee at Parowan.	Но в Паровне Ли исчез.
Cedar City was the last settlement.	Седар-Сити был последним поселком.
Laban, who had ridden on ahead, came back and reported to father.	Лабан, опередивший нас, вернулся и доложил о своей разведке отцу.
His first news was significant.	Он принес важные вести.
"I seen that Lee skedaddling out as I rid in, Captain.	-- Я видел, как этот Ли уезжал, капитан!
An' there's more men-folk an' horses in Cedar City than the size of the place 'd warrant."	И в СедарСити больше мужчин и коней, чем полагается по размерам местечка.
But we had no trouble at the settlement.	Но и в этом поселке дело обошлось без неприятностей.
Beyond refusing to sell us food, they left us to ourselves.	Нам, правда, отказались продать провизию, но оставили нас в покое.
The women and children stayed in the houses, and though some of the men appeared in sight they did not, as on former occasions, enter our camp and taunt us.	Женщины и дети не выходили из домов, а мужчины хотя и показывались на улицах, но не входили в наш лагерь и не дразнили нас, как в других селениях.
It was at Cedar City that the Wainwright baby died.	В этом самом Седар-Сити скончался младенец Вейнрайтов.
I remember Mrs. Wainwright weeping and pleading with Laban to try to get some cow's milk.	Помню, как плакала миссис Вейнрайт, умолявшая Лабана выпросить для нее немного коровьего молока.
"It may save the baby's life," she said. "And they've got cow's milk.	-- Может быть, это спасет ребенку жизнь! -говорила она. -- И у них ведь есть коровье молоко!

I saw fresh cows with my own eyes.	Я собственными глазами видела молочных коров!
Go on, please, Laban.	Сделай милость, сходи, Лабан!
It won't hurt you to try. They can only refuse. But they won't.	Беды не будет от попытки, они могут только отказать.
Tell them it's for a baby, a wee little baby.	Скажи им, что это для младенца, для крохотного ребеночка!
Mormon women have mother's hearts.	У мормонских женщин материнские сердца.
They couldn't refuse a cup of milk for a wee little baby."	Они не могут отказать в чашке молока крохотному умирающему ребеночку!
And Laban tried. But, as he told father afterward, he did not get to see any Mormon women.	Лабан попытался, но, как он впоследствии рассказывал отцу, ему не удалось увидеть ни одной мормонской женщины.
He saw only the Mormon men, who turned him away.	Он видел только мужчин, и те прогнали его.
This was the last Mormon outpost.	Это был последний пост мормонов.
Beyond lay the vast desert, with, on the other side of it, the dream land, ay, the myth land, of California.	За ним лежала обширная пустыня, а за нею -сказочная обетованная страна Калифорния.
As our wagons rolled out of the place in the early morning I, sitting beside my father on the driver's seat, saw Laban give expression to his feelings.	И когда наши телеги выкатились из местечка ранним утром, я сидел на козлах рядом с отцом и слушал Лабана, давшего волю своим чувствам.
We had gone perhaps half a mile, and were topping a low rise that would sink Cedar City from view, when Laban turned his horse around, halted it, and stood up in the stirrups.	Мы проехали, может быть, с полмили и поднимались на отлогий пригорок, который должен был скрыть от наших глаз СедарСити, когда Лабан повернул своего коня, остановил его и привстал на стременах.
Where he had halted was a new-made grave, and I knew it for the Wainwright baby's-not the first of our graves since we had crossed the Wasatch mountains.	Там, где он остановился, виднелась свежевырытая могилка, и я понял, что это могилка ребенка Вейнрайтов -- не первая из могил, которые нам пришлось рыть до самых Вазачских гор.
He was a weird figure of a man.	Жуткую картину представлял собой Лабан.
Aged and lean, long-faced, hollow-checked, with matted, sunburnt hair that fell below the shoulders of his buckskin shirt, his face was distorted with hatred and helpless rage.	Старый, исхудалый, длиннолицый, со впалыми щеками, с косматыми выцветшими волосами, рассыпавшимися по плечам, в замшевой рубахе, он исказил свое лицо гримасой ненависти и неутолимой ярости.
Holding his long rifle in his bridle-hand, he shook his free fist at Cedar City.	Зажав длинную винтовку в одной руке, он свободным кулаком потрясал в сторону Седар-Сити.
"God's curse on all of you!" he cried out. "On your children, and on your babes unborn.	-- Будьте прокляты Богом! -- кричал он. -Проклятие на ваших детей и на нерожденных младенцев!
May drought destroy your crops.	Засуха да погубит ваш урожай!

May you eat sand seasoned with the venom of rattlesnakes.	Пусть пищей вам будет песок, приправленный ядом гремучих змей!
May the sweet water of your springs turn to bitter alkali.	Пусть пресная вода ваших источников превратится в горькую щелочь!
May . . ."	Пусть...
Here his words became indistinct as our wagons rattled on; but his heaving shoulders and brandishing fist attested that he had only begun to lay the curse.	Но телеги наши катились дальше, и слова его стали невнятными; судя по тому, как поднимались его плечи и как он размахивал кулаком, я видел, что он только еще начал изливать свои проклятья.
That he expressed the general feeling in our train was evidenced by the many women who leaned from the wagons, thrusting out gaunt forearms and shaking bony, labour-malformed fists at the last of Mormondom.	Он этим выразил общие чувства в нашем обозе, о чем свидетельствовали женщины, высунувшиеся из повозок и потрясавшие костлявыми, обезображенными трудом кулаками в сторону последнего оплота мормонов.
A man, who walked in the sand and goaded the oxen of the wagon behind ours, laughed and waved his goad.	Юноша, шагавший по песку и покалывавший волов следующей за нами повозки, засмеялся и потряс бодилом.
It was unusual, that laugh, for there had been no laughter in our train for many days.	Смех этот так странно прозвучал в нашем обозе, где давно уже никто не смеялся.
"Give 'm hell, Laban," he encouraged. "Them's my sentiments."	-- Задай им пару, Лабан! -- поощрял он старика. -- Прокляни их и за меня!
And as our train rolled on I continued to look back at Laban, standing in his stirrups by the baby's grave.	Повозки катились вперед, а я все оглядывался на Лабана, стоявшего в стременах у могилы ребенка.
Truly he was a weird figure, with his long hair, his moccasins, and fringed leggings.	Действительно, жуткая это была фигура, с длинными волосами, в мокасинах с бахромчатыми крагами.
So old and weather-beaten was his buckskin shirt that ragged filaments, here and there, showed where proud fringes once had been.	Его оленья рубаха была так стара и истрепана, что от щеголеватых некогда бахромок остались одни грязные лохмотья.
He was a man of flying tatters.	Она больше смахивала на развевающуюся тряпку.
I remember, at his waist, dangled dirty tufts of hair that, far back in the journey, after a shower of rain, were wont to show glossy black.	Я помню, у его пояса болтались грязные пучки волос, которые после ливня отливали черным глянцем.
These I knew were Indian scalps, and the sight of them always thrilled me.	Я знал, что это скальпы индейцев, и вид их всегда вызывал во мне дрожь.
"It will do him good," father commended, more to himself than to me. "I've been looking for days for him to blow up."	-- Ему станет легче теперь, -- пояснил отец, скорее обращаясь к себе, чем ко мне. -- Я не первый день жду от него взрыва...
"I wish he'd go back and take a couple of scalps," I volunteered.	-- Хорошо, если бы он вернулся и снял бы еще несколько скальпов, -- заметил я.
My father regarded me quizzically.	Отец с любопытством поглядел на меня
"Don't like the Mormons, eh, son?"	-- Не любишь мормонов, сын мой? А?

I shook my head and felt myself swelling with the inarticulate hate that possessed me.	Я мотнул головой и почувствовал, как во мне поднимается неукротимая ярость.
"When I grow up," I said, after a minute, "I'm goin' gunning for them."	-- Когда я вырасту, -- сказал я через минуту, -- я перестреляю их.
"You, Jesse!" came my mother's voice from inside the wagon. "Shut your mouth instanter." And to my father: "You ought to be ashamed letting the boy talk on like that."	-- Что ты, Джесс, -- донесся голос матери из повозки. -- Сейчас же заткни рот. -- И она обратилась к отцу: -- И не стыдно тебе позволять мальчику говорить такие вещи?
Two days' journey brought us to Mountain Meadows, and here, well beyond the last settlement, for the first time we did not form the wagon-circle.	Через двое суток мы добрались до Горных Лугов, и здесь, далеко за последним поселком, мы впервые не составили повозок в круг.
The wagons were roughly in a circle, but there were many gaps, and the wheels were not chained.	Собственно, повозки были составлены, но между ними были пробелы, и колес мы не соединили цепями.
Preparations were made to stop a week.	Мы стали готовиться к недельному отдыху.
The cattle must be rested for the real desert, though this was desert enough in all seeming.	Скотине надо было дать отдохнуть перед настоящей пустыней, хотя и эта местность была похожа на пустыню.
The same low hills of sand were about us, but sparsely covered with scrub brush.	Кругом виднелись все те же низкие песчаные холмы, скудно поросшие колючим кустарником.
The flat was sandy, but there was some grass-more than we had encountered in many days.	Равнина была песчаная, на ней было много травы -- такого обилия ее мы давно уже не встречали.
Not more than a hundred feet from camp was a weak spring that barely supplied human needs.	Не далее чем в ста футах от бивуака бил родничок, воды которого едва хватало на удовлетворение наших потребностей.
But farther along the bottom various other weak springs emerged from the hillsides, and it was at these that the cattle watered.	Но подальше из пригорков били другие ключи, и у них мы поили скотину.
We made camp early that day, and, because of the programme to stay a week, there was a general overhauling of soiled clothes by the women, who planned to start washing on the morrow.	В этот день мы рано расположились на ночлег, и так как предстояло пробыть здесь неделю, то женщины повытаскивали грязное белье, чтобы утром приняться за стирку.
Everybody worked till nightfall.	Все работали до темноты.
While some of the men mended harness others repaired the frames and ironwork of the wagons.	Мужчины чинили сбрую, занимались ремонтом колес и повозок.
Them was much heating and hammering of iron and tightening of bolts and nuts.	Стучали молотками, закрепляли болты и гайки.
And I remember coming upon Laban, sitting cross-legged in the shade of a wagon and sewing away till nightfall on a new pair of moccasins.	Помню, я наткнулся на Лабана, который сидел, скрестив по-турецки ноги, в тени повозки и шил себе новую пару мокасин до позднего вечера.
He was the only man in our train who wore moccasins and buckskin, and I have an impression that he had not belonged to our company when it left Arkansas. Also, he had neither wife, nor family, nor wagon of his own.	Он был единственным мужчиной в нашем лагере, носившим мокасины из оленьей кожи, и у меня осталось впечатление, что он не состоял в нашем отряде, когда мы покидали Арканзас; у него не было ни жены, ни семьи, ни собственной повозки.

All he possessed was his horse, his rifle, the clothes he stood up in, and a couple of blankets that were hauled in the Mason wagon.	Все его имущество заключалось в лошади, винтовке, платье, которое было на нем, и в двух одеялах, которые он клал в повозку Мэсона.
Next morning it was that our doom fell.	На следующее утро над нами стряслась давно ожидаемая беда.
Two days' journey beyond the last Mormon outpost, knowing that no Indians were about and apprehending nothing from the Indians on any count, for the first time we had not chained our wagons in the solid circle, placed guards on the cattle, nor set a night-watch.	Отъехав на двое суток пути от последнего мормонского поста, зная, что кругом нет индейцев, мы впервые не скрепили наших повозок в круг цепями, не поставили сторожей к скотине и не выставили ночной стражи.
My awakening was like a nightmare.	Пробуждение мое было похоже на кошмар.
It came as a sudden blast of sound.	Я проснулся как бы от тревожного стука.
I was only stupidly awake for the first moments and did nothing except to try to analyze and identify the various noises that went to compose the blast that continued without let up.	В первые мгновения я только тупо пытался определить разнообразные шумы, сливавшиеся в непрерывный гул.
I could hear near and distant explosions of rifles, shouts and curses of men, women screaming, and children bawling.	Вблизи и вдали слышался треск винтовок, крики и проклятия мужчин, вопли женщин и рев детей.
Then I could make out the thuds and squeals of bullets that hit wood and iron in the wheels and under-construction of the wagon.	Я расслышал визг и стук пуль, попадавших в дерево и железо колес и нижние части повозок.
Whoever it was that was shooting, the aim was too low.	Кто бы это ни стрелял, прицел был взят слишком низко.
When I started to rise, my mother, evidently just in the act of dressing, pressed me down with her hand.	Когда я начал подниматься, мать, также, очевидно, одевавшаяся, притиснула меня рукой к ложу.
Father, already up and about, at this stage erupted into the wagon.	Отец, уже вставший, просунул голову в повозку.
"Out of it!" he shouted. "Quick! To the ground!"	-- Вставайте! -- крикнул он. -- Скорей на землю!
He wasted no time.	Он не терял времени.
With a hook-like clutch that was almost a blow, so swift was it, he flung me bodily out of the rear end of the wagon.	Схватив меня в охапку, он быстрым движением буквально вышвырнул меня из повозки.
I had barely time to crawl out from under when father, mother, and the baby came down pell-mell where I had been.	Я едва успел отползти в сторону, как отец, мать и ребенок беспорядочной кучей упали рядом со мной.
"Here, Jesse!" father shouted to me, and I joined him in scooping out sand behind the shelter of a wagon-wheel.	-- Сюда, Джесс! -- кричал мне отец. Я присоединился к нему, и мы начали рыть песок за прикрытием колес телеги.
We worked bare-handed and wildly.	Работали мы с лихорадочной поспешностью и голыми руками.
Mother joined in.	К нам присоединилась и мать.
"Go ahead and make it deeper, Jesse," father ordered,	-- Продолжай рыть, Джесс! -- командовал отец.

He stood up and rushed away in the gray light, shouting commands as he ran. (I had learned by now my surname.	Он поднялся на ноги и ринулся в серый сумрак, выкрикивая на ходу приказы. (Теперь я узнал, что фамилия моя была Фэнчер.
I was Jesse Fancher. My father was Captain Fancher).	Мой отец был капитан Фэнчер.)
"Lie down!" I could hear him. "Get behind the wagon wheels and burrow in the sand!	-- Ложись! -- кричал он. -- Прячьтесь за колеса телег и заройтесь в песок!
Family men, get the women and children out of the wagons!	Семейные, выводите женщин и детей из повозок!
Hold your fire!	Не стреляйте!
No more shooting!	Прекратите огонь!
Hold your fire and be ready for the rush when it comes!	Приберегите порох для атаки!
Single men, join Laban at the right, Cochrane at the left, and me in the centre!	Холостые, присоединяйтесь к Лабану направо, к Кокрэну налево и ко мне в центр!
Don't stand up!	Не вставайте!
Crawl for it!"	Ползите по земле!
But no rush came.	Но атаки не последовало.
For a quarter of an hour the heavy and irregular firing continued.	В течение четверти часа продолжалась сильная беспорядочная пальба.
Our damage had come in the first moments of surprise when a number of the early-rising men were caught exposed in the light of the campfires they were building.	Мы понесли потери в первые моменты, когда были захвачены врасплох; несколько мужчин, рано поднявшихся, оказались освещенными светом костров, которые они разводили.
The Indians-for Indians Laban declared them to be-had attacked us from the open, and were lying down and firing at us.	Индейцы -- Лабан объявил, что это были индейцы, -- атаковали нас с поля.
In the growing light father made ready for them.	С рассветом отец приготовился встретить их.
His position was near to where I lay in the burrow with mother so that I heard him when he cried out:	Он занимал позицию возле окопа, в котором лежали мы с матерью, и крикнул:
"Now! all together!"	-- Ну, все разом!
From left, right, and centre our rifles loosed in a volley.	Справа, слева и из центра наши винтовки дали залп.
I had popped my head up to see, and I could make out more than one stricken Indian.	Я поднял голову и заметил, что пули попали в нескольких индейцев.
Their fire immediately ceased, and I could see them scampering back on foot across the open, dragging their dead and wounded with them.	Пальба тотчас же прекратилась, и я видел, как индейцы поскакали назад по равнине, унося своих мертвых и раненых.
All was work with us on the instant.	У нас все моментально принялись за работу.

While the wagons were being dragged and chained into the circle with tongues inside-I saw women and little boys and girls flinging their strength on the wheel spokes to help-we took toll of our losses.	Повозки составили в круг, дышлами внутрь, и сковали цепями -- даже женщины и малолетние мальчики и девочки изо всех сил помогали, налегая на спицы колес! Затем мы подсчитали наши потери.
First, and gravest of all, our last animal had been run off.	Хуже всего было, что наш последний скот был угнан.
Next, lying about the fires they had been building, were seven of our men.	Кроме того, у костров, разведенных нами, лежало семь наших мужчин.
Four were dead, and three were dying.	Четверо были мертвы, а трое умирали.
Other men, wounded, were being cared for by the women.	За другими ранеными ухаживали женщины.
Little Rish Hardacre had been struck in the arm by a heavy ball.	Маленький Риш Г ардэкр был ранен в руку пулей крупного калибра.
He was no more than six, and I remember looking on with mouth agape while his mother held him on her lap and his father set about bandaging the wound.	Ему было не больше шести лет, и я помню, как он, раскрыв рот, глядел на мать, державшую его на коленях и на отца, перевязывавшего ему рану.
Little Rish had stopped crying. I could see the tears on his cheeks while he stared wonderingly at a sliver of broken bone sticking out of his forearm.	Маленький Риш старался не кричать, но я видел слезы на его щеках, когда он с удивлением глядел на кусок кости, торчавшей из его руки
Granny White was found dead in the Foxwell wagon.	Бабушку Уайт нашли мертвой в повозке Фоксвиллей.
She was a fat and helpless old woman who never did anything but sit down all the time and smoke a pipe.	Это была тучная беспомощная старуха, которая никогда ничего не делала, а только сидела да курила трубку.
She was the mother of Abby Foxwell.	Это была мать Эбби Фоксвилля.
And Mrs. Grant had been killed.	Убита была и жена Гранта.
Her husband sat beside her body. He was very quiet. There were no tears in his eyes.	Муж сидел возле ее тела в совершенном спокойствии, и даже слез не видно было на его глазах.
He just sat there, his rifle across his knees, and everybody left him alone.	Он просто сидел, положив винтовку на колени. Его оставили одного.
Under father's directions the company was working like so many beavers.	Под руководством отца наш отряд работал, как стая бобров.
The men dug a big rifle pit in the centre of the corral, forming a breastwork out of the displaced sand.	Люди вырыли огромную яму в центре корраля, образовав бруствер из вынутого песка.
Into this pit the women dragged bedding, food, and all sorts of necessaries from the wagons.	В эту яму женщины перетащили постели, провиант и все необходимое из повозок.
All the children helped.	Им помогали дети.
There was no whimpering, and little or no excitement.	Не было ни хныканья, ни суматохи.
There was work to be done, and all of us were folks born to work.	Навалилась работа, а мы все сызмала привыкли работать.

The big rifle pit was for the women and children.	Огромная яма предназначалась для женщин и детей.
Under the wagons, completely around the circle, a shallow trench was dug and an earthwork thrown up. This was for the fighting men.	Под повозками вырыта была в виде круга мелкая траншея, и перед нею из земли возведен бруствер.
Laban returned from a scout.	Лабан вернулся с разведки.
He reported that the Indians had withdrawn the matter of half a mile, and were holding a powwow.	Он донес, что индейцы отступили приблизительно на полмили и держат военный совет.
Also he had seen them carry six of their number off the field, three of which, he said, were deaders.	Он видел также, что они принесли шестерых с поля битвы, из них трое, по его словам, были мертвы.
From time to time, during the morning of that first day, we observed clouds of dust that advertised the movements of considerable bodies of mounted men.	Время от времени, в утро этого первого дня, мы замечали облака пыли, свидетельствовавшие о передвижении значительных отрядов конницы.
These clouds of dust came toward us, hemming us in on all sides.	Эти облака пыли направлялись к нам.
But we saw no living creature.	Но мы не разглядели ни одной живой души.
One cloud of dirt only moved away from us. It was a large cloud, and everybody said it was our cattle being driven off.	Удалялось же от нас только одно облако, и все говорили, что это угоняют наш скот.
And our forty great wagons that had rolled over the Rockies and half across the continent stood in a helpless circle.	Наши сорок огромных повозок, перевалившие через Скалистые Г оры и проехавшие половину материка, стояли теперь беспомощным кругом.
Without cattle they could roll no farther.	Без скотины они не могли двинуться дальше.
At noon Laban came in from another scout.	В полдень Лабан вернулся с новой разведки.
He had seen fresh Indians arriving from the south, showing that we were being closed in.	Он видел прибывших с юга других индейцев -это свидетельствовало, что нас окружают.
It was at this time that we saw a dozen white men ride out on the crest of a low hill to the east and look down on us.	И тут мы увидели с десяток белых людей, выехавших на гребень невысокого холма на востоке и глядевших на нас.
"That settles it," Laban said to father. "The Indians have been put up to it."	-- Все понятно, -- сказал Лабан отцу. -- Они подбили на это индейцев!
"They're white like us," I heard Abby Foxwell complain to mother. "Why don't they come in to us?"	-- Они белые, как и мы, -- жаловался Эбби Фоксвилль матери. -- Почему же они не с нами?
"They ain't whites," I piped up, with a wary eye for the swoop of mother's hand. "They're Mormons."	-- Это не белые, -- пропищал я, косясь на мать, от которой опасался подзатыльника. -- Это мормоны!
That night, after dark, three of our young men stole out of camp.	В эту ночь с наступлением темноты трое из наших молодых людей ушли украдкой из лагеря.
I saw them go.	Я видел, как они уходили.
They were Will Aden, Abel Milliken, and Timothy Grant.	Это были Вилли Эден, Эбель Милликен и Тимоти Грант.

"They are heading for Cedar City to get help," father told mother while he was snatching a hasty bite of supper.	-- Они идут в Седар-Сити за помощью, -- сказал отец матери.
Mother shook her head.	Мать покачала головой.
"There's plenty of Mormons within calling distance of camp," she said. "If they won't help, and they haven't shown any signs, then the Cedar City ones won't either."	-- Кругом нашего лагеря сколько угодно мормонов, -- отвечала она. -- Если они не хотят помочь -- а они и виду на это не подали, -- то и мормоны из Седар-Сити не помогут.
"But there are good Mormons and bad Mormons-" father began.	-- Но ведь есть же хорошие мормоны и плохие мормоны... -- начал отец.
"We haven't found any good ones so far," she shut him off.	-- Мы еще не видали хороших! -- отрезала мать.
Not until morning did I hear of the return of Abel Milliken and Timothy Grant, but I was not long in learning.	Только утром я узнал о возвращении Эбеля Милликена и Тимоти Гранта.
The whole camp was downcast by reason of their report.	Весь лагерь упал духом от их сообщений.
The three had gone only a few miles when they were challenged by white men.	Эти трое прошли всего несколько миль, как их окликнули белые.
As soon as Will Aden spoke up, telling that they were from the Fancher Company, going to Cedar City for help, he was shot down.	И как только Вилли Эден заговорил, объяснив, что они из отряда Фэнчера и направляются в Седар-Сити за помощью, его застрелили.
Milliken and Grant escaped back with the news, and the news settled the last hope in the hearts of our company.	Милликен и Грант вернулись назад с этой вестью, и она убила последнюю надежду в сердцах нашего отряда.
The whites were behind the Indians, and the doom so long apprehended was upon us.	За спинами индейцев прятались белые, и Рок, которого мы так долго боялись, теперь вплотную надвинулся на нас.
This morning of the second day our men, going for water, were fired upon.	В утро второго дня, когда наши мужчины пошли за водой, в них стреляли.
The spring was only a hundred feet outside our circle, but the way to it was commanded by the Indians who now occupied the low hill to the east.	Источник находился в ста шагах за нашим кругом, но путь к нему был во власти индейцев, теперь занимавших позицию на невысоком холме на востоке.
It was close range, for the hill could not have been more than fifteen rods away.	Прицел был отличный, ибо до холма было не больше двухсот пятидесяти футов.
But the Indians were not good shots, evidently, for our men brought in the water without being hit.	Но индейцы были плохие стрелки -- наши люди вернулись с водой, не получив царапины.
Beyond an occasional shot into camp the morning passed quietly.	Это утро прошло спокойно, если не считать случайных выстрелов в лагерь.
We had settled down in the rifle pit, and, being used to rough living, were comfortable enough.	Мы расположились в большой яме, и так как мы давно привыкли к суровой жизни, то чувствовали себя довольно сносно.
Of course it was bad for the families of those who had been killed, and there was the taking care of the wounded.	Плохо было, разумеется, тем семьям, где были убитые или где надо было ходить за ранеными.

I was for ever stealing away from mother in my insatiable curiosity to see everything that was going on, and I managed to see pretty much of everything.	Я ухитрялся убегать от матери подальше, терзаемый ненасытным любопытством ко всему, что происходило, и очень многое видел.
Inside the corral, to the south of the big rifle pit, the men dug a hole and buried the seven men and two women all together.	Внутри корраля, к югу от большой ямы люди вырыли могилу и похоронили в ней семерых мужчин и двух женщин.
Only Mrs. Hastings, who had lost her husband and father, made much trouble.	Громко кричала миссис Гастингс, потерявшая мужа и отца.
She cried and screamed out, and it took the other women a long time to quiet her.	Она рыдала, стонала, и женщинам долго пришлось успокаивать ее.
On the low hill to the east the Indians kept up a tremendous powwowing and yelling.	На холме к востоку индейцы держали совет с большим шумом и криками.
But beyond an occasional harmless shot they did nothing.	Но, если не считать нескольких недавних выстрелов, они ничего не предпринимали против нас.
"What's the matter with the ornery cusses?" Laban impatiently wanted to know. "Can't they make up their minds what they're goin' to do, an' then do it?"	-- Что затевают эти проклятые? -- нетерпеливо спрашивал Лабан. -- Неужели они не могут решиться на чтонибудь и сделать, наконец, свое дело?
It was hot in the corral that afternoon.	Жарко было в коррале в этот день!
The sun blazed down out of a cloudless sky, and there was no wind.	Солнце сверкало на безоблачном небе, не чувствовалось ни малейшего ветерка.
The men, lying with their rifles in the trench under the wagons, were partly shaded; but the big rifle pit, in which were over a hundred women and children, was exposed to the full power of the sun.	Мужчины, залезшие с винтовками в окоп под повозки, находились в тени; но огромная яма, в которой собралось свыше сотни женщин и детей, ничем не была защищена от яркого солнца.
Here, too, were the wounded men, over whom we erected awnings of blankets.	Тут же были и раненые, над которыми мы устроили навес из одеял.
It was crowded and stifling in the pit, and I was for ever stealing out of it to the firing-line, and making a great to-do at carrying messages for father.	В яме было душно и тесно, и я то и дело прокрадывался в окоп, с большим усердием исполняя поручения отца.
Our grave mistake had been in not forming the wagon-circle so as to inclose the spring.	Мы сделали крупную оплошность, не включив в круг наших повозок и ручей.
This had been due to the excitement of the first attack, when we did not know how quickly it might be followed by a second one.	Произошло это вследствие растерянности от первой атаки, когда мы не знали, скоро ли может последовать вторая.
And now it was too late. At fifteen rods' distance from the Indian position on the hill we did not dare unchain our wagons.	А теперь уж было поздно.
Inside the corral, south of the graves, we constructed a latrine, and, north of the rifle pit in the centre, a couple of men were told off by father to dig a well for water.	Внутри корраля, к югу от могилы, мы вырыли отхожее место, а к северу от ямы, в центре, несколько человек по приказу отца начали рыть колодец.
In the mid-afternoon of that day, which was the second day, we saw Lee again.	Перед вечером этого дня -- это был второй день -мы вновь увидели Ли.

He was on foot, crossing diagonally over the meadow to the north-west just out of rifle-shot from us.	Он шел пешком, пересекая по диагонали луг на северо-запад, на расстоянии выстрела от нас.
Father hoisted one of mother's sheets on a couple of ox-goads lashed together.	Отец взял у матери одну из простынь и, привязав ее к воловьим бодилам, связанным вместе, -- поднял ее.
This was our white flag.	Это был наш белый флаг.
But Lee took no notice of it, continuing on his way.	Но Ли не обратил на него внимания и продолжал свой путь.
Laban was for trying a long shot at him, but father stopped him, saying that it was evident the whites had not made up their minds what they were going to do with us, and that a shot at Lee might hurry them into making up their minds the wrong way.	Лабан советовал подстрелить Ли, но отец остановил его, говоря, что белые, очевидно, еще не решили, как поступить с нами, и выстрел в Ли может побудить их принять какое-нибудь решение против нас.
"Here, Jesse," father said to me, tearing a strip from the sheet and fastening it to an ox-goad. "Take this and go out and try to talk to that man.	-- Вот что, Джесс, -- сказал мне отец, оторвав кусок от простыни и прикрепив его к воловьему бод илу. -- Возьми это, пойди и попробуй заговорить с этим человеком.
Don't tell him anything about what's happened to us.	Не рассказывай ему ничего о том, что с нами случилось!
Just try to get him to come in and talk with us."	Только попытайся уговорить его прийти и поговорить с нами!
As I started to obey, my chest swelling with pride in my mission, Jed Dunham cried out that he wanted to go with me.	Грудь моя раздувалась от гордости, но когда я собрался уходить, Джед Донгэм крикнул, что и он хочет идти со мной.
Jed was about my own age.	Джед был приблизительно моего возраста.
"Dunham, can your boy go along with Jesse?" father asked Jed's father. "Two's better than one.	-- Донгэм, можно твоему мальчику пойти с Джессом? -- обратился мой отец к отцу Джеда. -Двое лучше одного.
They'll keep each other out of mischief."	Они будут охранять друг друга от беды.
So Jed and I, two youngsters of nine, went out under the white flag to talk with the leader of our enemies.	И вот мы с Джедом, двое девятилетних малышей, пошли под белым флагом беседовать с предводителем наших врагов.
But Lee would not talk.	Но Ли не хотел говорить с нами.
When he saw us coming he started to sneak away.	Увидя нас, он начал увертываться от нас.
We never got within calling distance of him, and after a while he must have hidden in the brush; for we never laid eyes on him again, and we knew he couldn't have got clear away.	Мы не могли даже подойти к нему на такое расстояние, чтобы он мог услышать наш крик. Через некоторое время он, должно быть, спрятался в кустах, ибо больше мы его не видели, хотя и знали, что он не мог уйти далеко.
Jed and I beat up the brush for hundreds of yards all around.	Долго мы с Джедом обыскивали кусты во всех направлениях.
They hadn't told us how long we were to be gone, and since the Indians did not fire on us we kept on going.	Нам не сказали, сколько времени мы можем отсутствовать, и так как индейцы не стреляли в нас, то мы продолжали идти вперед.

We were away over two hours, though had either of us been alone he would have been back in a quarter of the time.	Мы отсутствовали свыше двух часов, хотя каждый из нас, будь он один, выполнил бы эту миссию вдвое скорее.
But Jed was bound to outbrave me, and I was equally bound to outbrave him.	Но Джеду нужно было перещеголять меня, а мне хотелось перещеголять его.
Our foolishness was not without profit.	Эта наша глупость оказалась не без пользы.
We walked, boldly about under our white flag, and learned how thoroughly our camp was beleaguered.	Мы смело шли под прикрытием белого флага и убедились, как основательно обложен наш лагерь.
To the south of our train, not more than half a mile away, we made out a large Indian camp.	К югу от нашего обоза, не дальше чем в полумиле, мы разглядели большой индейский лагерь.
Beyond, on the meadow, we could see Indian boys riding hard on their horses.	Дальше на лугах разъезжали верхом индейские мальчики.
Then there was the Indian position on the hill to the east.	На холме к востоку также была позиция индейцев.
We managed to climb a low hill so as to look into this position.	Нам удалось вскарабкаться на невысокий холм и разглядеть эту позицию.
Jed and I spent half an hour trying to count them, and concluded, with much guessing, that there must be at least a couple of hundred.	Мы с Джедом потратили полчаса, чтобы сосчитать врагов, и решили, что их должно быть не меньше двух сотен.
Also, we saw white men with them and doing a great deal of talking.	Среди них мы видели и несколько белых людей, оживленно разговаривавших с ними.
North-east of our train, not more than four hundred yards from it, we discovered a large camp of whites behind a low rise of ground.	К северо-востоку от нашего лагеря, не больше как в полутораста футах, мы рассмотрели большой лагерь белых за низкой возвышенностью.
And beyond we could see fifty or sixty saddle-horses grazing.	А дальше паслось пять или шесть десятков верховых лошадей.
And a mile or so away, to the north, we saw a tiny cloud of dust approaching.	Еще милей дальше к северу мы разглядели облачко пыли, явно приближавшееся.
Jed and I waited until we saw a single man, riding fast, gallop into the camp of the whites.	Мы с Джедом бежали, пока не увидели человека верхом, который быстро скакал в лагерь белых.
When we got back into the corral the first thing that happened to me was a smack from mother for having stayed away so long; but father praised Jed and me when we gave our report.	Когда мы вернулись в корраль, первое, что я получил, была затрещина от матери за долгое отсутствие; но отец похвалил меня, выслушав наш доклад.
"Watch for an attack now maybe, Captain," Aaron Cochrane said to father. "That man the boys seen has rid in for a purpose.	-- Теперь, пожалуй, следует ожидать атаки, капитан, -- сказал Аарон Кокрэн. -- Человек, которого видели мальчики, недаром прискакал!
The whites are holding the Indians till they get orders from higher up.	Белые сдерживают индейцев, пока сами не получат приказа свыше.
Maybe that man brung the orders one way or the other.	Может быть, этот человек привез какие-нибудь распоряжения.

They ain't sparing horseflesh, that's one thing sure."	Лошадей они не жалеют, это можно сказать с уверенностью.
Half an hour after our return Laban attempted a scout under a white flag.	Через полчаса после нашего возвращения Лабан попытался сделать разведку под белым флагом.
But he had not gone twenty feet outside the circle when the Indians opened fire on him and sent him back on the run.	Но не отошел он от нашего круга и девяти футов, как индейцы открыли по нем пальбу и заставили его вернуться.
Just before sundown I was in the rifle pit holding the baby, while mother was spreading the blankets for a bed.	Перед самым закатом я сидел в яме, держа на руках нашего малютку, пока мать стелила постели.
There were so many of us that we were packed and jammed.	Нас было так много, что в яме мы были набиты битком, как сельди в бочке.
So little room was there that many of the women the night before had sat up and slept with their heads bowed on their knees.	Многие женщины провели ночь в сидячем положении, склонив голову на колени.
Right alongside of me, so near that when he tossed his arms about he struck me on the shoulder, Silas Dunlap was dying.	Возле меня, так близко, что, размахивая руками, он касался моего плеча, умирал Сайлес Донлеп.
He had been shot in the head in the first attack, and all the second day was out of his head and raving and singing doggerel.	Ему прострелили голову в первой же атаке, и весь второй день он находился в состоянии безумия, распевая в бреду всякий вздор.
One of his songs, that he sang over and over, until it made mother frantic nervous, was:	Вот одна из песен, которую он повторял несчетное множество раз, едва не сведя с ума мою мать:
"Said the first little devil to the second little devil,	И сказал первый чертенок второму чертенку:
'Give me some tobaccy from your old tobaccy box.'	-- Дай мне табачку из твоей табакерки.
Said the second little devil to the first little devil,	И сказал второй чертенок первому чертенку:
' Stick close to your money and close to your rocks,	-- Держи свои деньги, держи свои камни,
An' you'll always have tobaccy in your old tobaccy box.'"	И всегда будет табачок в твоей табакерке.
I was sitting directly alongside of him, holding the baby, when the attack burst on us.	Я сидел рядом с ним, держа на руках ребенка, когда враги ринулись на нас снова.
It was sundown, and I was staring with all my eyes at Silas Dunlap who was just in the final act of dying.	Солнце закатывалось. Я все время таращил глаза на умиравшего Сайлеса Донлепа.
His wife, Sarah, had one hand resting on his forehead.	Жена его Сара держала свою руку на его лбу.
Both she and her Aunt Martha were crying softly.	И она, и ее тетка Марта плакали.
And then it came-explosions and bullets from hundreds of rifles.	В этот момент вновь послышались выстрелы и полетели пули из сотен винтовок.
Clear around from east to west, by way of the north, they had strung out in half a circle and were pumping lead in our position.	Со всех сторон -- с запада, востока и севера -враги ринулись на нас полукругом, осыпая нашу позицию свинцом.
Everybody in the rifle pit flattened down.	Все находившиеся в яме прилегли к земле.

Lots of the younger children set up a-squalling, and it kept the women busy hushing them.	Маленькие дети подняли плач, и женщинам еле удалось успокоить их.
Some of the women screamed at first, but not many.	Кричали и женщины, но таких было немного.
Thousands of shots must haven rained in on us in the next few minutes.	В первые несколько минут по нам было выпущено, наверное, несколько тысяч зарядов.
How I wanted to crawl out to the trench under the wagons where our men were keeping up a steady but irregular fire!	Как мне хотелось перебраться в окоп под повозками, где наши мужчины поддерживали постоянный, но неправильный огонь.
Each was shooting on his own whenever he saw a man to pull trigger on.	Каждый стрелял на свой страх, завидя неприятеля.
But mother suspected me, for she made me crouch down and keep right on holding the baby.	Но мать разгадала мои намерения и приказала мне оставаться на месте с малюткой на руках.
I was just taking a look at Silas Dunlap-he was still quivering-when the little Castleton baby was killed.	Только что я последний раз оглянулся на Сайлеса Донлепа -- он все еще трепетал, -- как был убит младенец Касльтонов.
Dorothy Castleton, herself only about ten, was holding it, so that it was killed in her arms.	Его держала на руках Дороти Касльтон, десятилетняя девочка, и он был убит в ее объятиях.
She was not hurt at all.	Ее даже не задело!
I heard them talking about it, and they conjectured that the bullet must have struck high on one of the wagons and been deflected down into the rifle pit.	Я слышал разговоры об этом случае: вероятно, пуля ударилась в одну из повозок и отлетела рикошетом в яму.
It was just an accident, they said, and that except for such accidents we were safe where we were.	Это была чистая случайность; если не считать таких случайностей, то в яме было безопасно.
When I looked again Silas Dunlap was dead, and I suffered distinct disappointment in being cheated out of witnessing that particular event.	Когда я опять поднял глаза, Сайлес Донлеп был уже мертв. Я испытал разочарование, словно меня обманом лишили интересного зрелища.
I had never been lucky enough to see a man actually die before my eyes.	Мне никогда еще не приходилось видеть, как умирает человек.
Dorothy Castleton got hysterics over what had happened, and yelled and screamed for a long time and she set Mrs. Hastings going again.	Дороти Касльтон разрыдалась; долго она завывала и кричала, заразив в конце концов миссис Гастингс.
Altogether such a row was raised that father sent Watt Cummings crawling back to us to find out what was the matter.	Поднялся такой гвалт, что отец послал Уотта Геллингса разузнать, в чем дело.
Well along into twilight the heavy firing ceased, although there were scattering shots during the night.	В сумерках пальба прекратилась, хотя разрозненные выстрелы слышались и ночью.
Two of our men were wounded in this second attack, and were brought into the rifle pit.	Двое наших мужчин были ранены в эту вторую атаку, и их принесли к нам в яму.
Bill Tyler was killed instantly, and they buried him, Silas Dunlap, and the Castleton baby, in the dark alongside of the others.	Билль Тайлер был убит наповал, и его, Сайлеса Донлепа и малютку Касльтонов похоронили рядом с другими, когда стемнело.
All during the night men relieved one another at sinking the well deeper; but the only sign of water they got was damp sand.	Всю эту ночь мужчины, сменяя друг друга, рыли колодец; но вместо воды они докопались только до влажного песка.

Some of the men fetched a few pails of water from the spring, but were fired upon, and they gave it up when Jeremy Hopkins had his left hand shot off at the wrist.	Принесли несколько ведер воды из родника, но в тех, кто отважился пойти за водой, стреляли, и они перестали носить воду, когда Иеремии Гопкинсу прострелили левую руку у кисти.
Next morning, the third day, it was hotter and dryer than ever.	Третий день был еще более сухой и жаркий.
We awoke thirsty, and there was no cooking.	Мы проснулись от сильнейшей жажды, и варка пищи в этот день не производилась.
So dry were our mouths that we could not eat.	Во рту так пересохло, что мы не могли есть.
I tried a piece of stale bread mother gave me, but had to give it up.	Я попробовал грызть кусок черствого хлеба, данный мне матерью, но должен был бросить его.
The firing rose and fell.	Пальба то усиливалась, то ослабевала.
Sometimes there were hundreds shooting into the camp.	Иногда целые сотни людей обстреливали лагерь.
At other times came lulls in which not a shot was fired.	Но были промежутки, когда не раздавалось ни одного выстрела.
Father was continually cautioning our men not to waste shots because we were running short of ammunition.	Отец не переставал уговаривать наших бойцов не тратить выстрелов, ибо у нас истощались заряды.
And all the time the men went on digging the well. It was so deep that they were hoisting the sand up in buckets.	В это время мужчины продолжали рыть колодец; он был уже так глубок, что песок приходилось убирать ведрами.
The men who hoisted were exposed, and one of them was wounded in the shoulder.	Люди, выносившие песок, представляли удобную цель, и один из них был ранен в плечо.
He was Peter Bromley, who drove oxen for the Bloodgood wagon, and he was engaged to marry Jane Bloodgood.	Это был Питер Бромли, погонявший волов повозки Блэдгудов, -- он был помолвлен с Джен Блэдгуд.
She jumped out of the rifle pit and ran right to him while the bullets were flying and led him back into shelter.	Она выскочила из ямы, побежала к нему, несмотря на летавшие пули, и увела его в безопасное место.
About midday the well caved in, and there was lively work digging out the couple who were buried in the sand.	Около полудня стенки колодца обвалились, и пришлось откапывать двух рабочих, засыпанных песком.
Amos Wentworth did not come to for an hour.	Эмос Вентворт целый час не приходил в себя.
After that they timbered the well with bottom boards from the wagons and wagon tongues, and the digging went on.	После этого колодец обложили досками, выломанными из повозок, и дышлами, и рытье колодца продолжалось.
But all they could get, and they were twenty feet down, was damp sand.	Но даже на глубине двадцати футов был лишь влажный песок.
The water would not seep.	Вода не показывалась
By this time the conditions in the rifle pit were terrible.	К этому времени положение в яме сделалось ужасным.

The children were complaining for water, and the babies, hoarse from much crying, went on crying.	Дети с плачем требовали воды, грудные младенцы, охрипнув от крика, все еще продолжали кричать.
Robert Carr, another wounded man, lay about ten feet from mother and me.	Роберт Карр, другой раненый, лежал в каких-нибудь десяти футах от матери и меня.
He was out of his head, and kept thrashing his arms about and calling for water.	Он находился в состоянии безумия и все время просил воды.
And some of the women were almost as bad, and kept raving against the Mormons and Indians. Some of the women prayed a great deal, and the three grown Demdike sisters, with their mother, sang gospel hymns.	Многие женщины находились не в лучшем состоянии; бредили мормонами и индейцами; некоторые из них молились, а три взрослых сестры Демдайк со своей матерью распевали духовные гимны.
Other women got damp sand that was hoisted out of the bottom of the well, and packed it against the bare bodies of the babies to try to cool and soothe them.	Матери брали влажный песок, вырытый со дна колодца, и обкладывали им обнаженные тельца младенцев, чтобы немного охладить их.
The two Fairfax brothers couldn't stand it any longer, and, with pails in their hands, crawled out under a wagon and made a dash for the spring.	Двое братьев Ферфакс не вытерпели наконец и, взяв ведра, выползли из-под повозок и кинулись бежать к ручью.
Giles never got half way, when he went down.	Джайльс не пробежал и полдороги, как упал.
Roger made it there and back without being hit.	Роджерс добежал до родника и вернулся, не задетый пулей.
He brought two pails part-full, for some splashed out when he ran.	Он принес два неполных ведра, потому что часть воды расплескалась на бегу.
Giles crawled back, and when they helped him into the rifle pit he was bleeding at the mouth and coughing.	Джайльс ползком добрался назад, и когда его принесли в яму, он выплевывал кровь изо рта и кашлял.
Two part-pails of water could not go far among over a hundred of us, not counting the, men.	Двух неполных ведер воды не могло, разумеется, хватить на сотню душ, не считая мужчин.
Only the babies, and the very little children, and the wounded men, got any.	Только грудные младенцы, и очень маленькие дети, да раненые получили воду.
I did not get a sip, although mother dipped a bit of cloth into the several spoonfuls she got for the baby and wiped my mouth out.	Я не получил ни глотка, но мать омочила кусок ткани в нескольких ложках воды, полученной для младенца, и вытерла мне губы.
She did not even do that for herself, for she left me the bit of damp rag to chew.	Себе она не позволила даже этого и отдала мне жевать мокрую тряпку.
The situation grew unspeakably worse in the afternoon.	После полудня положение сделалось еще хуже.
The quiet sun blazed down through the clear windless air and made a furnace of our hole in the sand.	Солнце ослепительно сверкало в ясном безветренном воздухе, и наша яма превратилась в сущее пекло.
And all about us were the explosions of rifles and yells of the Indians.	Кругом во всех направлениях слышались выстрелы и завывания индейцев.
Only once in a while did father permit a single shot from the trench, and at that only by our best marksmen, such as Laban and Timothy Grant.	Лишь изредка отец разрешал послать выстрел из нашего окопа, да и то только таким метким стрелкам, как Лабан и Тимоти Грант.

But a steady stream of lead poured into our position all the time.	На нашу же позицию лился непрекращающийся дождь свинца.
There were no more disastrous ricochets, however; and our men in the trench, no longer firing, lay low and escaped damage.	К счастью, больше не случалось роковых рикошетов, и наши люди, притаившиеся в окопах, большей частью оставались невредимы.
Only four were wounded, and only one of them very badly.	Только четверо были ранены; один очень тяжело.
Father came in from the trench during a lull in the firing.	В одну из коротких передышек между залпами отец пришел к нам из окопа.
He sat for a few minutes alongside mother and me without speaking.	Несколько минут он сидел возле матери и меня, не говоря ни слова.
He seemed to be listening to all the moaning and crying for water that was going up.	По-видимому, прислушивался к стонам и воплям о воде.
Once he climbed out of the rifle pit and went over to investigate the well.	Раз он вылез из ямы и пошел осмотреть колодец.
He brought back only damp sand, which he plastered thick on the chest and shoulders of Robert Carr.	Он принес только влажный песок, которым густо обложил грудь и плечи Роберта Карра.
Then he went to where Jed Dunham and his mother were, and sent for Jed's father to come in from the trench.	Потом он направился к месту, где лежали Джед Донгэм и его мать, и послал в окоп за отцом Джеда.
So closely packed were we that when anybody moved about inside the rifle pit he had to crawl carefully over the bodies of those lying down.	Мы были так тесно скучены в яме, что. когда кто-нибудь двигался в ней, ему приходилось осторожно переползать через тела лежащих.
After a time father came crawling back to us.	Через некоторое время отец снова приполз к нам.
"Jesse," he asked, "are you afraid of the Indians?"	-- Джесс, -- спросил он меня, -- ты не боишься индейцев?
I shook my head emphatically, guessing that I was to be seat on another proud mission.	Я энергично замотал головой, догадавшись, что меня хотят отправить с очень важной миссией.
"Are you afraid of the damned Mormons?"	-- Ты не боишься проклятых мормонов?
"Not of any damned Mormon," I answered, taking advantage of the opportunity to curse our enemies without fear of the avenging back of mother's hand.	-- Ни одного проклятого мормона, -- ответил я, воспользовавшись этим случаем ругнуть наших врагов, не опасаясь подзатыльника от матери.
I noted the little smile that curled his tired lips for the moment when he heard my reply.	Я видел, что легкая улыбка искривила ее пересохшие губы, когда она услышала мой ответ.
"Well, then, Jesse," he said, "will you go with Jed to the spring for water?"	-- Так вот, Джесс, не пойдешь ли ты с Джедом к роднику за водой?
I was all eagerness.	Я весь превратился в слух.
"We're going to dress the two of you up as girls," he continued, "so that maybe they won't fire on you."	-- Мы переоденем вас девочками, -- продолжал отец, -- и в вас, может быть, не решатся палить.
I insisted on going as I was, as a male human that wore pants; but I surrendered quickly enough when father suggested that he would find some other boy to dress up and go along with Jed.	Я хотел пойти так, как был, мужчиной, носящим штаны; но быстро сдался, как только отец намекнул, что он найдет какого-нибудь другого мальчика, которого переоденет и отправит с Джедом.

A chest was fetched in from the Chattox wagon.	Из повозки Чэттоксов принесли сундук.
The Chattox girls were twins and of about a size with Jed and me.	Девочки Чэттокс были близнецы приблизительно такого роста, как Джед и я.
Several of the women got around to help.	Несколько женщин бросились нам помогать.
They were the Sunday dresses of the Chattox twins, and had come in the chest all the way from Arkansas.	Это были воскресные платья близнецов, которые они везли с собой в сундуке из самого Арканзаса.
In her anxiety mother left the baby with Sarah Dunlap, and came as far as the trench with me.	Мать оставила малютку на руках старой Донлеп и проводила меня до самого окопа.
There, under a wagon and behind the little breastwork of sand, Jed and I received our last instructions.	Здесь, под повозкой, за невысоким песчаным бруствером, мы с Джедом получили последние инструкции.
Then we crawled out and stood up in the open.	Потом мы вылезли на лужайку и очутились на равнине.
We were dressed precisely alike-white stockings, white dresses, with big blue sashes, and white sunbonnets.	Мы были одеты совершенно одинаково -- белые чулки, белые платьица с большими синими кушаками и белые шляпки.
Jed's right and my left hand were clasped together.	Правая рука Джеда и моя левая крепко держали одна другую.
In each of our free hands we carried two small pails.	В каждой из свободных рук мы несли по два небольших ведерка.
"Take it easy," father cautioned, as we began our advance. "Go slow. Walk like girls."	-- Будьте осторожны! -- предостерег отец, когда мы двинулись в путь. -- Идите медленно, спокойно, как девочки!
Not a shot was fired.	Не раздалось ни одного выстрела.
We made the spring safely, filled our pails, and lay down and took a good drink ourselves.	Мы благополучно добрались до родника, наполнили наши ведерки, прилегли и сами хорошенько напились.
With a full pail in each hand we made the return trip.	С полным ведерком в каждой руке мы совершили обратный путь.
And still not a shot was fired.	И в нас ни разу не выстрелили.
I cannot remember how many journeys we made-fully fifteen or twenty.	Не помню, сколько мы сделали таких прогулок -вероятно, пятнадцать или двадцать.
We walked slowly, always going out with hands clasped, always coming back slowly with four pails of water.	Шли мы медленно, все время держась за руки, и каждый раз медленно возвращались с четырьмя ведерками воды.
It was astonishing how thirsty we were.	Изумительно, как нам хотелось пить!
We lay down several times and took long drinks.	Мы несколько раз припадали к воде и пили долгими глотками.
But it was too much for our enemies.	Но это было чересчур для наших врагов.
I cannot imagine that the Indians would have withheld their fire for so long, girls or no girls, had they not obeyed instructions from the whites who were with them.	Не могу себе представить, чтобы индейцы так долго воздерживались от выстрелов, -- все равно, по девочкам или нет, -- если бы не слушались инструкций белых, прятавшихся за их спинами.

At any rate Jed and I were just starting on another trip when a rifle went off from the Indian hill, and then another.	Во всяком случае, когда мы с Джедом отправились в новый поход, с холмов индейцев раздался выстрел, а потом другой.
"Come back!" mother cried out.	-- Вернитесь! -- крикнула мать.
I looked at Jed, and found him looking at me.	Я поглядел на Джеда и увидел, что он смотрит на меня.
I knew he was stubborn and had made up his mind to be the last one in.	Я знал, что он упрям, и решил быть последним в этой борьбе великодуший.
So I started to advance, and at the same instant he started.	Я двинулся вперед, и в то же мгновение двинулся и он.
"You!-Jesse!" cried my mother.	-- Ты! Джесс! -- крикнула мать.
And there was more than a smacking in the way she said it.	И в голосе ее послышалось обещание чего-то более серьезного, чем затрещина.
Jed offered to clasp hands, but I shook my head.	Джед предложил, чтобы я взял его руку, но я покачал головой.
"Run for it," I said.	-- Побежим! -- предложил я.
And while we hotfooted it across the sand it seemed all the rifles on Indian hill were turned loose on us.	И в то же время, как мы бежали по песку, казалось, все индейские винтовки палили в нас.
I got to the spring a little ahead, so that Jed had to wait for me to fill my pails.	Я несколько раньше Джеда добежал до родника, так что Джеду пришлось ждать, пока я наполню свои ведра.
"Now run for it," he told me; and from the leisurely way he went about filling his own pails I knew he was determined to be in last.	-- Теперь беги! -- сказал он мне. И по тому, как неспешно он стал наполнять свои ведра, я понял, что он решил быть последним.
So I crouched down, and, while I waited, watched the puffs of dust raised by the bullets.	Я припал к земле и, выжидая, стал наблюдать облачко пыли, поднятое пулями.
We began the return side by side and running.	В обратный путь мы двинулись рядышком и бегом.
"Not so fast," I cautioned him, "or you'll spill half the water."	-- Не так быстро, -- предостерег я его, -- а то прольешь половину воды!
That stung him, and he slacked back perceptibly.	Это задело его, и он чувствительно замедлил шаг.
Midway I stumbled and fell headlong.	На полпути я споткнулся и стремглав полетел наземь.
A bullet, striking directly in front of me, filled my eyes with sand.	Пуля, ударившись прямо передо мной, засыпала мне глаза песком.
For the moment I thought I was shot.	Минуту мне казалось, что меня подстрелили.
"Done it a-purpose," Jed sneered as I scrambled to my feet.	-- Нарочно сделал? -- насмешливо промолвил Джед, когда я поднялся на ноги.
He had stood and waited for me.	Он все время стоял и ждал меня.
I caught his idea.	Я понял, в чем дело.
He thought I had fallen deliberately in order to spill my water and go back for more.	Он вообразил, что я упал нарочно, чтобы пролить воду и вернуться за новой!

This rivalry between us was a serious matter-so serious, indeed, that I immediately took advantage of what he had imputed and raced back to the spring.	Это соперничество между нами приобретало серьезный характер -- настолько серьезный, что я тотчас же подхватил его мысль и побежал обратно к роднику.
And Jed Dunham, scornful of the bullets that were puffing dust all around him, stood there upright in the open and waited for me.	А Джед Донгэм, с полным презрением к пулям, взрывавшим песок вокруг него, стоял на открытом месте и ждал меня.
We came in side by side, with honours even in our boys' foolhardiness.	Вернулись мы рядышком, с почетом даже, на наш, мальчишеский, взгляд.
But when we delivered the water Jed had only one pailful.	Но когда мы отдали воду, оказалось, что Джед принес только одно ведро.
A bullet had gone through the other pail close to the bottom.	Другое его ведерко у самого дна оказалось пронизанным пулей.
Mother took it out on me with a lecture on disobedience.	Мать прочитала мне длинную лекцию о непослушании.
She must have known, after what I had done, that father wouldn't let her smack me; for, while she was lecturing, father winked at me across her shoulder.	После того, что я сделал, отец не позволил бы бить меня, и она это знала; ибо в то время, как она читала мне выговор, отец через плечо не переставал подмигивать.
It was the first time he had ever winked at me.	Это он в первый раз подмигивал мне!
Back in the rifle pit Jed and I were heroes.	В яме меня и Джеда встретили как героев.
The women wept and blessed us, and kissed us and mauled us.	Женщины плакали и целовали нас, душили в объятиях.
And I confess I was proud of the demonstration, although, like Jed, I let on that I did not like all such making-over.	Должен сознаться, мне это было приятно, хотя я, как и Джед, делал вид, что презираю все излияния.
But Jeremy Hopkins, a great bandage about the stump of his left wrist, said we were the stuff white men were made out of-men like Daniel Boone, like Kit Carson, and Davy Crockett.	Иеремия Гопкинс, с большой повязкой у кисти левой руки, объявил, что мы настоящее тесто, из которого делаются белые люди -- люди вроде Даниэля Буна, Кита Карсона и Дэви Крокета.
I was prouder of that than all the rest.	Это мне польстило больше всего.
The remainder of the day I seem to have been bothered principally with the pain of my right eye caused by the sand that had been kicked into it by the bullet.	Остаток этого дня я, кажется, занят был главным образом болью в левом глазу, вызванной песком, взметенным пулей.
The eye was bloodshot, mother said; and to me it seemed to hurt just as much whether I kept it open or closed.	Мать сказала, что глаз у меня затек кровью; и он действительно болел -- держал ли я его закрытым или открытым.
I tried both ways.	Я пробовал и так и этак.
Things were quieter in the rifle pit, because all had had water, though strong upon us was the problem of how the next water was to be procured.	В яме теперь стало спокойно, ибо все получили воду, хотя по-прежнему оставалась неразрешимой задача -- как добыть новую.
Coupled with this was the known fact that our ammunition was almost exhausted.	Кроме того, у нас почти истощились боевые припасы.

A thorough overhauling of the wagons by father had resulted in finding five pounds of powder.	Тщательно обыскав все повозки, отец нашел лишь пять фунтов пороху.
A very little more was in the flasks of the men.	Немного больше оставалось в пороховницах бойцов.
I remembered the sundown attack of the night before, and anticipated it this time by crawling to the trench before sunset.	Я вспомнил о нападении накануне при заходе солнца и на этот раз предупредил его и залез в окоп до заката.
I crept into a place alongside of Laban.	Я прикорнул рядом с Лабаном.
He was busy chewing tobacco, and did not notice me.	Он энергично жевал табак и не заметил меня.
For some time I watched him, fearing that when he discovered me he would order me back.	Некоторое время я наблюдал его с опаской, боясь, что если он меня увидит, то отправит назад в яму.
He would take a long squint out between the wagon wheels, chew steadily a while, and then spit carefully into a little depression he had made in the sand.	Он полез для чего-то под колеса повозки, пожевал немного и потом осторожно сплюнул в маленькую ямку, которую сделал себе в песке.
"How's tricks?" I asked finally. It was the way he always addressed me.	-- Как делишки? -- спросил я его наконец.
"Fine," he answered. "Most remarkable fine, Jesse, now that I can chew again.	-- Отлично, -- сказал он. -- Совсем великолепно, Джесс, когда можно пожевать табачку!
My mouth was that dry that I couldn't chew from sun-up to when you brung the water."	Во рту у меня так пересохло, что я не мог жевать от восхода до того, как ты принес воды.
Here a man showed head and shoulders over the top of the little hill to the north-east occupied by the whites.	Над холмом к северо-востоку, занятым белыми, показаласъ голова и плечи.
Laban sighted his rifle on him for a long minute.	Лабан навел винтовку и целился добрую минуту.
Then he shook his head.	Но потом покачал головой.
"Four hundred yards.	-- Полтораста футов.
Nope, I don't risk it.	Нет, не буду рисковать!
I might get him, and then again I mightn't, an' your dad is mighty anxious about the powder."	Я могу попасть, но могу и промахнуться, а твой па лют насчет пороху!
"What do you think our chances are?" I asked, man-fashion, for, after my water exploit, I was feeling very much the man.	-- Как ты думаешь, каковы наши шансы? -спросил я, как взрослый мужчина; после своих подвигов водоноса я чувствовал себя настоящим мужчиной.
Laban seemed to consider carefully for a space ere he replied.	Лабан как будто тщательно обдумывал вопрос, прежде чем ответить мне.
"Jesse, I don't mind tellin' you we're in a damned bad hole.	-- Джесс, должен сказать тебе, что дело наше дрянь!
But we'll get out, oh, we'll get out, you can bet your bottom dollar."	Но мы выпутаемся. Выпутаемся, можешь прозакладывать свой последний доллар!
"Some of us ain't going to get out," I objected.	-- Не все выпутаются, -- возразил я.
"Who, for instance?" he queried.	-- Кто, например? -- спросил он.

"Why, Bill Tyler, and Mrs. Grant, and Silas Dunlap, and all the rest."	-- Да вот Билли Тайлер, миссис Грант, и Сайлес Донлеп, и другие.
"Aw, shucks, Jesse-they're in the ground already.	-- О, вздор, Джесс, ведь они уж в земле!
Don't you know everybody has to bury their dead as they traipse along?	Разве ты не знаешь, что каждому приходится хоронить своих покойников?
They've ben doin' it for thousands of years I reckon, and there's just as many alive as ever they was.	Люди делают это уже много тысяч лет, а число живых не уменьшается.
You see, Jesse, birth and death go hand-in-hand.	Видишь ли, Джесс, рождение и смерть идут рука об руку.
And they're born as fast as they die-faster, I reckon, because they've increased and multiplied.	Люди рождаются так же часто, как умирают, -даже чаще, потому что плодятся и множатся.
Now you, you might a-got killed this afternoon packin' water.	Вот ты, например, мог быть убит нынче ночью, когда ходил за водой.
But you're here, ain't you, a-gassin' with me an' likely to grow up an' be the father of a fine large family in Californy.	А ты здесь, не правда ли? Растабарываешь со мной и, наверное, вырастешь и будешь отцом славного большого семейства в Калифорнии.
They say everything grows large in Californy."	Говорят, в Калифорнии все растет быстро!
This cheerful way of looking at the matter encouraged me to dare sudden expression of a long covetousness.	Этот жизнерадостный взгляд на дела настолько ободрил меня, что я решился высказать мысль, давно тревожившую меня.
"Say, Laban, supposin' you got killed here-"	-- Скажи, Лабан, -- допустим, тебя здесь убьют...
"Who?-me?" he cried.	-- Кого? Меня? -- воскликнул он.
"I'm just sayin' supposin'," I explained.	-- Я говорю -- только предположим, -- объяснил я.
"Oh, all right then.	-- А, вот как!
Go on.	Продолжай!
Supposin' I am killed?"	Предположим, меня убьют...
"Will you give me your scalps?"	-- Отдашь ты мне свои скальпы?
"Your ma'll smack you if she catches you a-wearin' them," he temporized.	-- Твоя ма надает тебе затрещин, если увидит их на тебе, -- отвечал он.
"I don't have to wear them when she's around.	-- Я не буду носить их при ней.
Now if you got killed, Laban, somebody'd have to get them scalps.	Так вот, если тебя убьют, Лабан, кто-нибудь должен же получить эти скальпы?
Why not me?"	-- Почему нет?
"Why not?" he repeated. "That's correct, and why not you?	Это верно; почему бы нет!
All right, Jesse.	Ладно, Джесс!
I like you, and your pa.	Я люблю тебя и твоего па.
The minute I'm killed the scalps is yourn, and the scalpin' knife, too.	Как только меня убьют, скальпы твои, и скальпировальный нож тоже.
And there's Timothy Grant for witness.	Вот Тимоти Грант будет свидетелем.

Did you hear, Timothy?"	Ты слыхал, Тимоти?
Timothy said he had heard, and I lay there speechless in the stifling trench, too overcome by my greatness of good fortune to be able to utter a word of gratitude.	Тимоти подтвердил, что он слышал; и я лежал после этого безмолвно, слишком подавленный величием моих перспектив, чтобы произнести хотя бы слово признательности.
I was rewarded for my foresight in going to the trench.	Предусмотрительность, побудившая меня переползти в окоп, была вознаграждена.
Another general attack was made at sundown, and thousands of shots were fired into us.	На закате последовала новая генеральная атака. и нас осыпали тысячами выстрелов.
Nobody on our side was scratched.	Никто на нашей стороне не получил и царапины.
On the other hand, although we fired barely thirty shots, I saw Laban and Timothy Grant each get an Indian.	С другой стороны, хотя мы выпустили едва ли три десятка выстрелов, я видел, что Лабан и Тимоти Грант уложили каждый по индейцу.
Laban told me that from the first only the Indians had done the shooting.	Лабан сказал мне, что все время стреляют только индейцы.
He was certain that no white had fired a shot.	Он был уверен, что ни один белый не выпустил пули.
All of which sorely puzzled him.	И все это озадачивало его.
The whites neither offered us aid nor attacked us, and all the while were on visiting terms with the Indians who were attacking us.	Белые не подавали нам помощи и не нападали на нас и все время ходили в гости к индейцам, нападавшим на нас.
Next morning found the thirst harsh upon us.	Наутро нас опять стала мучить жажда.
I was out at the first hint of light.	При первом луче рассвета я вылез из ямы.
There had been a heavy dew, and men, women, and children were lapping it up with their tongues from off the wagon-tongues, brake-blocks, and wheel-tyres.	Выпала сильная роса, и мужчины, женщины и дети слизывали ее языком с влажных дышл, с тормозов и с ободьев колес.
There was talk that Laban had returned from a scout just before daylight; that he had crept close to the position of the whites; that they were already up; and that in the light of their campfires he had seen them praying in a large circle.	Рассказывали, что Лабан вернулся с разведки, которую произвел перед самым рассветом; что он дополз до самой позиции белых; что те уже встали и что он видел, как они, образовав большой круг, молились при свете походных костров.
Also he reported from what few words he caught that they were praying about us and what was to be done with us.	Судя по нескольким словам, которые ему удалось расслышать, они молились за нас и о том, что делать с нами.
"May God send them the light then," I heard one of the Demdike sisters say to Abby Foxwell.	-- Да просветит же их Господь в таком случае! -сказала одна из сестер Демдайк Эбби Фоксвиллю.
"And soon," said Abby Foxwell, "for I don't know what we'll do a whole day without water, and our powder is about gone."	-- И скорее бы! -- добавил Эбби Фоксвилль. -Не знаю, что мы будем делать целый день без воды, и порох у нас на исходе.
Nothing happened all morning.	В течение утра ничего особенного не случилось.
Not a shot was fired.	Не раздалось ни единого выстрела.
Only the sun blazed down through the quiet air.	Только солнце безжалостно палило в неподвижном воздухе.

Our thirst grew, and soon the babies were crying and the younger children whimpering and complaining.	Жажда наша усилилась. Грудные младенцы подняли крик, малые дети пищали и хныкали.
At noon Will Hamilton took two large pails and started for the spring.	В полдень Вилль Гамильтон взял два больших ведра и направился к источнику.
But before he could crawl under the wagon Ann Demdike ran and got her arms around him and tried to hold him back.	Не успел он пролезть под повозку, как Энни Демдайк выбежала, схватила его руками и стала тащить назад.
But he talked to her, and kissed her, and went on.	Но он уговорил ее, поцеловал и побежал.
Not a shot was fired, nor was any fired all the time he continued to go out and bring back water.	Не раздалось ни одного выстрела, и не было стрельбы все время, пока он ходил за водой.
"Praise God!" cried old Mrs. Demdike. "It is a sign. They have relented."	-- Слава богу! -- воскликнула старая миссис Демдайк. -- Это хороший знак: они смягчились.
This was the opinion of many of the women.	Таково было мнение многих женщин.
About two o'clock, after we had eaten and felt better, a white man appeared, carrying a white flag.	Около двух часов дня, после того как мы поели и почувствовали себя лучше, появился белый с белым флагом.
Will Hamilton went out and talked to him, came back and talked with father and the rest of our men, and then went out to the stranger again.	Вилль Гамильтон вышел поговорить с ним, вернулся посоветоваться с отцом и прочими мужчинами, и они опять пошли к незнакомцу.
Farther back we could see a man standing and looking on, whom we recognized as Lee.	Немного поодаль стоял и глядел на них человек, в котором мы признали Ли.
With us all was excitement.	Мы все пришли в возбуждение.
The women were so relieved that they were crying and kissing one another, and old Mrs. Demdike and others were hallelujahing and blessing God.	Женщины настолько ободрились духом, что плакали, целовали друг друга, а старая миссис Демдайк и другие возглашали аллилуйю и славили Господа.
The proposal, which our men had accepted, was that we would put ourselves under the flag of truce and be protected from the Indians.	Предложение, принятое нашими бойцами, заключалось в том, чтобы мы отдались под покровительство белого флага и получили защиту от индейцев.
"We had to do it," I heard father tell mother.	-- Нам приходится согласиться на это, -- сказал отец матери.
He was sitting, droop-shouldered and dejected, on a wagon-tongue.	Она сидела на дышле, сжав плечи и опустив голову.
"But what if they intend treachery?" mother asked.	-- А что, если они замышляют предательство? -спросила мать.
He shrugged his shoulders.	Он пожал плечами.
"We've got to take the chance that they don't," he said. "Our ammunition is gone."	-- Будем думать, что нет, -- отвечал он. -- У нас вышли боевые припасы.
Some of our men were unchaining one of our wagons and rolling it out of the way.	Несколько наших мужчин отцепили одну из повозок и выкатили ее.
I ran across to see what was happening.	Я побежал смотреть, что делается.
In came Lee himself, followed by two empty wagons, each driven by one man.	Пришел сам Ли в сопровождении двух мужчин, которые тащили две пустые повозки.

Everybody crowded around Lee.	Все столпились вокруг Ли.
He said that they had had a hard time with the Indians keeping them off of us, and that Major Higbee, with fifty of the Mormon militia, were ready to take us under their charge.	Он сказал, что ему все время было очень трудно удерживать индейцев от нападения на нас и что майор Г айби с пятьюдесятью воинами мормонской милиции готов взять нас под свою охрану.
But what made father and Laban and some of the men suspicious was when Lee said that we must put all our rifles into one of the wagons so as not to arouse the animosity of the Indians.	Но отцу, Лабану и некоторым другим мужчинам показалось подозрительным требование Ли, чтобы мы сложили все наши винтовки в одну из повозок, дабы не возбуждать вражды индейцев.
By so doing we would appear to be the prisoners of the Mormon militia.	Сделав это, мы, мол, будем казаться пленниками мормонской милиции.
Father straightened up and was about to refuse when he glanced to Laban, who replied in an undertone.	Отец выпрямился и уже готов был отказаться, когда увидел Лабана, сказавшего вполголоса:
"They ain't no more use in our hands than in the wagon, seein' as the powder's gone."	-- В наших руках они принесут не больше пользы, чем в повозке: ведь у нас вышел порох.
Two of our wounded men who could not walk were put into the wagons, and along with them were put all the little children.	Двое из наших раненых мужчин, которые не могли идти пешком, были посажены в повозку, и с ними все маленькие дети.
Lee seemed to be picking them out over eight and under eight.	Ли разделил их на две группы -- старше восьми и моложе восьми лет.
Jed and I were large for our age, and we were nine besides; so Lee put us with the older bunch and told us we were to march with the women on foot.	Мы с Джедом были большого роста по нашему возрасту, и кроме того, нам было по девять лет; поэтому Ли поместил нас в старшую группу и объявил, что мы должны идти вместе с женщинами пешком.
When he took our baby from mother and put it in a wagon she started to object.	Когда мы взяли нашего малютку от матери и отдали в повозку, мать начала возражать.
Then I saw her lips draw tightly together, and she gave in.	Потом она плотно сжала губы и согласилась.
She was a gray-eyed, strong-featured, middle-aged woman, large-boned and fairly stout. But the long journey and hardship had told on her, so that she was hollow-cheeked and gaunt, and like all the women in the company she wore an expression of brooding, never-ceasing anxiety.	Это была сероглазая, с энергичными чертами пожилая женщина, довольно полная, но долгие скитания и лишения сказались на ней, так что теперь это было тощее создание со впалыми щеками и с выражением угрюмой тревоги, не сходившим с ее лица, как и у прочих женщин.
It was when Lee described the order of march that Laban came to me.	Когда Ли стал указывать порядок похода, Лабан подошел ко мне.
Lee said that the women and the children that walked should go first in the line, following behind the two wagons.	Ли объявил, что женщины и дети, идущие пешком, должны занимать в линии первое место и идти за второй повозкой.
Then the men, in single file, should follow the women.	За женщинами должны следовать мужчины гуськом.
When Laban heard this he came to me, untied the scalps from his belt, and fastened them to my waist.	Услышав это, Лабан подошел ко мне, отвязал скальпы от своего пояса и привязал к моему.
"But you ain't killed yet," I protested.	-- Но ведь ты еще не убит? -- протестовал я.

"You bet your life I ain't," he answered lightly. "I've just reformed, that's all.	-- Готов побиться об заклад, что нет, -беззаботно отвечал он. -- Я только исправился -вот и все.
This scalp-wearin' is a vain thing and heathen." He stopped a moment as if he had forgotten something, then, as he turned abruptly on his heel to regain the men of our company, he called over his shoulder, "Well, so long, Jesse."	Ношение скальпов -- суета и язычество... -- И он на минуту умолк, словно вспомнил что-то, потом, круто повернувшись на каблуках, чтобы догнать мужчин нашего отряда, крикнул через плечо: -Ну, пока прощай, Джесс!
I was wondering why he should say good-bye when a white man came riding into the corral.	Я ломал себе голову, почему он сказал "прощай", когда в корраль въехал верхом белый.
He said Major Higbee had sent him to tell us to hurry up, because the Indians might attack at any moment.	Он объявил, что майор Гайби послал его поторопить нас, потому что индейцы могут напасть с минуты на минуту.
So the march began, the two wagons first.	И вот процессия двинулась, впереди две повозки.
Lee kept along with the women and walking children.	Ли шел рядом с женщинами и детьми.
Behind us, after waiting until we were a couple of hundred feet in advance, came our men.	За нами, дав нам уйти вперед на несколько сот футов, шли наши мужчины.
As we emerged from the corral we could see the militia just a short distance away.	Выйдя из корраля, мы заметили на небольшом расстоянии милицию.
They were leaning on their rifles and standing in a long line about six feet apart.	Милиционеры опирались на свои винтовки и стояли длинной шеренгой с промежутками футов в шесть.
As we passed them I could not help noticing how solemn-faced they were.	Проходя мимо них, я невольно обратил внимание на торжественное выражение их лиц.
They looked like men at a funeral.	Вид у них был как на похоронах.
So did the women notice this, and some of them began to cry.	Это заметили и женщины; и некоторые из них начали плакать.
I walked right behind my mother.	Я шел сейчас же за своей матерью.
I had chosen this position so that she would not catch-sight of my scalps.	Я выбрал эту позицию для того, чтобы она не видела моих скальпов.
Behind me came the three Demdike sisters, two of them helping the old mother.	За мной выступали три сестры Демдайк, причем две из них помогали старой матери.
I could hear Lee calling all the time to the men who drove the wagons not to go so fast.	Я слышал, как Ли все время кричал людям, сидевшим на козлах повозок, чтобы они не торопились.
A man that one of the Demdike girls said must be Major Higbee sat on a horse watching us go by.	Человек, в котором одна из девушек Демдайк предположила майора Гайби, сидел верхом на коне и смотрел на нас.
Not an Indian was in sight.	Ни одного индейца не видно было поблизости.
By the time our men were just abreast of the militia-I had just looked back to try to see where Jed Dunham was-the thing happened.	Когда наши мужчины поравнялись с милицией -- я обернулся поглядеть, куда девался Джед. Роковое случилось.
I heard Major Higbee cry out in a loud voice,	Майор Гайби громко крикнул:

"Do your duty!"	"Исполняйте ваш долг!"
All the rifles of the militia seemed to go off at once, and our men were falling over and sinking down.	Все винтовки милиции сразу разрядились, и наши мужчины попадали наземь. Второй залп...
All the Demdike women went down at one time.	Все женщины семьи Демдайк упали одновременно.
I turned quickly to see how mother was, and she was down.	Я быстро повернулся посмотреть, что с матерью, -- и она упала.
Right alongside of us, out of the bushes, came hundreds of Indians, all shooting.	Сбоку из кустов высыпали сотни индейцев и начали стрелять.
I saw the two Dunlap sisters start on the run across the sand, and took after them, for whites and Indians were all killing us.	Я видел, как две сестры Донлеп побежали по песку, и кинулся вслед за ними, а белые и индейцы со всех сторон убивали нас.
And as I ran I saw the driver of one of the wagons shooting the two wounded men.	На бегу я заметил, что возница одной из повозок застрелил обоих раненых мужчин.
The horses of the other wagon were plunging andrearing and their driver was trying to hold them. ** * * *	Лошади другой повозки бились и пятились, и возница старался сдержать их.
It was when the little boy that was I was running after the Dunlap girls that blackness came upon him.	Когда маленький мальчик, которым был я, побежал за девушками Донлеп, тьма спустилась на него.
All memory there ceases, for Jesse Fancher there ceased, and, as Jesse Fancher, ceased for ever.	Здесь прекращаются все мои воспоминания, ибо Джесс Фэнчер перестал существовать навсегда.
The form that was Jesse Fancher, the body that was his, being matter and apparitional, like an apparition passed and was not.	Форма, облекавшая Джесса Фэнчера, тело, принадлежавшее ему, как материя, как видение, исчезли и прекратились.
But the imperishable spirit did not cease.	Но нетленный дух не прекратился.
It continued to exist, and, in its next incarnation, became the residing spirit of that apparitional body known as Darrell Standing's which soon is to be taken out and hanged and sent into the nothingness whither all apparitions go.	Он продолжал существовать и в своем новом воплощении сделался душой бренного тела, известного под именем Дэрреля Стэндинга, которого в скором времени выведут и повесят, отправят в небытие, где исчезают все видения.
There is a lifer here in Folsom, Matthew Davies, of old pioneer stock, who is trusty of the scaffold and execution chamber.	Здесь, в Фольсоме, есть вечник Мэтью Дэвис. Он состоит доверенным при эшафоте и камере пыток.
He is an old man, and his folks crossed the plains in the early days.	Он старик, и его предки скитались по равнине в давно прошедшие времена.
I have talked with him, and he has verified the massacre in which Jesse Fancher was killed.	Я имел случай говорить с ним, и он подтвердил, что было побоище, в котором был убит Джесс Фэнчер.
When this old lifer was a child there was much talk in his family of the Mountain Meadows Massacre.	Когда этот арестант был ребенком, в его семье очень много говорили о резне на Горных Лугах.
The children in the wagons, he said, were saved, because they were too young to tell tales.	Дети, находившиеся в повозке, рассказывал он, спаслись, потому что были слишком малы и не могли донести.

All of which I submit.	Все это я предлагаю вашему вниманию.
Never, in my life of Darrell Standing, have I read a line or heard a word spoken of the Fancher Company that perished at Mountain Meadows.	В своей жизни Дэрреля Стэндинга я никогда не читал ни строчки и не слыхал ни слова об отряде Фэнчера, погибшем на Горных Лугах.
Yet, in the jacket in San Quentin prison, all this knowledge came to me.	Между тем в смирительной рубашке тюрьмы СанКвэнтина я все это узнал.
I could not create this knowledge out of nothing, any more than could I create dynamite out of nothing.	Я не мог создать этого из ничего, как не мог создать из ничего динамита.
This knowledge and these facts I have related have but one explanation.	Знание этих фактов можно объяснить только одним.
They are out of the spirit content of me-the spirit that, unlike matter, does not perish.	Они взяты из духовного содержания моего "я" -из духа, который, в отличие от материи, не погибает.
In closing this chapter I must state that Matthew Davies also told me that some years after the massacre Lee was taken by United States Government officials to the Mountain Meadows and there executed on the site of our old corral.	Заканчивая эту главу, я должен добавить, что Мэтью Дэвис рассказывал мне также, что через несколько лет после побоища чиновники правительства Соединенных Штатов отвезли Ли на Г орные Луга и здесь казнили на месте нашего корраля.
CHAPTER XIV	ГЛАВА XIV
When, at the conclusion of my first ten days' term in the jacket, I was brought back to consciousness by Doctor Jackson's thumb pressing open an eyelid, I opened both eyes and smiled up into the face of Warden Atherton.	Когда по истечении первых десяти дней пребывания в смирительной рубашке доктор Джексон привел меня в чувство, надавив большим пальцем руки мое веко, я раскрыл оба глаза и усмехнулся прямо в физиономию смотрителю Этертону.
"Too cussed to live and too mean to die," was his comment.	-- Слишком гнусен для жизни и слишком подл, чтобы умереть! -- изрек он.
"The ten days are up, Warden," I whispered.	-- Десять дней прошли, смотритель, -- прошептал я.
"Well, we're going to unlace you," he growled.	-- Что ж, мы развяжем тебя, -- прорычал он.
"It is not that," I said. "You observed my smile.	-- Не в этом дело, -- продолжал я. -- Вы видели мою улыбку?
You remember we had a little wager.	Вы помните, мы с вами побились о небольшой заклад?
Don't bother to unlace me first.	Не спешите развязывать меня.
Just give the Bull Durham and cigarette papers to Morrell and Oppenheimer.	Дайте только немного табаку и папиросной бумаги Моррелю и Оппенгеймеру.
And for full measure here's another smile."	А вот вам и новая улыбка от полноты моей души!
"Oh, I know your kind, Standing," the Warden lectured. "But it won't get you anything.	-- О, я знаю, какой ты породы, Стэндинг! -отвечал смотритель. -- Но это тебе не поможет.
If I don't break you, you'll break all strait-jacket records."	Если я не побью тебя, так ты побьешь... все рекорды лежания в пеленках!

"He's broken them already," Doctor Jackson said. "Who ever heard of a man smiling after ten days of it?"	-- Он уже побил их, -- вставил доктор Джексон. -- Слыханное ли дело, чтобы человек улыбался после десяти суток смирительной куртки?
"Well and bluff," Warden Atherton answered. "Unlace him, Hutchins."	-- Ну ладно, будет! -- решил смотритель Этертон. -- Развяжи его, Гетчинс.
"Why such haste?" I queried, in a whisper, of course, for so low had life ebbed in me that it required all the little strength I possessed and all the will of me to be able to whisper even. "Why such haste?	-- К чему такая спешка? -- спросил я, разумеется, шепотом; так мало жизни осталось во мне, что даже для этого шепота мне пришлось собрать все свои слабые силы. -- Зачем торопиться?
I don't have to catch a train, and I am so confounded comfortable as I am that I prefer not to be disturbed."	Я не спешу к поезду, и мне так чертовски удобно, что я предпочитаю, чтобы меня не тревожили.
But unlace me they did, rolling me out of the fetid jacket and upon the floor, an inert, helpless thing.	Но они все-таки развязали меня, выкатили из вонючей куртки и оставили на полу инертной, беспомощной массой.
"No wonder he was comfortable," said Captain Jamie. "He didn't feel anything.	-- Не удивительно, что ему удобно! -- воскликнул капитан Джэми. -- Он ничего не чувствовал.
He's paralysed."	Ведь у него паралич!
"Paralysed your grandmother," sneered the Warden. "Get him up on his feat and you'll see him stand."	-- Паралич твоей бабушке! -- зарычал смотритель. -- Поставь его на ноги -- и увидишь, он будет стоять!
Hutchins and the doctor dragged me to my feet.	Гетчинс и доктор вздыбили меня.
"Now let go!" the Warden commanded.	-- Теперь отпустите! -- скомандовал смотритель.
Not all at once could life return into the body that had been practically dead for ten days, and as a result, with no power as yet over my flesh, I gave at the knees, crumpled, pitched sidewise, and gashed my forehead against the wall.	В тело, умиравшее на десять суток, жизнь не могла вернуться сразу; у меня подкосились колени, я зашатался и треснулся с размаху лбом о стену.
"You see," said Captain Jamie.	-- Видите! -- произнес капитан Джэми.
"Good acting," retorted the Warden. "That man's got nerve to do anything."	-- Актерство! -- возразил смотритель. -- От такого субъекта можно ждать какой угодно выходки!
"You're right, Warden," I whispered from the floor. "I did it on purpose.	-- Вы правы, смотритель, -- прошептал я с пола. -- Я это сделал нарочно.
It was a stage fall.	Это было "актерское" падение.
Lift me up again, and I'll repeat it.	Поднимите меня, и я повторю.
I promise you lots of fun."	Обещаю вам великую потеху!
I shall not dwell upon the agony of returning circulation.	Не стану описывать мучений, причиняемых возобновленным кровообращением после куртки.
It was to become an old story with me, and it bore its share in cutting the lines in my face that I shall carry to the scaffold.	Мне это стало в привычку; но борозды, проведенные на моем лице этими муками, я унесу с собой на эшафот.
When they finally left me I lay for the rest of the day stupid and half-comatose.	Меня наконец оставили в покое, и я пролежал остальную часть дня в полустолбняке.

There is such a thing as anaesthesia of pain, engendered by pain too exquisite to be borne.	Есть такая вещь как анестезия, вызванная болью, слишком чудовищною, чтобы ее можно было сносить.
And I have known that anaesthesia.	Мне суждено было познать такую анестезию!
By evening I was able to crawl about my cell, but not yet could I stand up.	К вечеру я мог уже ползать по своей камере, но еще не в силах был встать на ноги.
I drank much water, and cleansed myself as well as I could; but not until next day could I bring myself to eat, and then only by deliberate force of my will.	Я выпил много воды; но только на следующий день я мог заставить себя поесть, и то исключительным напряжением воли.
The program me, as given me by Warden Atherton, was that I was to rest up and recuperate for a few days, and then, if in the meantime I had not confessed to the hiding-place of the dynamite, I should be given another ten days in the jacket.	Программа, начертанная для меня смотрителем Этертоном, заключалась в том, что мне дадут отдохнуть и восстановить силы в течение нескольких дней, а затем, если я не признаюсь, где спрятан динамит, опять зашнуруют на десять суток в"пеленки".
"Sorry to cause you so much trouble, Warden," I had said in reply. "It's a pity I don't die in the jacket and so put you out of your misery."	-- Мне жаль, что я причиняю вам столько беспокойства, смотритель, -- ответил я ему. -Жаль, что я не умер в куртке и тем самым не избавил вас от хлопот.
At this time I doubt that I weighed an ounce over ninety pounds.	Не думаю, чтобы в ту пору я весил хоть унцией больше девяноста фунтов.
Yet, two years before, when the doors of San Quentin first closed on me, I had weighed one hundred and sixty-five pounds.	Между тем за два года до этого, когда ворота Сан-Квэнтина впервые захлопнулись за мною, я весил сто шестьдесят пять фунтов.
It seems incredible that there was another ounce I could part with and still live.	Казалось невероятным, чтобы я мог потерять еще одну унцию весу -- и остаться в живых!
Yet in the months that followed, ounce by ounce I was reduced until I know I must have weighed nearer eighty than ninety pounds.	А между тем в последовавшие месяцы я терял в весе унцию за унцией, так что вес мой стал ближе к восьмидесяти фунтам, чем к девяноста.
I do know, after I managed my escape from solitary and struck the guard Thurston on the nose, that before they took me to San Rafael for trial, while I was being cleaned and shaved I weighed eighty-nine pounds.	Я знаю, что когда мне впоследствии удалось вырваться из одиночки и трахнуть по носу сторожа Серстона, я весил восемьдесят фунтов; это было перед тем, как меня отвели в СанРафаэль на суд, предварительно почистив и выбрив.
There are those who wonder how men grow hard.	Некоторые удивляются, как люди могут ожесточаться душою.
Warden Atherton was a hard man.	Смотритель Этертон был жестокий человек.
He made me hard, and my very hardness reacted on him and made him harder.	Он ожесточал меня, а мое ожесточение действовало на него и ожесточало его еще больше.
And yet he never succeeded in killing me.	И все же ему не удалось умертвить меня.
It required the state law of California, a hanging judge, and an unpardoning governor to send me to the scaffold for striking a prison guard with my fist.	Понадобились законы штата Калифорнии, судья-вешатель и беспощадный губернатор, чтобы послать меня на виселицу за то, что я ударил кулаком тюремного сторожа.

I shall always contend that that guard had a nose most easily bleedable.	Я не перестану утверждать, что у этого сторожа просто невероятно кровоточащий нос.
I was a bat-eyed, tottery skeleton at the time.	Я в ту пору был полуслепой, шатающийся скелет.
I sometimes wonder if his nose really did bleed.	Иногда я даже сомневаюсь, действительно ли у него потекла кровь из носу.
Of course he swore it did, on the witness stand.	Он-то, разумеется, клялся в этом у судейского стола.
But I have known prison guards take oath to worse perjuries than that.	Но я знаю, что тюремные сторожа способны на гораздо более серьезные лжесвидетельства.
Ed Morrell was eager to know if I had succeeded with the experiment; but when he attempted to talk with me he was shut up by Smith, the guard who happened to be on duty in solitary.	Эду Моррелю не терпелось узнать, удался ли мне опыт; но когда он попытался заговорить со мной, его остановил Смит -- сторож, случайно оказавшийся на дежурстве при одиночках.
"That's all right, Ed," I rapped to him. "You and Jake keep quiet, and I'll tell you about it.	-- Все в порядке, Эд, -- простучал я ему. -- Вы с Джеком не шевелитесь, я вам все расскажу.
Smith can't prevent you from listening, and he can't prevent me from talking.	Смит не может помешать вам слушать, а мне говорить.
They have done their worst, and I am still here."	Они сделали худшее, на что только были способны, а я все еще жив!
"Cut that out, Standing!" Smith bellowed at me from the corridor on which all the cells opened.	-- Замолчи, Стэндинг, -- проревел мне Смит из коридора, в который выходили все камеры.
Smith was a peculiarly saturnine individual, by far the most cruel and vindictive of our guards.	Смит был необычайно мрачный субъект, едва ли не самый жестокий и мстительный из всех наших сторожей.
We used to canvass whether his wife bullied him or whether he had chronic indigestion.	Мы часто занимались тем, что строили догадки: жена ли его пилит, или он страдает хроническим несварением желудка?
I continued rapping with my knuckles, and he came to the wicket to glare in at me.	Я продолжал выстукивать костяшками пальцев, и он наклонился к окошечку -- посмотреть, что я делаю.
"I told you to out that out," he snarled.	-- Я сказал тебе, чтобы ты прекратил эту музыку! -- зарычал он.
"Sorry," I said suavely. "But I have a sort of premonition that I shall go right on rapping.	-- Мне очень жаль, -- ласково ответил я. -- Но у меня род предчувствия, что я именно должен продолжать стук.
And-er-excuse me for asking a personal question-what are you going to do about it?"	И... кхе... прости мне вопрос личного характера: что ты намерен предпринять в отношении меня?
"I'll-" he began explosively, proving, by his inability to conclude the remark, that he thought in henids.	-- Я... -- запальчиво начал он, но так и не докончил фразы, не зная, что сказать.
"Yes?" I encouraged. "Just what, pray?"	-- Ну? -- поощрял я его. -- Что именно, скажи!
"I'll have the Warden here," he said lamely.	-- Я позову сюда смотрителя, -- нерешительно проговорил он.
"Do, please.	-- Позови, сделай милость.

A most charming gentleman, to be sure.	Обворожительнейший джентльмен, что и говорить!
A shining example of the refining influences that are creeping into our prisons.	Блестящий пример облагораживающего влияния наших тюрем!
Bring him to me at once.	Приведи же его скорей.
I wish to report you to him."	Я хочу донести ему на тебя.
"Me?"	-- На меня?
"Yes, just precisely you," I continued. "You persist, in a rude and boorish manner, in interrupting my conversation with the other guests in this hostelry."	-- Да, именно на тебя, -- продолжал я. -- Ты самым грубым образом, по своему мужицкому невежеству, мешаешь мне беседовать с другими гостями этого странноприимного дома.
And Warden Atherton came.	И смотритель Этертон явился.
The door was unlocked, and he blustered into my cell.	Двери отперли, и он ураганом влетел в мою камеру.
But oh, I was so safe!	Но я ведь был в безопасности!
He had done his worst.	Худшее он уже сделал.
I was beyond his power.	Я был вне его власти,
"I'll shut off your grub," he threatened.	-- Я прекращу тебе паек! -- пригрозил он.
"As you please," I answered. "I'm used to it.	-- Сколько угодно, -- отвечал я. -- Я привык к этому.
I haven't eaten for ten days, and, do you know, trying to begin to eat again is a confounded nuisance.	Я не ел вот уже десять дней, и знаете, опять начинать есть -- очень нудное дело!
"Oh, ho, you're threatening me, are you?	-- Ого, уже ты начинаешь грозить мне, а?
A hunger strike, eh?"	Голодовка, а?
"Pardon me," I said, my voice sulky with politeness. "The proposition was yours, not mine.	-- Извините, -- с угрюмой вежливостью проговорил я. -- Предположение сделано вами, а не мною.
Do try and be logical on occasion.	Попробуйте, будьте хоть раз последовательны!
I trust you will believe me when I tell you that your illogic is far more painful for me to endure than all your tortures."	Надеюсь, вы поверите, если я скажу вам, что мне труднее сносить вашу непоследовательность, чем все ваши пытки.
"Are you going to stop your knuckle-talking?" he demanded.	-- Ты перестанешь перестукиваться? -- спросил он.
"No; forgive me for vexing you-for I feel so strong a compulsion to talk with my knuckles that-"	-- Нет, простите, что огорчаю вас, но у меня так велика потребность перестукиваться, что...
"For two cents I'll put you back in the jacket," he broke in.	-- Я сейчас же опять затяну тебя в куртку! -оборвал он меня.
"Do, please.	-- Сделайте одолжение!
I dote on the jacket. I am the jacket baby.	Я влюблен в куртку!
I get fat in the jacket.	Я жирею в куртке!

Look at that arm." I pulled up my sleeve and showed a biceps so attenuated that when I flexed it it had the appearance of a string. "A real blacksmith's biceps, eh, Warden?	Посмотрите на эту руку! -- я засучил рукав и показал ему мышцу такую исхудавшую, что когда я напряг мускул, получилось что-то вроде шнурка. -- Бицепс дюжего кузнеца, не правда ли, смотритель?
Cast your eyes on my swelling chest. Sandow had better look out for his laurels.	Посмотрите на мою могучую грудь!
And my abdomen-why, man, I am growing so stout that my case will be a scandal of prison overfeeding.	А мой живот -- да ведь я так растолстел, что вас привлекут к суду за перекармливание арестантов!
Watch out, Warden, or you'll have the taxpayers after you."	Будьте начеку, смотритель, не то налогоплательщики возьмутся за вас!
"Are you going to stop knuckle-talk?" he roared.	-- Ты перестанешь перестукиваться? -- заревел он.
"No, thanking you for your kind solicitude.	-- Нет, благодарю за ваше милое участие!
On mature deliberation I have decided that I shall keep on knuckle-talking."	По зрелом размышлении я решил, что буду продолжать перестукиваться!
He stared at me speechlessly for a moment, and then, out of sheer impotency, turned to go.	С минуту он смотрел на меня, не находя слов, и, сознав свое полное бессилие, повернулся, чтобы уйти.
"One question, please."	-- Один вопрос!
"What is it?" he demanded over his shoulder.	-- Какой? -- бросил он через плечо.
"What are you going to do about it?"	-- Что вы предполагаете сделать теперь?
From the choleric exhibition he gave there and then it has been an unceasing wonder with me to this day that he has not long since died of apoplexy.	На него напал такой припадок бешенства, что я до сих пор дивлюсь: как он не скончался от апоплексии?
Hour by hour, after the warden's discomfited departure, I rapped on and on the tale of my adventures.	После того, как смотритель ушел с позором, я час за часом выстукивал повесть своих приключений.
Not until that night, when Pie-Face Jones came on duty and proceeded to steal his customary naps, were Morrell and Oppenheimer able to do any talking.	Но Моррель и Оппенгеймер получили возможность ответить мне только вечером, когда на дежурство пришел Пестролицый Джонс, по обычаю своему тотчас же задремавший.
"Pipe dreams," Oppenheimer rapped his verdict.	-- Сны! -- простучал Оппенгеймер свое мнение.
Yes, was my thought; our experiences are the stuff of our dreams.	"Да, -- подумал я, -- наши переживания действительно составляют материал наших снов".
"When I was a night messenger I hit the hop once," Oppenheimer continued. "And I want to tell you you haven't anything on me when it came to seeing things.	-- В бытность ночным посыльным я однажды напился, -- продолжал Оппенгеймер. -- И должен сказать; тебе не угнаться за мной по части снов!
I guess that is what all the novel-writers do-hit the hop so as to throw their imagination into the high gear."	Я полагаю, так и поступают все романисты -они напиваются, чтобы подстегнуть свое воображение.

But Ed Morrell, who had travelled the same road as I, although with different results, believed my tale.	Но Эд Моррель, странствовавший по тем же дорогам, что и я, хотя и с иными результатами, поверил мне.
He said that when his body died in the jacket, and he himself went forth from prison, he was never anybody but Ed Morrell.	Он сказал мне, что когда его тело умирало в куртке и он вырывался из тюрьмы, то всегда оставался тем же Эдом Моррелем.
He never experienced previous existences.	Он никогда не переживал п р е ж н и х своих существований.
When his spirit wandered free, it wandered always in the present.	Когда его дух странствовал на воле, он всегда делал это в н а с т о я щ е м.
As he told us, just as he was able to leave his body and gaze upon it lying in the jacket on the cell floor, so could he leave the prison, and, in the present, revisit San Francisco and see what was occurring.	Он нам рассказал, что, как только он оказывался в состоянии покинуть свое тело и увидеть его "со стороны", лежащим в смирительной рубашке на полу камеры, он мог покидать тюрьму, отправляться в нынешний Сан-Франциско и видеть, что там делается.
In this manner he had visited his mother twice, both times finding her asleep.	Таким родом он дважды навестил свою мать и оба раза заставал ее спящей.
In this spirit-roving he said he had no power over material things.	В этих духовных скитаниях, говорил Эд, он не имел власти над материальными предметами.
He could not open or close a door, move any object, make a noise, nor manifest his presence.	Он не мог, например, отворить или затворить дверь, сдвинуть какой-нибудь предмет, произвести шум или чем-нибудь проявить свое присутствие.
On the other hand, material things had no power over him.	С другой стороны, материальные вещи не имели власти над ним.
Walls and doors were not obstacles.	Стены и двери не служили для него препятствием.
The entity, or the real thing that was he, was thought, spirit.	Реальной, действительной его сущностью был, как он думает, дух.
"The grocery store on the corner, half a block from where mother lived, changed hands," he told us. "I knew it by the different sign over the place.	-- В бакалейной лавке на углу, около дома матери, переменились хозяева, -- рассказывал он нам. -Я это узнал по новой вывеске.
I had to wait six months after that before I could write my first letter, but when I did I asked mother about it.	После этого мне пришлось ждать шесть месяцев, пока я мог написать свое первое письмо; но первым делом я спросил мать об этой лавке.
And she said yes, it had changed."	И она ответила: да, хозяева другие!..
"Did you read that grocery sign?" Jake Oppenheimer asked.	-- Ты читал эту вывеску? -- спросил Джек Оппенгеймер.
"Sure thing I did," was Morrell's response. "Or how could I have known it?"	-- Разумеется, читал, -- отвечал Моррель, -иначе как бы я узнал это?..
"All right," rapped Oppenheimer the unbelieving. "You can prove it easy.	-- Отлично, -- продолжил неверующий Оппенгеймер. -- Ты легко можешь доказать нам!

Some time, when they shift some decent guards on us that will give us a peep at a newspaper, you get yourself thrown into the jacket, climb out of your body, and sashay down to little old 'Frisco.	Когда-нибудь, когда нам пришлют приличного сторожа, который даст нам посмотреть газету, ты устрой так, чтобы тебя запеленали в куртку, вылезь из своего тела и катай в старый Фриско!
Slide up to Third and Market just about two or three a.m. when they are running the morning papers off the press.	Проберись на угол Третьей и Базарной улиц часа в два-три ночи, когда выпускают утренние газеты из машины.
Read the latest news.	Прочти последние новости.
Then make a swift sneak for San Quentin, get here before the newspaper tug crosses the bay, and tell me what you read.	Потом улепетывай обратно в Сан-Квэнтин, вернись раньше, чем пароходик с газетами переплывет залив, и расскажи мне, что ты прочел.
Then we'll wait and get a morning paper, when it comes in, from a guard.	Утром мы попросим у сторожа газету.
Then, if what you told me is in that paper, I am with you to a fare-you-well."	И если в газете окажется то, что ты мне здесь расскажешь, -- ну, тогда я готов тебе поверить!
It was a good test.	Это была дельная проверка.
I could not but agree with Oppenheimer that such a proof would be absolute.	Я не мог не согласиться с Оппенгеймером, что такое доказательство будет абсолютно убедительным.
Morrell said he would take it up some time, but that he disliked to such an extent the process of leaving his body that he would not make the attempt until such time that his suffering in the jacket became too extreme to be borne.	Моррель ответил, что он готов все это проделать, но он так не любит процедуры оставления своего тела, что сделает это, лишь когда мучения в куртке станут слишком невыносимы.
"That is the way with all of them-won't come across with the goods," was Oppenheimer's criticism. "My mother believed in spirits.	-- Так они все увиливают, когда дело идет начистоту! -- саркастически заметил Оппенгеймер. -- Моя мать верила в духов.
When I was a kid she was always seeing them and talking with them and getting advice from them.	Когда я был малым ребенком, она постоянно видела их, беседовала с ними, получала от них советы.
But she never come across with any goods from them.	Но настоящего толку она никогда не могла от них добиться.
The spirits couldn't tell her where the old man could nail a job or find a gold-mine or mark an eight-spot in Chinese lottery.	Духи не могли сказать ей, где бы старику разжиться работишкой, или как найти золотую россыпь, или угадать выигрышный номер в китайской лотерее.
Not on your life.	Ни за какие коврижки.
The bunk they told her was that the old man's uncle had had a goitre, or that the old man's grandfather had died of galloping consumption, or that we were going to move house inside four months, which last was dead easy, seeing as we moved on an average of six times a year."	А говорили они ей про то, что у старикова дяди был, мол, зоб, что дедушка его скончался от скоротечной чахотки или что мы переберемся на другую квартиру этак через четыре месяца -предсказать это было чертовски легко, потому что мы меняли квартиру по меньшей мере шесть раз в год!

I think, had Oppenheimer had the opportunity for thorough education, he would have made a Marinetti or a Haeckel.	Я думаю, что, если бы Оппенгеймеру дать правильное образование, из него вышел бы второй Маринетти или Геккель.
He was an earth-man in his devotion to the irrefragable fact, and his logic was admirable though frosty.	Он крепко держался за неопровержимые факты, и логика его была несокрушима, хотя и несколько холодна.
"You've got to show me," was the ground rule by which he considered all things.	"Ты п о к а ж и мне" -- такова была основная точка зрения, с которой он рассматривал вещи.
He lacked the slightest iota of faith.	Веры у него не было ни на грош.
This was what Morrell had pointed out.	На это и указывал Моррель.
Lack of faith had prevented Oppenheimer from succeeding in achieving the little death in the jacket.	Неверие и мешало Оппенгеймеру добиться успеха с "малой" смертью в "пеленках".
You will see, my reader, that it was not all hopelessly bad in solitary.	Как видите, читатель, не все было безнадежно плохо в одиночном заключении!
Given three minds such as ours, there was much with which to while away the time.	При наличии таких трех умов, как наши, было чем занять время.
It might well be that we kept one another from insanity, although I must admit that Oppenheimer rotted five years in solitary entirely by himself, ere Morrell joined him, and yet had remained sane.	Возможно, что мы спасли таким образом друг друга от сумасшествия, хотя нужно заметить, что Оппенгеймер гнил в одиночке пять лет совершенно один, пока к нему присоединился Моррель, и все же сохранил здравый рассудок.
On the other hand, do not make the mistake of thinking that life in solitary was one wild orgy of blithe communion and exhilarating psychological research.	С другой стороны, не впадайте в противоположную ошибку -- не вообразите, будто наша жизнь в одиночке была необузданной оргией блаженных и радостных психологических изысканий...
We had much and terrible pain.	Мы терпели разнообразные, частые и страшные муки.
Our guards were brutes-your hang-dogs, citizen. Our surroundings were vile.	Наши сторожа -- ваши палачи, гражданин, -были настоящие звери.
Our food was filthy, monotonous, innutritious.	Еду нам подавали гнилую, однообразную, непитательную.
Only men, by force of will, could live on so unbalanced a ration.	Только люди с большой силой воли могли жить на таком скудном пайке!
I know that our prize cattle, pigs, and sheep on the University Demonstration Farm at Davis would have faded away and died had they received no more scientifically balanced a ration than what we received.	Я знаю, что наши премированные коровы, свиньи и овцы на показательной университетской ферме в Дэвисе зачахли бы и издохли, получай они такой, плохо в научном смысле рассчитанный, паек, как мы.
We had no books to read.	Книг нам не давали.
Our very knuckle-talk was a violation of the rules.	Даже наши беседы посредством перестукивания были нарушением правил.
The world, so far as we were concerned, practically did not exist.	Внешний мир, по крайней мере для нас, не существовал.
It was more a ghost-world.	Это скорее был мир привидений.

Oppenheimer, for instance, had never seen an automobile or a motor-cycle.	Оппенгеймер, например, ни разу в жизни не видел автомобиля или мотоцикла.
News did occasionally filter in-but such dim, long-after-the-event, unreal news.	Новости лишь случайно просачивались к нам -- в виде туманных, страшно устарелых, ненастоящих каких-то вестей.
Oppenheimer told me he had not learned of the Russo-Japanese war until two years after it was over.	Оппенгеймер рассказывал мне, что о русско-японской войне он узнал лишь через два года после того, как она окончилась!
We were the buried alive, the living dead.	Мы были погребенными заживо, живыми трупами!
Solitary was our tomb, in which, on occasion, we talked with our knuckles like spirits rapping at a s?ance.	Одиночка была нашей могилой, в которой, при случае мы переговаривались стуками, как духи, выстукивающие на спиритических сеансах.
News?	Новости?
Such little things were news to us. A change of bakers-we could tell it by our bread.	Вот какие пустяки составляли наши новости: сменили пекарей -- это было видно по изменившемуся качеству хлеба.
What made Pie-face Jones lay off a week?	Почему Пестролицый Джонс отсутствовал неделю?
Was it vacation or sickness?	Болел или получил отпуск?
Why was Wilson, on the night shift for only ten days, transferred elsewhere?	Почему Вильсона, продежурившего всего десять ночей, перевели в другое место?
Where did Smith get that black eye?	Откуда взялся у Смита синяк под глазом?
We would speculate for a week over so trivial a thing as the last.	Над пустяками вроде этого мы способны были ломать себе голову целыми неделями!..
Some convict given a month in solitary was an event.	Заключение каторжника в одиночку на месяц было уже крупным событием.
And yet we could learn nothing from such transient and ofttimes stupid Dantes who would remain in our inferno too short a time to learn knuckle-talk ere they went forth again into the bright wide world of the living.	Но от таких мимолетных и чаще всего глупых Данте, слишком мало гостивших в нашем аду, чтобы научиться перестукиванию, мы ничего не могли узнать за короткий срок, по истечении которого они опять уходили на вольный белый свет.
Still, again, all was not so trivial in our abode of shadows.	Впрочем, не все было однообразно-пошло в нашей юдоли теней.
As example, I taught Oppenheimer to play chess.	Я, например, научил Оппенгеймера играть в шахматы.

Consider how tremendous such an achievement is-to teach a man, thirteen cells away, by means of knuckle-raps; to teach him to visualize a chessboard, to visualize all the pieces, pawns and positions, to know the various manners of moving; and to teach him it all so thoroughly that he and I, by pure visualization, were in the end able to play entire games of chess in our minds.	Подумайте, какой это колоссальный подвиг -научить человека, отдаленного от вас тринадцатью камерами, при помощи перестукиваний костяшками пальцев, учить его видеть мысленно перед собой шахматную доску, воссоздавать зрительный образ всех пешек, фигур и позиций, заучивать разные приемы движения фигур; и довести эту выучку до такого совершенства, что в конце концов мы с ним могли в уме разыгрывать целые партии в шахматы.
In the end, did I say?	В к о н ц е к о н ц о в, сказал я.
Another tribute to the magnificence of Oppenheimer's mind: in the end he became my master at the game-he who had never seen a chessman in his life.	Вот лишний пример даровитости Оппенгеймера: в конце концов он стал меня обыгрывать -- это человек-то, ни разу в жизни не видевший глазами шахмат!
What image of a bishop, for instance, could possibly form in his mind when I rapped our code-sign for bishop?	Какой зрительный образ мог, например, возникать в его уме, когда я выстукивал ему слово "слон"?
In vain and often I asked him this very question.	Я многократно и тщетно задавал ему этот вопрос.
In vain he tried to describe in words that mental image of something he had never seen but which nevertheless he was able to handle in such masterly fashion as to bring confusion upon me countless times in the course of play.	Так же тщетно пытался он описать словами мысленный образ чего-то, чего он никогда не видел, но чем он все же умел оперировать так мастерски, что бесчисленное число раз ставил меня в тупик во время игры.
I can only contemplate such exhibitions of will and spirit and conclude, as I so often conclude, that precisely there resides reality.	Я могу только констатировать подобные проявления ума и воли и заключить, как я не раз заключал, что в них-то и таится реальное.
The spirit only is real.	Только дух реален.
The flesh is phantasmagoria and apparitional.	Плоть -- фантасмагория, видение.
I ask you how-I repeat, I ask you how matter or flesh in any form can play chess on an imaginary board with imaginary pieces, across a vacuum of thirteen cell spanned only with knuckle-taps?	Я спрашиваю вас: каким образом материя, или плоть, в какой бы то ни было форме может играть в шахматы на воображаемой доске воображаемыми фигурами, через пространство в тринадцать тюремных ка мер, заполняемое только стуками?
CHAPTER XV	ГЛАВА XV
I was once Adam Strang, an Englishman.	Некогда я был Адамом Стрэнгом, англичанином.
The period of my living, as near as I can guess it, was somewhere between 1550 and 1650, and I lived to a ripe old age, as you shall see.	Период этой моей жизни, насколько я могу сообразить, приходится на промежуток 1550-1650 годов, и я, как вы увидите, дожил до почтенной старости.
It has been a great regret to me, ever since Ed Morrell taught me the way of the little death, that I had not been a more thorough student of history.	С той поры как Эд Моррель научил меня искусству умирать "малой" смертью, я всегда сильно жалел, что так плохо знаю историю.
I should have been able to identity and place much that is obscure to me.	Иначе я в состоянии был бы определить точнее многое, что остается для меня темным.

As it is, I am compelled to grope and guess my way to times and places of my earlier existences.	Теперь мне приходится ощупью разбираться во временах и местах моих прежних существований.
A peculiar thing about my Adam Strang existence is that I recollect so little of the first thirty years of it.	Особенность моего существования в образе Адама Стрэнга составляет то, что я мало что помню о первых тридцати годах моей жизни.
Many times, in the jacket, has Adam Strang recrudesced, but always he springs into being full-statured, heavy-thewed, a full thirty years of age.	Много раз во время моего лежания в смирительной рубашке воскресал Адам Стрэнг, но всегда рослым, мускулистым тридцатилетним мужчиной.
I, Adam Strang, invariably assume my consciousness on a group of low, sandy islands somewhere under the equator in what must be the western Pacific Ocean.	Я, Адам Стрэнг, неизменно начинаю себя сознавать на группе низких песчаных островов где-то под экватором -- должно быть, в западной части Тихого океана.
I am always at home there, and seem to have been there some time.	Здесь я всегда чувствую себя как дома -вероятно, жил там довольно долгое время.
There are thousands of people on these islands, although I am the only white man.	На этих островах живут тысячи людей, хотя я среди них единственный белый.
The natives are a magnificent breed, big-muscled, broad-shouldered, tall.	Туземцы здесь превосходной человеческой породы, мускулистые, широкоплечие, рослые.
A six-foot man is a commonplace.	Шестифутовый человек среди них -обыкновенное явление.
The king, Raa Kook, is at least six inches above six feet, and though he would weigh fully three hundred pounds, is so equitably proportioned that one could not call him fat.	Их царь Раа Кук на добрых шесть дюймов превышает шесть футов, и, хотя весит он не менее трехсот фунтов, он так пропорционально сложен, что его нельзя назвать тучным.
Many of his chiefs are as large, while the women are not much smaller than the men.	Многие из его вождей столь же крупного роста, а женщины немногим меньше мужчин.
There are numerous islands in the group, over all of which Raa Kook is king, although the cluster of islands to the south is restive and occasionally in revolt.	В этой группе множество островов, и над всеми царит Раа Кук, хотя группа островов на юге иногда поднимает восстания.
These natives with whom I live are Polynesian, I know, because their hair is straight and black.	Туземцы, с которыми я живу, -- полинезийцы, и это я знаю, потому что у них прямые и длинные волосы.
Their skin is a sun-warm golden-brown.	Кожа у них золотисто-коричневая.
Their speech, which I speak uncommonly easy, is round and rich and musical, possessing a paucity of consonants, being composed principally of vowels.	Язык, на котором я говорю с необычайной легкостью, музыкален и плавен, в нем мало согласных и много гласных.
They love flowers, music, dancing, and games, and are childishly simple and happy in their amusements, though cruelly savage in their angers and wars.	Они любят цветы, музыку, пляски и игры и детски бесхитростны и веселы в своих забавах, хотя страшно жестоки в гневе и войнах.
I, Adam Strang, know my past, but do not seem to think much about it.	Я, Адам Стрэнг, знаю свое прошлое, но как будто мало думаю о нем.
I live in the present.	Я живу в настоящем.
I brood neither over past nor future.	Я не задумываюсь ни над прошлым, ни над будущим.

I am careless, improvident, uncautious, happy out of sheer well-being and overplus of physical energy.	Я беспечен, непредусмотрителен, неосторожен, счастлив от жизнерадостности и избытка физической энергии.
Fish, fruits, vegetables, and seaweed-a full stomach-and I am content.	Рыбы, плоды овощи и морские водоросли -набил себе желудок, и доволен!
I am high in place with Raa Kook, than whom none is higher, not even Abba Taak, who is highest over the priest.	Я занимаю высокое место среди приближенных Раа Кука, и выше меня нет никого, не выше меня даже Абба Таак, который стоит над всеми жрецами.
No man dare lift hand or weapon to me.	Никто не смеет поднять на меня руку или оружие.
I am taboo-sacred as the sacred canoe-house under the floor of which repose the bones of heaven alone knows how many previous kings of Raa Kook's line.	Я -- т а б у, неприкосновенен, как неприкосновенен лодочный сарай, под полом которого покоятся кости одному небу известно скольких прежних царей славного рода Раа Кука.
I know all about how I happened to be wrecked and be there alone of all my ship's company-it was a great drowning and a great wind; but I do not moon over the catastrophe.	Я знаю все подробности о том, как я потерпел крушение и остался один среди экипажа моего судна, -- был сильный ветер, и оно затонуло; но я не раздумываю над этой катастрофой.
When I think back at all, rather do I think far back to my childhood at the skirts of my milk-skinned, flaxen-haired, buxom English mother.	Когда я оглядываюсь назад, то чаще всего думаю о своем детстве, о ребенке, который держался за юбки моей хорошенькой матери, англичанки с молочнобелой кожей и белыми, как лен, волосами.
It is a tiny village of a dozen straw-thatched cottages in which I lived.	Я жил тогда в крохотной деревушке из десятка коттеджей, крытых соломой.
I hear again blackbirds and thrushes in the hedges, and see again bluebells spilling out from the oak woods and over the velvet turf like a creaming of blue water.	Как сейчас слышу скворцов и дроздов в кустах, вижу колокольчики, рассыпанные среди дубового леса по мягкой траве, как пена лазурной воды.
And most of all I remember a great, hairy-fetlocked stallion, often led dancing, sidling, and nickering down the narrow street.	Но ярче всего мне вспоминается большой, с мохнатыми бабками, жеребец, пляшущий и играющий, которого часто проводили по узкой деревенской улице.
I was frightened of the huge beast and always fled screaming to my mother, clutching her skirts and hiding in them wherever I might find her.	Я пугался огромного животного и всегда с криком бросался к матери, хватался за ее юбки и прятал в них лицо.
But enough.	Но довольно об этом.
The childhood of Adam Strang is not what I set out to write.	Я намерен писать вовсе не о детстве Адама Стрэнга.
I lived for several years on the islands which are nameless to me, and upon which I am confident I was the first white man.	Несколько лет я жил на этих островах, имени которых не знаю и на которых, я уверен, я был первым белым человеком.
I was married to Lei-Lei, the king's sister, who was a fraction over six feet and only by that fraction topped me.	Я был женат на Леи-Леи, сестре царя, которая была чуть-чуть повыше шести футов и несколько выше меня.

I was a splendid figure of a man, broad-shouldered, deep-chested, well-set-up.	Я был великолепным образцом мужчины -широкоплечий, с высокой грудью, хорошо сложенный.
Women of any race, as you shall see, looked on me with a favouring eye.	Женщины всех рас, как вы увидите, благосклонно поглядывали на меня.
Under my arms, sun-shielded, my skin was milk-white as my mother's.	Кожа на руках выше локтей и на всех закрытых от солнца местах была у меня молочно-белая, как у моей матери.
My eyes were blue.	Глаза голубые.
My moustache, beard and hair were that golden-yellow such as one sometimes sees in paintings of the northern sea-kings.	Мои усы, борода и волосы имели золотисто-желтый цвет, какой иногда приходится видеть на портретах северных викингов.
Ay-I must have come of that old stock, long-settled in England, and, though born in a countryside cottage, the sea still ran so salt in my blood that I early found my way to ships to become a sea-cuny.	Да, наверное, я происходил из какого-нибудь старинного рода викингов, давно осевшего в Англии, и хотя я родился в деревне, морская соль так густо была примешана к моей крови, что я очень рано поступил на корабль квартирмейстером, то есть, в сущности, простым матросом.
That is what I was-neither officer nor gentleman, but sea-cuny, hard-worked, hard-bitten, hard-enduring.	Это не офицер и не "барин", но именно матрос, много работающий, обветренный, выносливый.
I was of value to Raa Kook, hence his royal protection.	Я был полезен Раа Куку, чем и объясняется его царское покровительство.
I could work in iron, and our wrecked ship had brought the first iron to Raa Kook's land.	Я умел работать с железом, а наш разбитый корабль принес первое железо в страну Раа Кука.
On occasion, ten leagues to the north-west, we went in canoes to get iron from the wreck.	Время от времени мы отправлялись на пирогах миль за тридцать к северо-западу брать железо с обломков корабля.
The hull had slipped off the reef and lay in fifteen fathoms. And in fifteen fathoms we brought up the iron.	Кузов его оторвался от рифа и лежал на глубине девяноста футов, и с этой глубины мы доставали железо.
Wonderful divers and workers under water were these natives.	Туземцы были изумительными пловцами и водолазами.
I learned to do my fifteen fathoms, but never could I equal them in their fishy exploits.	Я тоже научился спускаться на глубину девяноста футов, но никогда не мог сравняться с ними в этом искусстве!
On the land, by virtue of my English training and my strength, I could throw any of them.	На суше, благодаря моему английскому воспитанию и силе я мог бросить наземь любого из них.
Also, I taught them quarter-staff, until the game became a very contagion and broken heads anything but novelties.	Я научил их матросской "игре с шестом", и она приобрела такую популярность, что проломанные головы сделались у нас бытовым явлением.

Brought up from the wreck was a journal, so torn and mushed and pulped by the sea-water, with ink so run about, that scarcely any of it was decipherable.	С корабля однажды притащили дневник, до того изорванный и попорченный морской водой, с расплывшимися чернилами, что едва можно было разобрать текст.
However, in the hope that some antiquarian scholar may be able to place more definitely the date of the events I shall describe, I here give an extract. The peculiar spelling may give the clue. Note that while the letter s is used, it more commonly is replaced by the letter f.	Однако в надежде, что какому-нибудь ученому-историку удастся точно определить время описываемых мной событий, я здесь приведу выдержку из этого дневника.
The wind being favourable, gave us an opportunity of examining and drying some of our provifion, particularly, fome Chinefe hams and dry filh, which conftituted part of our victualling.	"Ветер был попутный и дал нам возможность осмотреть и высушить часть нашей провизии, в особенности несколько китайских окороков и сухую рыбу, составлявшую часть нашего продовольствия.
Divine service alfo was performed on deck.	На палубе совершили богослужение.
In the afternoon the wind was foutherly, with frefh gales, but dry, fo that we were able the following morning to clean between decks, and alfo to fumigate the fhip with gunpowder.	После полудня ветер задул с юга свежими и сухими порывами, так что на другое утро мы получили возможность вычистить межпалубное пространство, а так же окурить корабль порохом".
But I must hasten, for my narrative is not of Adam Strang the shipwrecked sea-cuny on a coral isle, but of Adam Strang, later named Yi Yong-ik, the Mighty One, who was one time favourite of the powerful Yunsan, who was lover and husband of the Lady Om of the princely house of Min, and who was long time beggar and pariah in all the villages of all the coasts and roads of Cho-Sen. (Ah, ha, I have you there-Cho-Sen.	Но мой рассказ касается не Адама Стрэнга, потерпевшего крушение матроса на коралловом острове, а Адама Стрэнга, впоследствии именуемого Йи-Йонг-Ик, Могучим, который некоторое время был фаворитом могущественного Юн-Сана и любовником и супругом девы Ом из царской семьи Мин, а затем долгое время нищим и парием, шатавшимся по деревням всего побережья и по дорогам Чо-Сена. (Ах, я и забыл вам сказать -- Чо-Сен -- значит
It means the land of the morning calm.	"Страна Утреннего Спокойствия".
In modern speech it is called Korea.)	В наше время ее называют Кореей.)
Remember, it was between three and four centuries back that I lived, the first white man, on the coral isles of Raa Kook.	Вспомните, что я жил три или четыре века тому назад и был первым белым человеком на коралловых островах Раа Кука.
In those waters, at that time, the keels of ships were rare.	В этих водах в ту пору суда появлялись редко.
I might well have lived out my days there, in peace and fatness, under the sun where frost was not, had it not been for the Sparwehr.	Я легко мог бы окончить свои дни в мире и довольстве под солнцем страны, не знающей морозов, если бы не "Спарвер".
The Sparwehr was a Dutch merchantman daring the uncharted seas for Indies beyond the Indies.	"Спарвер" был голландский купеческий корабль, дерзнувший пуститься в неисследованные моря в поисках Индии и попавший далеко за Индию.
And she found me instead, and I was all she found.	Вместо Индии он нашел меня -- и это были все его открытия.

Have I not said that I was a gay-hearted, golden, bearded giant of an irresponsible boy that had never grown up?	Не говорил ли я, что я был веселым, с золотыми волосами гигантом, на всю жизнь оставшимся беспечным юношей?
With scarce a pang, when the Sparwehrs' water-casks were filled, I left Raa Kook and his pleasant land, left Lei-Lei and all her flower-garlanded sisters, and with laughter on my lips and familiar ship-smells sweet in my nostrils, sailed away, sea-cuny once more, under Captain Johannes Maartens.	Когда "Спарвер" наполнил свои бочки водою, я без малейших угрызений совести покинул Раа Кука и его прелестный край, покинул Леи-Леи и ее сестер в венках и, с улыбкой на губах, вдыхая знакомые корабельные запахи, отплыл опять простым матросом под командой капитана Иоганнеса Маартенса.
A marvellous wandering, that which followed on the old Sparwehr.	Это было изумительное путешествие на старом "Спарвере"!
We were in quest of new lands of silk and spices.	Мы искали новые страны, где есть шелка и пряности.
In truth, we found fevers, violent deaths, pestilential paradises where death and beauty kept charnel-house together.	А в действительности нашли лихорадки, скоропостижные смерти, зараженные чумой края, где смерть прихотливо смешивалась с красотой.
That old Johannes Maartens, with no hint of romance in that stolid face and grizzly square head of his, sought the islands of Solomon, the mines of Golconda-ay, he sought old lost Atlantis which he hoped to find still afloat unscuppered.	Этот старый Иоганнес Маартенс, без капли романтики на своем тупом лице и в седой квадратной голове, искал Соломоновы острова и алмазные копи Голконды -- он искал даже старую забытую Атлантиду, которая, по его мнению, еще плавала над водой.
And he found head-hunting, tree-dwelling anthropophagi instead.	А нашел охотников за головами и людоедов, живущих на деревьях!
We landed on strange islands, sea-pounded on their shores and smoking at their summits, where kinky-haired little animal-men made monkey-wailings in the jungle, planted their forest run-ways with thorns and stake-pits, and blew poisoned splinters into us from out the twilight jungle bush.	Мы пристали к странным островам, берега которых были изрезаны волнами, на которых поднимались горы с дымящимися вершинами; маленькие, не то звери, не то люди, с колтуном на голове вместо волос, завывали в лесных дебрях; они перегородили свои лесные тропинки колючками и ямами с острыми кольями на дне и в сумерки пускали в нас отравленные стрелы.
And whatsoever man of us was wasp-stung by such a splinter died horribly and howling.	Стоило такой стреле ужалить кого-нибудь из нас -- и он кончался в страшных муках, с дикими воплями.
And we encountered other men, fiercer, bigger, who faced us on the beaches in open fight, showering us with spears and arrows, while the great tree drums and the little tom-toms rumbled and rattled war across the tree-filled hollows, and all the hills were pillared with signal-smokes.	Потом мы натолкнулись на других людей, более крупных и еще более свирепых; они встретили нас открытым боем на взморье, засыпали нас дождем стрел и дротиков под грохот барабанов из выдолбленного древесного ствола и там-тамов. На всех холмах столбом поднимались сигнальные дымки.
Hendrik Hamel was supercargo and part owner of the Sparwehr adventure, and what he did not own was the property of Captain Johannes Maartens.	Гендрик Гамель был судовым приказчиком и владельцем небольшой части "Спарвера", остальное же все принадлежало капитану Иоганнесу Маартенсу.
The latter spoke little English, Hendrik Hamel but little more.	Последний говорил немножко по-английски, Гендрик Гамель чуть побольше его.

The sailors, with whom I gathered, spoke Dutch only.	Матросы, с которыми я жил, говорили только поголландски.
But trust a sea-cuny to learn Dutch-ay, and Korean, as you shall see.	Но поверьте -- матрос может выучиться поголландски и даже по-корейски, как вы увидите.
Toward the end we came to the charted country of Japan.	Наконец мы прибыли в Японию, которая в то время уже была нанесена на карту.
But the people would have no dealings with us, and two sworded officials, in sweeping robes of silk that made Captain Johannes Maartens' mouth water, came aboard of us and politely requested us to begone.	Но этот народ не хотел иметь с нами дела. Японские чиновники, вооруженные двумя мечами, в широких шелковых платьях, от которых у капитана Иоганнеса Маартенса потекли слюнки, взошли к нам на корабль и вежливо предложили убираться прочь.
Under their suave manners was the iron of a warlike race, and we knew, and went our way.	Под их вкрадчивыми манерами чувствовалась железная воля воинственного народа -- мы поняли это и поплыли своим путем-дорогой.
We crossed the Straits of Japan and were entering the Yellow Sea on our way to China, when we laid the Sparwehr on the rocks.	Мы переплыли Японский залив и входили уже в Желтое море на пути в Китай, как вдруг "Спарвер" наскочил на подводные скалы.
She was a crazy tub the old Sparwehr, so clumsy and so dirty with whiskered marine-life on her bottom that she could not get out of her own way.	"Спарвер" был старой калошей, неуклюжей и грязной, киль его до такой степени зарос ракушками, что нам не удалось снять судно с места.
Close-hauled, the closest she could come was to six points of the wind; and then she bobbed up and down, without way, like a derelict turnip.	Оно только покачивалось на воде, как репа, выброшенная поваром, но не снималось с места.
Galliots were clippers compared with her.	Галиоты по сравнению с этой скорлупой были настоящими клипперами.
To tack her about was undreamed of; to wear her required all hands and half a watch.	Нечего было и думать сняться с камней.
So situated, we were caught on a lee shore in an eight-point shift of wind at the height of a hurricane that had beaten our souls sick for forty-eight hours.	А тут еще налетел ветер, сильный как ураган, и трепал нас нещадно сорок восемь часов подряд.
We drifted in upon the land in the chill light of a stormy dawn across a heartless cross-sea mountain high.	Он сорвал наше судно и погнал его к суше, в холодном рассвете бурного дня, по безжалостному морю, по которому ходили волны, как горы.
It was dead of winter, and between smoking snow-squalls we could glimpse the forbidding coast, if coast it might be called, so broken was it.	Было самое холодное время зимы, и сквозь снежную метель мы могли разглядеть негостеприимный берег -- если только это можно было назвать берегом, так все было размыто.
There were grim rock isles and islets beyond counting, dim snow-covered ranges beyond, and everywhere upstanding cliffs too steep for snow, outjuts of headlands, and pinnacles and slivers of rock upthrust from the boiling sea.	Повсюду виднелись бесчисленные снеговые вершины; повсюду торчали утесы, слишком крутые, чтобы задержать на себе снег, острые мысы, зубцы и обломки камней, торчащие из кипящего моря.

There was no name to this country on which we drove, no record of it ever having been visited by navigators.	Названия этой страны, к которой нас несли волны, мы не знали, ибо ее никогда не посещали европейские мореплаватели.
Its coast-line was only hinted at in our chart.	Эта береговая линия была чуть намечена на нашей карте.
From all of which we could argue that the inhabitants were as inhospitable as the little of their land we could see.	Приходилось заключить, что жители ее так же негостеприимны, как и та часть страны, которую мы могли окинуть глазом.
The Sparwehr drove in bow-on upon a cliff.	"Спарвер" несло носом на утес.
There was deep water to its sheer foot, so that our sky-aspiring bowsprit crumpled at the impact and snapped short off.	Здесь было довольно глубоко, и наш бушприт сломался от удара и отлетел прочь.
The foremast went by the board, with a great snapping of rope-shrouds and stays, and fell forward against the cliff.	Фок-мачта, разрывая снасти, рухнула вперед, на скалу.
I have always admired old Johannes Maartens.	Я искренне восхищался старым Иоганнесом Маартенсом.
Washed and rolled off the high poop by a burst of sea, we were left stranded in the waist of the ship, whence we fought our way for'ard to the steep-pitched forecastle-head.	Огромная волна смыла нас прочь с высокой кормы, и мы застряли посередине судна, откуда с усилием стали пробираться на бак.
Others joined us.	Прочие следовали за нами.
We lashed ourselves fast and counted noses.	Мы крепко привязали себя и пересчитали, сколько осталось всего людей.
We were eighteen.	Нас было восемнадцать человек.
The rest had perished.	Остальные погибли.
Johannes Maartens touched me and pointed upward through cascading salt-water from the back-fling of the cliff.	Иоганнес Маартенс, дотронувшись до меня, указал вперед, на скалу, с которой водопадом лилась вода.
I saw what he desired.	Я понял, на что он указывает.
Twenty feet below the truck the foremast ground and crunched against a boss of the cliff.	В двадцати футах наша фокмачта уперлась в выступ скалы.
Above the boss was a cleft.	Над выступом виднелась расщелина.
He wanted to know if I would dare the leap from the mast-head into the cleft.	Он спрашивал меня, хватит ли у меня мужества прыгнуть с вершины мачты в расщелину!
Sometimes the distance was a scant six feet. At other times it was a score, for the mast reeled drunkenly to the rolling and pounding of the hull on which rested its splintered butt.	Расстояние иногда сокращалось до шести футов, иногда же доходило до двадцати, ибо мачта шаталась, как пьяная, от бешеных раскачиваний кузова судна.
I began the climb.	Я начал взбираться на мачту.
But they did not wait.	Но товарищи не стали ждать.
One by one they unlashed themselves and followed me up the perilous mast.	Один за другим они отвязали себя и последовали за мной на опасную мачту.

There was reason for haste, for at any moment the Sparwehr might slip off into deep water.	И нужно было торопиться, потому что в любой момент "Спарвер" мог соскользнуть в глубокую воду.
I timed my leap, and made it, landing in the cleft in a scramble and ready to lend a hand to those who leaped after.	Я рассчитал свой прыжок и сделал его, упав в расщелину и приготовившись подать руку помощи тем, кто прыгал за мной.
It was slow work.	Это была очень трудная работа.
We were wet and half freezing in the wind-drive.	Мы промокли и наполовину замерзли на ветру.
Besides, the leaps had to be timed to the roll of the hull and the sway of the mast.	Кроме того, прыжки нужно было соразмерить с покачиваниями кузова и мачты.
The cook was the first to go.	Первым погиб повар.
He was snapped off the mast-end, and his body performed cart-wheels in its fall.	Его сорвало с верхушки мачты, и он несколько раз перекувырнулся в воздухе при падении.
A fling of sea caught him and crushed him to a pulp against the cliff.	Волна подхватила его и превратила в кашу ударами о камни.
The cabin boy, a bearded man of twenty-odd, lost hold, slipped, swung around the mast, and was pinched against the boss of rock.	Кают-юнга, бородатый молодой человек лет двадцати с чем-то, не удержался, соскользнул вдоль мачты и был притиснут к подножию скалы.
Pinched?	Притиснут?
The life squeezed from him on the instant.	В одно мгновение из него выдавило жизнь!
Two others followed the way of the cook.	Двое других последовали за поваром.
Captain Johannes Maartens was the last, completing the fourteen of us that clung on in the cleft.	Капитан Иоганнес Маартенс соскочил последним, и в расщелине оказалось четырнадцать человек.
An hour afterward the Sparwehr slipped off and sank in deep water.	Через час "Спарвер" сполз со скалы и потонул в глубокой воде.
Two days and nights saw us near to perishing on that cliff, for there was way neither up nor down.	Два дня и две ночи мы погибали на этой скале, потому что не было возможности ни спуститься, ни подняться по ней.
The third morning a fishing-boat found us.	На третье утро нас нашла рыбачья лодка.
The men were clad entirely in dirt white, with their long hair done up in a curious knot on their pates-the marriage knot, as I was afterward to learn, and also, as I was to learn, a handy thing to clutch hold of with one hand whilst you clouted with the other when an argument went beyond words.	Люди, сидевшие в ней, были одеты в грязные белые одеяния, и длинные волосы их были завязаны на макушке оригинальным узлом -"брачным узлом", как я впоследствии узнал; впоследствии же я узнал, что за такой узел очень удобно хвататься одной рукой, в то время как другой рукой вы колотите туземца за неимением более удовлетворительных доводов.
The boat went back to the village for help, and most of the villagers, most of their gear, and most of the day were required to get us down.	Лодка направилась обратно в деревню за помощью, и понадобился почти целый день и усилия почти всех сельчан и их снасти, чтобы вызволить нас.

They were a poor and wretched folk, their food difficult even for the stomach of a sea-cuny to countenance.	Это были бедные, жалкие люди, и пищу их трудно было переносить даже желудку ко всему привыкшего моряка.
Their rice was brown as chocolate. Half the husks remained in it, along with bits of chaff, splinters, and unidentifiable dirt which made one pause often in the chewing in order to stick into his mouth thumb and forefinger and pluck out the offending stuff.	Рис у них был бурый, как шоколад, наполовину с мякиной, в нем попадалась солома и не поддающаяся определению грязь, которая часто заставляла нас останавливаться в процессе жевания, залезать в рот большим и указательным пальцами и вытаскивать всякую дрянь.
Also, they ate a sort of millet, and pickles of astounding variety and ungodly hot.	Кроме того, они питались чем-то вроде проса и соленьями чрезвычайного разнообразия и остроты.
Their houses were earthen-walled and straw-thatched.	Жили они в глинобитных хижинах под соломенными крышами.
Under the floors ran flues through which the kitchen smoke escaped, warming the sleeping-room in its passage.	Под полом шли дымоходы, вытягивавшие кухонный дым и обогревавшие помещения для спанья.
Here we lay and rested for days, soothing ourselves with their mild and tasteless tobacco, which we smoked in tiny bowls at the end of yard-long pipes.	Здесь мы лежали и отдыхали несколько дней, угощаясь их мягким и безвкусным табаком, который мы курили из крохотных трубок с чубуками длиной в ярд.
Also, there was a warm, sourish, milky-looking drink, heady only when taken in enormous doses.	Они угощали нас еще теплым, кисловатым, похожим на молоко питьем, которое опьяняло только в огромных дозах.
After guzzling I swear gallons of it, I got singing drunk, which is the way of sea-cunies the world over.	Выпив много галлонов этого пойла, я опьянел и начал петь песни, по обычаю моряков всего земного шара.
Encouraged by my success, the others persisted, and soon we were all a-roaring, little reeking of the fresh snow gale piping up outside, and little worrying that we were cast away in an uncharted, God-forgotten land.	Ободренные моим успехом, ко мне присоединились товарищи, и скоро мы все ревели истошным голосом, забыв о снежном буране, завывавшем снаружи, забыв о том, что нас выбросило на неведомый, заброшенный берег.
Old Johannes Maartens laughed and trumpeted and slapped his thighs with the best of us.	Старый Иоганнес Маартенс ревел, хохотал и хлопал себя по ляжкам, как и все прочие.
Hendrik Hamel, a cold-blooded, chilly-poised dark brunette of a Dutchman with beady black eyes, was as rarely devilish as the rest of us, and shelled out silver like any drunken sailor for the purchase of more of the milky brew.	Г ендрик Г амель, хладнокровный, уравновешенный голландец, брюнет с выпуклыми черными глазами, бесновался, как и все мы; как пьяный матрос, он бросал серебро, требуя все больше и больше молочного пойла.
Our carrying-on was a scandal; but the women fetched the drink while all the village that could crowd in jammed the room to witness our antics.	Мы безобразно вели себя, но женщины продолжали носить нам напиток, и чуть не вся деревня собралась в избу смотреть на наши проделки...
The white man has gone around the world in mastery, I do believe, because of his unwise uncaringness. That has been the manner of his going, although, of course, he was driven on by restiveness and lust for booty.	Я полагаю, белый человек потому победно обошел весь земной шар, что ко всему относился с безрассудной беспечностью, -- побуждали же его к странствиям, разумеется, беспокойный дух и жажда наживы.

So it was that Captain Johannes Maartens, Hendrik Hamel, and the twelve sea-cunies of us roystered and bawled in the fisher village while the winter gales whistled across the Yellow Sea.	И вот капитан Иоганнес Маартенс, Гендрик Г амель и двенадцать матросов шумели и безобразничали в рыбачьем поселке под музыку зимнего шторма, свирепствовавшего в Желтом море.
From the little we had seen of the land and the people we were not impressed by Cho-Sen.	Земля и люди Чо-Сена не произвели на нас приятного впечатления.
If these miserable fishers were a fair sample of the natives, we could understand why the land was unvisited of navigators.	Если эти жалкие рыбаки -- образец здешних туземцев, то нетрудно понять, почему этих берегов не посещают мореплаватели.
But we were to learn different.	Однако вскоре мы убедились, что не все туземцы таковы.
The village was on an in-lying island, and its headmen must have sent word across to the mainland; for one morning three big two-masted junks with lateens of rice-matting dropped anchor off the beach.	Деревушка лежала на внутреннем островке, и должно быть, ее вожди послали доложить о нас на материк, ибо в одно прекрасное утро у берега бросили якорь три больших двухмачтовых джонки с косыми парусами из рисовых циновок.
When the sampans came ashore Captain Johannes Maartens was all interest, for here were silks again.	Когда лодки (сампаны) причалили к берегу, капитан Иоганнес Маартенс так и насторожился -- он опять увидел шелка!
One strapping Korean, all in pale-tinted silks of various colours, was surrounded by half a dozen obsequious attendants, also clad in silk.	Франтоватый кореец, весь в бледных шелках разных цветов, был окружен полудюжиной угодливых слуг, также разодетых в шелка.
Kwan Yung-jin, as I came to know his name, was a yang-ban, or noble; also he was what might be called magistrate or governor of the district or province.	Этот Кванг-Юнг-Джин, как оказалось впоследствии, был "янг-бан", или дворянин; он был также министром или губернатором округа или провинции.
This means that his office was appointive, and that he was a tithe-squeezer or tax-farmer.	Это значит, что он был назначен в эту провинцию и что он выколачивал в ней десятину, взяв налоги на откуп.
Fully a hundred soldiers were also landed and marched into the village.	На берегу виднелась целая сотня солдат, отправившихся в деревню.
They were armed with three-pronged spears, slicing spears, and chopping spears, with here and there a matchlock of so heroic mould that there were two soldiers to a matchlock, one to carry and set the tripod on which rested the muzzle, the other to carry and fire the gun.	Они были вооружены трехзубыми острогами, копьями. секирами, а кое-кто кремневыми ружьями такого размера, что на каждое ружье требовалось два солдата: один нес и устанавливал треножник, на который клали дуло, а другой нес само ружье и зажигал порох в нем.
As I was to learn, sometimes the gun went off, sometimes it did not, all depending upon the adjustment of the fire-punk and the condition of the powder in the flash-pan.	Как я узнал впоследствии, иногда ружье стреляло, иногда же нет. Все это зависело от капризов ружейной полки и состояния пороха.
So it was that Kwan-Yung-jin travelled.	Вот каким образом странствовал Кванг-Юнг-Джин.
The headmen of the village were cringingly afraid of him, and for good reason, as we were not overlong in finding out.	Деревенские вожди боялись его и раболепствовали перед ним -- и не без оснований, как мы вскоре убедились.

I stepped forward as interpreter, for already I had the hang of several score of Korean words.	Я выступил переводчиком, ибо уже знал несколько десятков корейских слов.
He scowled and waved me aside.	Он нахмурился и поманил меня в сторону.
But what did I reek?	Меня это не смутило.
I was as tall as he, outweighed him by a full two stone, and my skin was white, my hair golden.	Я был ростом не ниже его, тяжелее его на добрых тридцать фунтов, кожа у меня была белая, волосы золотистые.
He turned his back and addressed the head man of the village while his six silken satellites made a cordon between us.	Повернувшись ко мне спиной, он обратился к начальнику деревни, а его шесть шелковых спутников составили между нами цепь.
While he talked more soldiers from the ship carried up several shoulder-loads of inch-planking.	Покуда он вел беседу, пришли еще солдаты с джонок и принесли несколько дюймовых досок.
These planks were about six feet long and two feet wide, and curiously split in half lengthwise.	Эти доски имели около шести футов в длину и двух в ширину и до половины были расколоты по длине.
Nearer one end than the other was a round hole larger than a man's neck.	Посередине, но ближе к одному из концов, виднелось круглое отверстие, шире человеческой шеи.
Kwan Yung-jin gave a command. Several of the soldiers approached Tromp, who was sitting on the ground nursing a felon.	Кванг-Юнг-Джин отдал какой-то приказ, несколько солдат приблизились к Тромпу, сидевшему на земле и облизывающему палец с ногтоедой.
Now Tromp was a rather stupid, slow-thinking, slow-moving cuny, and before he knew what was doing one of the planks, with a scissors-like opening and closing, was about his neck and clamped.	Тромп был очень глупый, с медленными движениями матрос, и не успел он опомниться, как одна из досок, раскрывшись как ножницы, окружила его шею и захлопнулась.
Discovering his predicament, he set up a bull-roaring and dancing, till all had to back away to give him clear space for the flying ends of his plank.	Осознав свое положение, он заревел как бык и заметался так, что все бросились от него, чтобы он не задел их концами доски.
Then the trouble began, for it was plainly Kwan Yung-jin's intention to plank all of us.	Вот где началась наша беда, ибо ясно было, что КвангЮнг-Джин намерен всех нас заковать в колодки.
Oh, we fought, bare-fisted, with a hundred soldiers and as many villagers, while Kwan Yung-jin stood apart in his silks and lordly disdain.	Мы дрались голыми кулаками с сотнею солдат и с таким же количеством сельчан, а Кванг-Юнг-Джин стоял в стороне в своих шелках и смотрел на нас с царственным пренебрежением.
Here was where I earned my name Yi Yong-ik, the Mighty.	Тут-то я и снискал свое прозвище -- ЙиЙонг-Ик, Могучий.
Long after our company was subdued and planked I fought on.	Я дрался еще долго после того, как все мои спутники были побеждены и закованы в доски!
My fists were of the hardness of topping-mauls, and I had the muscles and will to drive them.	Кулаки у меня были твердые, как мозоли, и я не лишен был ни мускулов, ни воли для работы ими.
To my joy, I quickly learned that the Koreans did not understand a fist-blow and were without the slightest notion of guarding.	К своей радости, я скоро убедился, что корейцы понятия не имеют о кулачном бое.

They went down like tenpins, fell over each other in heaps.	Я их разбрасывал, как кегли.
But Kwan Yung-jin was my man, and all that saved him when I made my rush was the intervention of his satellites.	Но я стремился добраться до Кванг-Юнг- Джина, и спасло его только вмешательство его спутников в тот момент, когда я кинулся на него.
They were flabby creatures.	Это были рыхлые твари, причем они набросились на меня скопом.
I made a mess of them and a muss and muck of their silks ere the multitude could return upon me.	Я обратил их в кашу со всеми шелками.
There were so many of them.	Но их было так много!
They clogged my blows by the sneer numbers of them, those behind shoving the front ones upon me.	Они заслонялись от моих ударов просто своей численностью -- задние толкали на меня передних.
And how I dropped them!	И как же я их укладывал!
Toward the end they were squirming three-deep under my feet.	Под конец они валялись у меня ногами в три ряда друг на друге.
But by the time the crews of the three junks and most of the village were on top of me I was fairly smothered.	К этому времени экипаж всех трех джонок и почти все деревенские жители навалились на меня так, что я чуть не задохся.
The planking was easy.	Доску на меня надели очень скоро.
"God in heaven, what now!" asked Vandervoot, another cuny, when we had been bundled aboard a junk.	-- Боже великий, что же теперь? -- говорил Фандерфоот, мой товарищ матрос, когда его подтащили к джонке.
We sat on the open deck, like so many trussed fowls, when he asked the question, and the next moment, as the junk heeled to the breeze, we shot down the deck, planks and all, fetching up in the lee-scuppers with skinned necks.	Мы сидели на открытой палубе, как связанные куры, когда он задал свой вопрос, и через мгновение, когда джонка покачнулась от бриза, мы покатились по палубе с нашими досками, ободрав кожу на шее.
And from the high poop Kwan Yung-jin gazed down at us as if he did not see us.	А Кванг-ЮнгДжин с высокой кормы глядел на нас так, словно мы не существовали.
For many years to come Vandervoot was known amongst us as	Много лет после этого я дразнил Фандерфоота:
"What-Now Vandervoot."	"Что теперь, Фандерфоот?"
Poor devil!	Бедняга!
He froze to death one night on the streets of Keijo; with every door barred against him.	В одну ночь он замерз на улицах Кейджо: его никто не хотел впустить в дом...
To the mainland we were taken and thrown into a stinking, vermin-infested prison.	Нас привезли на материк и бросили в вонючую, кишевшую насекомыми тюрьму.
Such was our introduction to the officialdom of Cho-Sen.	Так состоялось наше представление официальной власти Чо-Сена.
But I was to be revenged for all of us on Kwan Yung-jin, as you shall see, in the days when the Lady Om was kind and power was mine.	Но я за всех нас отомстил Кванг-Юнгу-Джину в те дни, когда дева Ом была благосклонна ко мне и власть находилась в моих руках.

In prison we lay for many days.	В тюрьме мы валялись много ней.
We learned afterward the reason.	Причину мы узнали впоследствии.
Kwan Yung-jin had sent a dispatch to Keijo, the capital, to find what royal disposition was to be made of us.	Кванг-Юнг-Джин отправил депешу в Кейджо, столицу Чо-Сена, с запросом императору относительно распоряжений на наш счет.
In the meantime we were a menagerie.	Тем временем мы играли роль зверинца.
From dawn till dark our barred windows were besieged by the natives, for no member of our race had they ever seen before.	С рассвета до ночи наши решетчатые окна осаждались туземцами, ибо они никогда не видели людей нашей расы.
Nor was our audience mere rabble.	Нашу публику составляла не одна чернь.
Ladies, borne in palanquins on the shoulders of coolies, came to see the strange devils cast up by the sea, and while their attendants drove back the common folk with whips, they would gaze long and timidly at us.	Знатные дамы, которых приносили в паланкинах кули, тоже хотели посмотреть "белых дьяволов, выброшенных морем", и, пока их прислужники отгоняли бичами простонародье, они подолгу и робко разглядывали нас.
Of them we saw little, for their faces were covered, according to the custom of the country.	Мы же плохо видели их, ибо лица их, по обычаю страны, были закрыты покрывалами.
Only dancing girls, low women, and granddams ever were seen abroad with exposed faces.	Только танцовщицы, женщины из простонародья и старухи показывались на улице с открытыми лицами.
I have often thought that Kwan Yung-jin suffered from indigestion, and that when the attacks were acute he took it out on us.	Я часто думал о том, что Кванг-Юнг-Джин, наверное, страдает несварением желудка и во время припадков срывает зло на нас.
At any rate, without rhyme or reason, whenever the whim came to him, we were all taken out on the street before the prison and well beaten with sticks to the gleeful shouts of the multitude.	Во всяком случае, без всякой причины, когда на него находил каприз, нас всех выводили на улицу перед тюрьмой и колотили палками под восторженные вопли толпы.
The Asiatic is a cruel beast, and delights in spectacles of human suffering.	Азиат -- жестокий зверь, и зрелище человеческого страдания доставляет ему наслаждение.
At any rate we were pleased when an end to our beatings came.	Как бы то ни было, мы отдохнули душой, когда избиения прекратились.
This was caused by the arrival of Kim.	Это было вызвано прибытием Кима.
Kim?	Кима?
All I can say, and the best I can say, is that he was the whitest man I ever encountered in Cho-Sen.	Все, что я могу сказать о нем, и лучшее, что могу сказать, -- это что он был самый белый человек, когдалибо мне попадавшийся в Чо-Сене.
He was a captain of fifty men when I met him. He was in command of the palace guards before I was done doing my best by him. And in the end he died for the Lady Om's sake and for mine.	Он был начальником отряда в тридцать человек, когда я встретил его; позднее он командовал дворцовой гвардией и в конце концов умер за деву Ом и за меня.
Kim-well, Kim was Kim.	Словом, Ким был Ким!

Immediately he arrived the planks were taken from our necks and we were lodged in the beet inn the place boasted.	Тотчас же но его прибытии с нашей шеи сняли колодки и нас поместили в лучшую гостиницу, какой могло похвастаться это местечко.
We were still prisoners, but honourable prisoners, with a guard of fifty mounted soldiers.	Мы все еще были арестантами, но арестантами почетными, охраняемыми стражей из пятидесяти конных солдат.
The next day we were under way on the royal highroad, fourteen sailormen astride the dwarf horses that obtain in Cho-Sen, and bound for Keijo itself.	На следующий день мы уже находились в пути на Большой Императорской Дороге -четырнадцать матросов ехали верхом на карликовых лошадях, которые водятся в Чо-Сене, по направлению к самой столице Кейджо.
The Emperor, so Kim told me, had expressed a desire to gaze upon the strangeness of the sea devils.	Император, по словам Кима, выразил желание посмотреть невиданных "морских дьяволов".
It was a journey of many days, half the length of Cho-Sen, north and south as it lies.	Путешествие это продолжалось много дней и растянулось на добрую половину длины Чо-Сена с севера на юг.
It chanced, at the first off-saddling, that I strolled around to witness the feeding of the dwarf horses.	При первой смене седел я пошел побродить и посмотреть, как кормят карликовых коней.
And what I witnessed set me bawling,	И то, что я увидел, заставило меня зареветь:
"What now, Vandervoot?" till all our crew came running.	"Что теперь, Фандерфоот? " -- так, что сбежался весь народ.
As I am a living man what the horses were feeding on was bean soup, hot bean soup at that, and naught else did they have on all the journey but hot bean soup.	Пропасть мне на этом месте, если лошадей не кормили бобовым супом, вдобавок горячим, и ничего другого во всю дорогу они не получали!
It was the custom of the country.	Таков был обычай страны.
They were truly dwarf horses.	Лошади были сущие карлики.
On a wager with Kim I lifted one, despite his squeals and struggles, squarely across my shoulders, so that Kim's men, who had already heard my new name, called me Yi Yong-ik, the Mighty One.	Побившись об заклад с Кимом, я поднял на плечо одну из них, несмотря на ее визг и брыканье, так что люди Кима, уже слышавшие о моем новом имени, тоже стали называть меня Йи-ЙонгИк -- Могучим.
Kim was a large man as Koreans go, and Koreans are a tall muscular race, and Kim fancied himself a bit. But, elbow to elbow and palm to palm, I put his arm down at will.	Для корейца Ким был рослый мужчина -корейцы вообще невысокая, коренастая раса, -но, схватываясь с ним один на один, я неизменно клал его на лопатки.
And his soldiers and the gaping villagers would look on and murmur	Народ, раскрыв рот, глядел на борьбу и бормотал:
"Yi Yong-ik."	"Йи- Йонг-Ик..."
In a way we were a travelling menagerie.	До некоторой степени мы представляли странствующий зверинец.
The word went on ahead, so that all the country folk flocked to the roadside to see us pass.	О нашем приближении становилось известно заранее, так что народ целыми деревнями сбегался к дороге глядеть на нас.
It was an unending circus procession.	Это была нескончаемая цирковая процессия.

In the towns at night our inns were besieged by multitudes, so that we got no peace until the soldiers drove them off with lance-pricks and blows.	По вечерам в городах занимаемая нами гостиница осаждалась толпами, так что мы не имели покоя, пока солдаты не отгоняли их копьями и пинками.
But first Kim would call for the village strong men and wrestlers for the fun of seeing me crumple them and put them in the dirt.	Но Ким первым делом созывал силачей и борцов деревни, чтобы полюбоваться, как я их сокрушаю и кладу в грязь.
Bread there was none, but we ate white rice (the strength of which resides in one's muscles not long), a meat which we found to be dog (which animal is regularly butchered for food in Cho-Sen), and the pickles ungodly hot but which one learns to like exceeding well.	Хлеба нигде не было, но зато мы ели белый рис (от него плохо развиваются мускулы), мясо -- как мы убедились, собачье (собак бьют в Чо-Сене на мясо) -- и соленья, невероятно острые, но превосходные, когда привыкнешь к ним.
And there was drink, real drink, not milky slush, but white, biting stuff distilled from rice, a pint of which would kill a weakling and make a strong man mad and merry.	Получали мы также настоящий хороший напиток, не молочную жижу, но белую острую водку, перегоняемую из риса, одной пинты которой было достаточно, чтобы убить слабого человека, а сильного привести в безумно-веселое настроение.
At the walled city of Chong-ho I put Kim and the city notables under the table with the stuff-or on the table, rather, for the table was the floor where we squatted to cramp-knots in my hams for the thousandth time.	В окруженном стенами городе Чонг-Хо я положил Кима и городскую знать под стол, напоив их этим напитком -- или, вернее, на стол, потому что стол был накрыт на полу, а мы сидели на корточках.
And again all muttered	Опять все бормотали:
"Yi Yong-ik," and the word of my prowess passed on before even to Keijo and the Emperor's Court.	"Йи-Йонг-Ик", -- и молва о моей доблести дошла до Кейджо и императорского двора.
I was more an honoured guest than a prisoner, and invariably I rode by Kim's side, my long legs near reaching the ground, and, where the going was deep, my feet scraping the muck.	Я скорее был почетный гость, чем узник, и неизменно ехал рядом с Кимом, доставая длинными ногами почти до земли, а в грязь задевая подошвами землю.
Kim was young.	Ким был молод.
Kim was human.	Ким был человечен.
Kim was universal.	Ким бы универсален.
He was a man anywhere in any country.	Он чувствовал себя как дома в любой стране.
He and I talked and laughed and joked the day long and half the night.	Мы с ним беседовали, смеялись и шутили весь день напролет и добрую половину ночи.
And I verify ate up the language.	И я быстро усваивал новый язык.
I had a gift that way anyway.	У меня был дар к изучению языков.
Even Kim marvelled at the way I mastered the idiom.	Даже Ким изумлялся, как легко я овладел местным наречием.
And I learned the Korean points of view, the Korean humour, the Korean soft places, weak places, touchy places.	Я изучал корейские взгляды, корейские нравы и слабые места корейца.
Kim taught me flower songs, love songs, drinking songs.	Ким учил меня песням о цветах, любовным песням, застольным песням.

One of the latter was his own, of the end of which I shall give you a crude attempt at translation.	Одну такую застольную песню он сочинил сам, и я ее попытаюсь изложить в грубом переводе.
Kim and Pak, in their youth, swore a pact to abstain from drinking, which pact was speedily broken.	В дни своей молодости Ким и некий Пак дали клятву воздерживаться от пьянства и часто нарушали эту клятву.
In old age Kim and Pak sing:	В зрелом возрасте Ким и Пак пели:
"No, no, begone!	Нет! Нет! Убирайся!
The merry bowl	Веселая чаша
Again shall bolster up my soul	Опять поднимает мою душу ввысь.
Against itself.	Я сам с собою борюсь.
What, good man, hold!	Скажи, товарищ,
Canst tell me where red wine is sold?	Не знаешь ли, где продается красное вино?
Nay, just beyond yon peach-tree? There?	Не под тем ли персиковым деревом, не там ли?
Good luck be thine; I'll thither fare."	Будь счастлив, -- я бодро спешу туда.
Hendrik Hamel, scheming and crafty, ever encouraged and urged me in my antic course that brought Kim's favour, not alone to me, but through me to Hendrik Hamel and all our company.	Г ендрик Г амель, лукавый и оборотистый малый, даже поощрял меня в проделках, снискавших мне милость Кима -- да и не одному мне, а через мое посредство Гендрику Гамелю и всей нашей компании.
I here mention Hendrik Hamel as my adviser, for it has a bearing on much that followed at Keijo in the winning of Yunsan's favour, the Lady Om's heart, and the Emperor's tolerance.	Здесь я упомянул о Гендрике Гамеле как о моем советчике, ибо это имеет отношение ко многому, последовавшему в Кейджо, по части завоевания благосклонности Юн-Сана, сердца княжны Ом и снисходительности императора.
I had the will and the fearlessness for the game I played, and some of the wit; but most of the wit I freely admit was supplied me by Hendrik Hamel.	Для игры, затеянной мной, у меня было достаточно воли и бесстрашия, отчасти и ума; но должен сознаться, что ум я больше всего заимствовал у Гендрика Гамеля.
And so we journeyed up to Keijo, from walled city to walled city across a snowy mountain land that was hollowed with innumerable fat farming valleys.	Так и совершили мы путешествие до самого Кейджо, переезжая от стен одного города до стен другого, по засыпанной снегом горной стране, усеянной бесчисленными плодородными земледельческими долинами.
And every evening, at fall of day, beacon fires sprang from peak to peak and ran along the land.	Каждый вечер, к закату, сигнальные костры зажигались на всех горных пиках и бежали по всей стране.
Always Kim watched for this nightly display.	Ким любил наблюдать эту ночную картину.
From all the coasts of Cho-Sen, Kim told me, these chains of fire-speech ran to Keijo to carry their message to the Emperor.	-- От всех берегов Чо-Сена, -- рассказывал Ким, -эти цепочки огненной речи бегут к Кейджо, принося вести императору.
One beacon meant the land was in peace. Two beacons meant revolt or invasion.	Один дымок означает, что в стране мир, два дымка означают восстание или иноземное нашествие.
We never saw but one beacon.	Мы все время видели только один дымок.

And ever, as we rode, Vandervoot brought up the rear, wondering,	И каждый раз, когда мы выезжали, Фандерфоот, замыкавший шествие, изумлялся:
"God in heaven, what now?"	"Великий боже! Что теперь?"
Keijo we found a vast city where all the population, with the exception of the nobles or yang-bans, dressed in the eternal white.	Кейджо оказался обширным городом, где все население за исключением дворян, или янг-банов, ходило в белом.
This, Kim explained, was an automatic determination and advertisement of caste.	По словам Кима, это было отличием касты.
Thus, at a glance, could one tell, the status of an individual by the degrees of cleanness or of filthiness of his garments.	По степени чистоты или грязи одежды можно было сразу угадать общественное положение человека.
It stood to reason that a coolie, possessing but the clothes he stood up in, must be extremely dirty.	Само собой подразумевалось, что кули, имевшие только одно платье, в котором он ходил, должен быть невероятно грязен.
And to reason it stood that the individual in immaculate white must possess many changes and command the labour of laundresses to keep his changes immaculate. As for the yang-bans who wore the pale, vari-coloured silks, they were beyond such common yardstick of place.	Само собой подразумевалось, что человек в безукоризненно белом одеянии должен обладать многими переменами платья и штатом прачек, поддерживающих его платья в ослепительной чистоте, Что касается янг-банов, носивших бледные разноцветные шелка, то они стояли выше прочих каст.
After resting in an inn for several days, during which time we washed our garments and repaired the ravages of shipwreck and travel, we were summoned before the Emperor.	Отдохнув в гостинице несколько дней, постирав наши платья и починив изъяны, причиненные крушением и странствиями, мы были призваны к императору.
In the great open space before the palace wall were colossal stone dogs that looked more like tortoises.	На огромном открытом пространстве перед дворцовой стеной возвышались колоссальные каменные собаки, больше смахивавшие на черепах.
They crouched on massive stone pedestals of twice the height of a tall man.	Они сидели на массивных каменных пьедесталах вдвое выше человеческого роста.
The walls of the palace were huge and of dressed stone.	Стены дворца были огромны и сложены из обтесанного камня.
So thick were these walls that they could defy a breach from the mightiest of cannon in a year-long siege.	Они были так толсты, что могли сопротивляться самым мощным пушкам в течение года.
The mere gateway was of the size of a palace in itself, rising pagoda-like, in many retreating stories, each story fringed with tile-roofing.	Одни ворота были размерами с целый дворец и поднимались, как пагода, отступающими назад этажами, причем каждый этаж был покрыт черепичной кровлей.
A smart guard of soldiers turned out at the gateway.	Франтоватые гвардейцы стояли у входа.
These, Kim told me, were the Tiger Hunters of Pyeng-yang, the fiercest and most terrible fighting men of which Cho-Sen could boast.	Ким объяснил мне, что это "тигровые охотники" Пьенг-Янга, самые свирепые и страшные бойцы, какими обладал Чо-Сен.
But enough.	Но довольно об этом.

On mere description of the Emperor's palace a thousand pages of my narrative could be worthily expended.	Для полного описания императорского дворца не хватило бы и тысячи страниц.
Let it suffice that here we knew power in all its material expression.	Скажу только, что здесь мы увидели власть в ее материальном величии.
Only a civilization deep and wide and old and strong could produce this far-walled, many-gabled roof of kings.	Только очень древняя, мощная цивилизация могла создать эти широкостенные, со многими фронтонами, царственные постройки.
To no audience-hall were we sea-cunies led, but, as we took it, to a feasting-hall.	Нас, матросов, повели не в зал для аудиенций, но -- как нам показалось -- в зал для пиршеств.
The feasting was at its end, and all the throng was in a merry mood.	Пир приходил к концу, и собравшиеся находились в веселом расположении духа.
And such a throng!	И какая же это была толпа!
High dignitaries, princes of the blood, sworded nobles, pale priests, weather-tanned officers of high command, court ladies with faces exposed, painted ki-sang or dancing girls who rested from entertaining, and duennas, waiting women, eunuchs, lackeys, and palace slaves a myriad of them.	Высокие сановники, принцессы крови, дворяне с мечами, бледные жрецы, загорелые воины высоких чинов, придворные дамы с открытыми лицами, накрашенные ки-санг (танцовщицы), отдыхавшие в этот момент от танцев, и дуэньи, поджидавшие женщин, евнухи, лакеи и дворцовые рабы -- целая гвардия!
All fell away from us, however, when the Emperor, with a following of intimates, advanced to look us over.	Но все отошли от нас, когда император со свитой приблизился, чтобы поглядеть на нас.
He was a merry monarch, especially so for an Asiatic.	Это был веселый монарх, особенно для азиата.
Not more than forty, with a clear, pallid skin that had never known the sun, he was paunched and weak-legged.	Летами он был старше сорока, с чистой, бледной кожей, никогда не знавшей загара, с брюшком и слабыми ногами.
Yet he had once been a fine man.	Но когда-то это был мужчина хоть куда!
The noble forehead attested that.	Об этом свидетельствовал его благородный лоб.
But the eyes were bleared and weak-lidded, the lips twitching and trembling from the various excesses in which he indulged, which excesses, as I was to learn, were largely devised and pandered by Yunsan, the Buddhist priest, of whom more anon.	Г лаза, однако, у него были гноящиеся, с тонкими веками, губы тряслись и кривились от постоянных излишеств, которым он предавался, -- эти излишества, как я впоследствии узнал, в значительной степени придумывались и поощрялись Юн-Саном, буддийским жрецом, о котором я ниже расскажу подробнее.
In our sea-garments we mariners were a motley crew, and motley was the cue of our reception.	Мы, в наших матросских костюмах, представляли пеструю толпу, и пестрая толпа нас окружала.
Exclamations of wonder at our strangeness gave way to laughter.	Изумленные восклицания при виде нашей странной наружности сменились хохотом.
The ki-sang invaded us, dragging us about, making prisoners of us, two or three of them to one of us, leading us about like go many dancing boars and putting us through our antics.	Ки-санг бросились к нам толпой, вертели нас во все стороны, нападая на каждого из нас по две и по три; водили нас по залу, как пляшущих медведей, и заставляли нас выделывать разные штуки.
It was offensive, true, but what could poor sea-cunies do?	Да, это было оскорбительно -- но что же мог сделать бедный матрос?

What could old Johannes Maartens do, with a bevy of laughing girls about him, tweaking his nose, pinching his arms, tickling his ribs till he pranced?	Что мог поделать старый Иоганнес Маартенс против целой гирлянды смеющихся девушек, обступивших его, дергавших его за нос, щипавших за руки, щекотавших под ребрами, так что он волей-неволей подпрыгивал?
To escape such torment Hans Amden cleared a space and gave a clumsy-footed Hollandish breakdown till all the Court roared its laughter.	Чтобы избавить нас от этой пытки, Ганс Амден, расчистив местечко, отхватил неуклюжий голландский танец, при виде которого придворные так и катились со смеху.
It was offensive to me who had been equal and boon companion of Kim for many days.	Все это оскорбляло и меня, которому Ким в течение многих дней был равноправным и славным товарищем.
I resisted the laughing ki-sang.	Я оказал сопротивление смеющимся ки-санг.
I braced my legs and stood upright with folded arms; nor could pinch or tickle bring a quiver from me.	Расставив ноги и скрестив руки на груди, я крепко уперся на месте; ни щекотанье, ни щипки не могли нарушить мою невозмутимость.
Thus they abandoned me for easier prey.	И меня оставили ради более легкой добычи.
"For God's sake, man, make an impression," Hendrik Hamel, who had struggled to me with three ki-sang dragging behind, mumbled.	-- Ради бога, дружище, произведи внушительное впечатление! -- пробормотал Гендрик Гамель, пробравшись ко мне и таща за собой трех ки-санг.
Well might he mumble, for whenever he opened his mouth to speak they crammed it with sweets.	Неудивительно, что он бормотал, ибо всякий раз, как он раскрывал рот, в него напихивали сластей.
"Save us from this folly," he persisted, ducking his head about to avoid their sweet-filled palms. "We must have dignity, understand, dignity.	-- Избавь нас от этого безумия, -- умолял он, мотая головой во все стороны, чтобы увернуться от пальчиков, державших сласти. -Мы должны соблюдать достоинство, -понимаешь ты -- достоинство!
This will ruin us.	Иначе мы погибли.
They are making tame animals of us, playthings.	Они превратят нас в ручных животных, в игрушки.
When they grow tired of us they will throw us out.	Когда мы им надоедим, они нас выбросят вон.
You're doing the right thing.	Ты действуешь правильно.
Stick to it.	Держись!
Stand them off.	Не сдавайся!
Command respect, respect for all of us-" The last was barely audible, for by this time the ki-sang had stuffed his mouth to speechlessness.	Требуй уважения, уважения ко всем нам... -последние слова я едва мог разобрать, ибо к тому времени ки-санг совершенно забили его рот сластями.
As I have said, I had the will and the fearlessness, and I racked my sea-cuny brains for the wit.	Как и уже говорил, я был наделен и волей, и бесстрашием, и усиленно работал своими матросскими мозгами, ища выхода.
A palace eunuch, tickling my neck with a feather from behind, gave me my start.	Дворцовый евнух, щекотавший мне перышком затылок, подал мне мысль.

I had already drawn attention by my aloofness and imperviousness to the attacks of the ki-sang, so that many were looking on at the eunuch's baiting of me.	Я уже обратил на себя внимание своей невозмутимостью и нечувствительностью к атакам ки-санг, так что многие возлагали теперь надежды на то, что евнух меня раздразнит.
I gave no sign, made no move, until I had located him and distanced him.	Я не подавал знака, не делал движения, пока не соразмерил отделявшего нас расстояния.
Then, like a shot, without turning head or body, merely by my arm I fetched him an open, back-handed slap.	И тогда с молниеносной быстротой, не повернув ни головы, ни туловища, а просто вытянув руку, я повалил его одним ударом руки наотмашь.
My knuckles landed flat on his cheek and jaw.	Тыльная часть моей руки пришлась по его щеке и челюсти.
There was a crack like a spar parting in a gale.	Послышался треск, как от бруса, расколовшегося в шторм.
He was bowled clean over, landing in a heap on the floor a dozen feet away.	Евнух отлетел прочь и безжизненной кучей рухнул на пол шагах в десяти от меня.
There was no laughter, only cries of surprise and murmurings and whisperings of	Смех прекратился, послышались крики изумления, бормотанье и шепот:
"Yi Yong-ik."	"Йи-Йонг-Ик!"
Again I folded my arms and stood with a fine assumption of haughtiness.	Опять я скрестил руки и застыл в той же высокомерной позе.
I do believe that I, Adam Strang, had among other things the soul of an actor in me.	Должно быть, во мне, Адаме Стрэнге, между прочим, сидела и душа актера.
For see what follows.	И смотрите, что вышло!
I was now the most significant of our company.	Теперь я был самым выдающимся лицом в нашей компании.
Proud-eyed, disdainful, I met unwavering the eyes upon me and made them drop, or turn away-all eyes but one.	Пренебрежительно, недрогнувшим взглядом я встречал устремленные на меня глаза и заставлял их отворачиваться, -- опускались или отворачивались все глаза, кроме одной пары.
These were the eyes of a young woman, whom I judged, by richness of dress and by the half-dozen women fluttering at her back, to be a court lady of distinction. In truth, she was the Lady Om, princess of the house of Min.	Это были глаза молодой женщины, в которой по богатству наряда и по полдюжине женщин, толпившихся за ее спиной, я признал знаменитую придворную даму, и действительно, это была княжна, дева Ом, принцесса дома Мин.
Did I say young?	Я сказал -- молодая?
She was fully my own age, thirty, and for all that and her ripeness and beauty a princess still unmarried, as I was to learn.	Ей было столько же, сколько мне, -- тридцать лет; несмотря на свою зрелость и красоту, она была не замужем, как мне пришлось узнать.
She alone looked me in the eyes without wavering until it was I who turned away.	Только она бесстрашно глядела в мои глаза, пока я сам не отвернулся в сторону.
She did not look me down, for there was neither challenge nor antagonism in her eyes-only fascination.	Во взоре ее не было ни вызова, ни вражды -- одно только восхищение.

I was loth to admit this defeat by one small woman, and my eyes, turning aside, lighted on the disgraceful rout of my comrades and the trailing ki-sang and gave me the pretext.	Мне не хотелось признать свое поражение перед маленькой женщиной, и глаза мои, отвернувшись в сторону, поднялись на униженную группу моих товарищей и осаждавших их ки-санг и дали мне необходимый предлог.
I clapped my hands in the Asiatic fashion when one gives command.	Я хлопнул в ладоши на азиатский манер, как хлопают, отдавая приказы.
"Let be!" I thundered in their own language, and in the form one addressee underlings.	-- Перестать! -- прогремел я на туземном языке, тоном, каким приказывают подчиненным.
Oh, I had a chest and a throat, and could bull-roar to the hurt of ear-drums.	О, у меня была громкая и грубая глотка, и я умел реветь так, что оглушал!
I warrant so loud a command had never before cracked the sacred air of the Emperor's palace.	Я убежден, что такой громкий приказ никогда еще не потрясал священного воздуха императорского дворца...
The great room was aghast.	Огромная палата остолбенела.
The women were startled, and pressed toward one another as for safety.	Женщины вздрогнули и прижались друг к другу, словно ища спасения.
The ki-sang released the cunies and shrank away giggling apprehensively.	Ки-санг оставили в покое матросов и с трусливым хихиканьем удалились прочь.
Only the Lady Om made no sign nor motion but continued to gaze wide-eyed into my eyes which had returned to hers.	Только княжна Ом не шевельнулась и продолжала глядеть широко раскрытыми глазами в мои глаза, которые я вновь устремил на нее,
Then fell a great silence, as if all waited some word of doom.	Наступило глубокое безмолвие, словно в ожидании приговора.
A multitude of eyes timidly stole back and forth from the Emperor to me and from me to the Emperor.	Множество глаз робко перебегали с императора на меня и с меня на императора.
And I had wit to keep the silence and to stand there, arms folded, haughty and remote.	У меня хватило благоразумия безмолвствовать и стоять, скрестив руки, в надменной и отчужденной позе.
"He speaks our language," quoth the Emperor at the last; and I swear there was such a relinquishment of held breaths that the whole room was one vast sigh.	-- Он говорит на нашем языке, -- промолвил наконец император. И я готов поклясться, что все вздохнули одним огромным вздохом облегчения.
"I was born with this language," I replied, my cuny wits running rashly to the first madness that prompted. "I spoke it at my mother's breast.	-- Я родился уже зная этот язык, -- отвечал я, ухватившись своим матросским умишком за первую, невозможную соломинку, которая мне попалась. -- Я говорил на нем у груди своей матери.
I was the marvel of my land.	Я был чудом в моем кругу!
Wise men journeyed far to see me and to hear.	Мудрецы приходили издалека видеть и слушать меня.
But no man knew the words I spoke.	Но никто не знал слов, которые я произносил.

In the many years since I have forgotten much, but now, in Cho-Sen, the words come back like long-lost friends."	За долгие годы, протекшие с той поры, я многое позабыл, но теперь в Чо-Сене слова возвращаются ко мне, как давно забытые друзья.
An impression I certainly made.	Я, без сомнения, произвел впечатление.
The Emperor swallowed and his lips twitched ere he asked:	Император проглотил слюну и долго кривил губы, пока промолвил:
"How explain you this?"	-- Как ты это объясняешь?
"I am an accident," I answered, following the wayward lead my wit had opened. "The gods of birth were careless, and I was mislaid in a far land and nursed by an alien people.	-- Случайностью, -- отвечал я, продолжая следовать капризному пути своей выдумки. -Боги рождения сделали оплошность и послали меня в далекий край, где меня вскормил чужой народ.
I am Korean, and now, at last, I have come to my home."	Я -- кореец и теперь наконец прибыл домой!
What an excited whispering and conferring took place.	Послышались возбужденные перешептывания.
The Emperor himself interrogated Kim.	Император обратился к Киму.
"He was always thus, our speech in his mouth, from the time he came out of the sea," Kim lied like the good fellow he was.	-- Он всегда был таким, с нашей речью на устах, с первой минуты, как вышел из моря, -- солгал Ким, поддержав меня как добрый товарищ.
"Bring me yang-ban's garments as befits me," I interrupted, "and you shall see." As I was led away in compliance, I turned on the ki-sang.	-- Принесите мне одежды янг-бана, как то подобает, -- перебил я его, -- и вы увидите! -- И когда меня повели, я обернулся к ки-санг и сказал:
"And leave my slaves alone.	-- Оставьте моих рабов в покое.
They have journeyed far and are weary.	Они совершили длинное путешествие и устали.
They are my faithful slaves."	Они мои верные рабы!
In another room Kim helped me change, sending the lackeys away; and quick and to the point was the dress-rehearsal he gave me.	В другой комнате Ким помог мне переодеться, выслав вон лакеев, и наскоро дал мне необходимые инструкции.
He knew no more toward what I drove than did I, but he was a good fellow.	Он так же мало знал, к чему я гну, как и я сам; но он был славный парень.
The funny thing, once back in the crowd and spouting Korean which I claimed was rusty from long disuse, was that Hendrik Hamel and the rest, too stubborn-tongued to learn new speech, did not know a word I uttered.	Забавное дело: когда я вернулся в толпу и начал говорить на корейском языке, который, как я утверждал, заржавел будто бы от долгого неупотребления, Г ендрик Г амель и прочие, слишком тупые на изучение новых языков, не поняли ни одного слова, произносимого мной!
"I am of the blood of the house of Koryu," I told the Emperor, "that ruled at Songdo many a long year agone when my house arose on the ruins of Silla."	-- Во мне течет кровь дома Кориу! -- объявил я императору. -- Правившего в Сонгдо много лет тому назад, когда мой дом возник на развалинах Силлы!
Ancient history, all, told me by Kim on the long ride, and he struggled with his face to hear me parrot his teaching.	Эту древнюю историю рассказал мне Ким в течение наших долгих странствий, и теперь он с трудом удерживался от смеха, слушая, как я с добросовестностью попугая повторял его сказки.

"These," I said, when the Emperor had asked me about my company, "these are my slaves, all except that old churl there"-I indicated Johannes Maartens-"who is the son of a freed man." I told Hendrik Hamel to approach. "This one," I wantoned on, "was born in my father's house of a seed slave who was born there before him.	А это, -- продолжал я, когда император спросил меня о моих спутниках, -- это мои рабы -- все, за исключением этого старика, -- и я указал на Иоганнеса Маартенса, -- он сын вольноотпущенника. -- Я приказал приблизиться Гендрику Гамелю. -- Этот, -- продолжал я фантазировать, -- родился в доме моего отца от рабыни, родившейся там же.
He is very close to me.	Мы близки с ним.
We are of an age, born on the same day, and on that day my father gave him me."	Мы одного возраста, родились в один и тот же день, и в этот день отец подарил мне его!
Afterwards, when Hendrik Hamel was eager to know all that I had said, and when I told him, he reproached me and was in a pretty rage.	Впоследствии, когда Гендрику Гамелю не терпелось узнать, о чем я разговаривал, и я рассказал ему обо всем, он немало корил меня и даже злился.
"The fat's in the fire, Hendrik," quoth I. "What I have done has been out of witlessness and the need to be saying something.	-- Сало брошено в огонь, Гендрик, -- ответил я, -То, что я сделал, я сделал, не подумав, и потому, что нужно же было что-нибудь сказать.
But done it is.	Но дело сделано.
Nor you nor I can pluck forth the fat.	Ни я, ни ты не можем вернуть сало.
We must act our parts and make the best of it."	Нужно теперь играть свою роль как можно правдоподобнее!
Taiwun, the Emperor's brother, was a sot of sots, and as the night wore on he challenged me to a drinking.	Брат императора, Тайвун, был олух из олухов, и ночью он пригласил меня на попойку.
The Emperor was delighted, and commanded a dozen of the noblest sots to join in the bout.	Император пришел в восторг и приказал дюжине самых знатных олухов принять участие в этой попойке.
The women were dismissed, and we went to it, drink for drink, measure for measure.	Женщин отпустили, и мы начали пить чашу за чашей.
Kim I kept by me, and midway along, despite Hendrik Hamel's warning scowls, dismissed him and the company, first requesting, and obtaining, palace lodgment instead of the inn.	Кима я удержал при себе, и в половине пира, несмотря на хмурые намеки Гендрика Гамеля, я отпустил его и всю компанию, сперва потребовав и получив комнату во дворце вместо гостиницы.
Next day the palace was a-buzz with my feast, for I had put Taiwun and all his champions snoring on the mats and walked unaided to my bed.	На следующий день во дворце только и говорили, что о моих подвигах на попойке, ибо Тайвун и все его чемпионы храпели вповалку на циновках, а я без посторонней помощи добрался до своей постели.
Never, in the days of vicissitude that came later, did Taiwun doubt my claim of Korean birth.	Впоследствии, когда многое переменилось, Тайвун ни разу не позволил себе усомниться в моем праве на корейское происхождение.
Only a Korean, he averred, could possess so strong a head.	Только кореец, утверждал он, может обладать столь крепкой головой!
The palace was a city in itself, and we were lodged in a sort of summer-house that stood apart.	Дворец представлял целый город, и нас поместили в павильоне, стоявшем особняком.

The princely quarters were mine, of course, and Hamel and Maartens, with the rest of the grumbling cunies, had to content themselves with what remained.	Княжеские покои отвели, разумеется, мне, а Гамель, Маартенс и матросы, не перестававшие ворчать, должны были довольствоваться остальной частью помещения.
I was summoned before Yunsan, the Buddhist priest I have mentioned.	Меня позвали к Юн-Сану, буддийскому жрецу, о котором я уже упоминал.
It was his first glimpse of me and my first of him.	Мы впервые видели в этот раз друг друга.
Even Kim he dismissed from me, and we sat alone on deep mats in a twilight room.	Даже Кима он удалил от меня, и мы сидели одни на пушистых циновках в скудно освещенной комнате.
Lord, Lord, what a man and a mind was Yunsan!	Боже, что за человек, что за умница был этот ЮнСан!
He made to probe my soul.	Он подверг меня основательной проверке.
He knew things of other lands and places that no one in Cho-Sen dreamed to know.	Он знал многое о других краях и местах, о которых никто в ЧоСене и не подозревал.
Did he believe my fabled birth?	Поверил ли он сказке о моем происхождении?
I could not guess, for his face was less changeful than a bowl of bronze.	Я не мог этого узнать, ибо лицо его было невозмутимо, как вылитое из бронзы.
What Yunsan's thoughts were only Yunsan knew.	О чем думал Юн-Сан, было известно лишь ему самому.
But in him, this poor-clad, lean-bellied priest, I sensed the power behind power in all the palace and in all Cho-Sen.	Но в нем, в этом убого одетом и тощем жреце, я угадывал силу, приводившую в движение все прочие силы во всем дворце и во всем Чо-Сене.
I sensed also, through the drift of speech, that he had use of me.	Из разговора я понял также, что я ему нужен.
Now was this use suggested by the Lady Om?-a nut I gave Hendrik Hamel to crack.	Подсказала ли ему это дева Ом? Эту трудную задачу я задал Гендрику Гамелю.
I little knew, and less I cared, for I lived always in the moment and let others forecast, forfend, and travail their anxiety.	Я мало над чем задумывался и еще менее заботился, ибо жил всегда минутой, а думы и беспокойство предоставлял другим.
I answered, too, the summons of the Lady Om, following a sleek-faced, cat-footed eunuch through quiet palace byways to her apartments.	Я откликнулся на призыв девы Ом и последовал за гладколицым с кошачьей поступью евнухом тихими закоулками дворца в ее покои.
She lodged as a princess of the blood should lodge.	Она жила так, как полагается жить принцессе крови.
She, too, had a palace to herself, among lotus ponds where grow forests of trees centuries old but so dwarfed that they reached no higher than my middle.	Ей также был отведен особый дворец среди лотосовых прудов, где росли леса трехсотлетних, но карликовых деревьев, не достигавших мне до пояса.
Bronze bridges, so delicate and rare that they looked as if fashioned by jewel-smiths, spanned her lily ponds, and a bamboo grove screened her palace apart from all the palace.	Бронзовые мостики, словно отделанные ювелирами, перекидывались через лилейные пруды, и бамбуковая роща отделяла ее дворец от прочих дворцов.
My head was awhirl.	У меня закружилась голова.

Sea-cuny that I was, I was no dolt with women, and I sensed more than idle curiosity in her sending for me.	Хоть и простой матрос, я знал, однако, женщин, и в том, что дева Ом за мной послала, угадывал нечто большее, чем праздное любопытство.
I had heard love-tales of common men and queens, and was a-wondering if now it was my fortune to prove such tales true.	Мне известны были примеры любви между простолюдинами и царицами, и я думал -- не случится ли со мной такая же история?
The Lady Om wasted little time. There were women about her, but she regarded their presence no more than a carter his horses.	Дева Ом не тратила даром времени: ее окружали женщины, но она так же мало стеснялась их присутствием, как погонщик стесняется своих лошадей.
I sat beside her on deep mats that made the room half a couch, and wine was given me and sweets to nibble, served on tiny, foot-high tables inlaid with pearl.	Я сидел рядом с нею на мягких циновках, превративших комнату в какое-то ложе, а она угощала меня вином и сластями, поданными на крохотных, не выше фута, столиках, выложенных перламутром.
Lord, Lord, I had but to look into her eyes-But wait.	Боже, стоило мне только заглянуть в ее глаза... Но погодите.
Make no mistake.	Не заблуждайтесь.
The Lady Om was no fool.	Дева Ом была неглупая женщина.
I have said she was of my own age.	Я уже говорил, что она была одного со мной возраста.
All of thirty she was, with the poise of her years.	Ей было полных тридцать лет, и в ней заметна была степенность зрелого возраста.
She knew what she wanted. She knew what she did not want.	Она знала, что ей нужно, и знала, чего не нужно.
It was because of this she had never married, although all pressure that an Asiatic court could put upon a woman had been vainly put upon her to compel her to marry Chong Mong-ju.	По этой причине она и не выходила замуж, хотя весь этот азиатский двор оказывал на нее давление; тщетно пытаясь заставить ее выйти замуж за Чонг-Монг-Джу.
He was a lesser cousin of the great Min family, himself no fool, and grasping so greedily for power as to perturb Yunsan, who strove to retain all power himself and keep the palace and Cho-Sen in ordered balance.	Он находился в дальнем родстве с великим родом Мин, был неглуп и так жадно домогался власти, что это всполошило Юн-Сана, которому хотелось удержать всю власть в своих руках и сохранить в Чо-Сене установленный порядок.
Thus Yunsan it was who in secret allied himself with the Lady Om, saved her from her cousin, used her to trim her cousin's wings.	Таким образом Юн-Сан сделался союзником девы Ом, спасая ее от родственника и используя для того, чтобы остричь ему крылья...
But enough of intrigue.	Но довольно об интригах.
It was long before I guessed a tithe of it, and then largely through the Lady Om's confidences and Hendrik Hamel's conclusions.	Много прошло времени, пока я узнал и десятую часть их, да и то главным образом благодаря излияниям девы Ом и догадкам Гендрика Гамеля.
The Lady Om was a very flower of woman.	Дева Ом была сущий цветок.
Women such as she are born rarely, scarce twice a century the whole world over.	Такие женщины редко рождаются на свет, едва ли два раза в столетие.
She was unhampered by rule or convention.	Ни правила, ни условности не смущали ее.

Religion, with her, was a series of abstractions, partly learned from Yunsan, partly worked out for herself.	Религия была для нее рядом абстрактных понятий, отчасти заимствованных у Юн-Сана, отчасти выработанных ею самой.
Vulgar religion, the public religion, she held, was a device to keep the toiling millions to their toil.	Вульгарная религия -- религия народа -- была просто способом удерживать трудящиеся миллионы на работе.
She had a will of her own, and she had a heart all womanly.	У девы Ом была сильная воля, а сердце совсем женское.
She was a beauty-yes, a beauty by any set rule of the world.	Она была красавицей, да, красавицей согласно всем существующим на свете понятиям о красоте.
Her large black eyes were neither slitted nor slanted in the Asiatic way.	Большие черные глаза ее не были раскосы и узки, как у азиатов.
They were long, true, but set squarely, and with just the slightest hint of obliqueness that was all for piquancy.	Правда, глаза были продолговатые и поставлены не прямо, а чуть-чуть наклонно, что придавало ей большую пикантность.
I have said she was no fool.	Я уже говорил, что она была неглупа.
Behold!	Смотрите же!
As I palpitated to the situation, princess and sea-cuny and love not a little that threatened big, I racked my cuny's brains for wit to carry the thing off with manhood credit.	Раздумывая над возникшим небывалым положением принцессы и матроса, связанных любовью, которая грозила разрастись, я неустанно следил за тем, чтобы не уронить своего достоинства.
It chanced, early in this first meeting, that I mentioned what I had told all the Court, that I was in truth a Korean of the blood of the ancient house of Koryu.	В начале этого первого свидания я упомянул то, о чем сказал всему двору, -- именно что в действительности я чистокровный кореец древнего дома Кориу.
"Let be," she said, tapping my lips with her peacock fan. "No child's tales here.	-- Полно! -- проговорила она, ударив меня по губам своим веером из павлиньих перьев. -Нечего рассказывать детские сказки!
Know that with me you are better and greater than of any house of Koryu.	Знай, что для меня ты и лучше и выше какого бы то ни было дома Кориу.
You are . . ."	Ты...
She paused, and I waited, watching the daring grow in her eyes.	Она сделала паузу, а я ждал, наблюдая, как в ее глазах созревало смелое решение.
"You are a man," she completed. "Not even in my sleep have I ever dreamed there was such a man as you on his two legs upstanding in the world."	-- Ты мужчина! -- докончила она. -- Даже в грезах мне не снилось, что может существовать такой мужчина.
Lord, Lord! and what could a poor sea-cuny do?	Боже, боже! Что мог в этом случае сделать бедный матрос?
This particular sea-cuny, I admit, blushed through his sea tan till the Lady Om's eyes were twin pools of roguishness in their teasing deliciousness and my arms were all but about her.	Должен сознаться, что этот матрос покраснел под своим морским загаром, а глаза девы Ом лукаво и задорно смеялись -- и руки мои сами собой чуть не обхватили ее.
And she laughed tantalizingly and alluringly, and clapped her hands for her women, and I knew that the audience, for this once, was over.	Но она хлопнула в ладоши, позвав своих наперсниц, -- и я понял, что на этот раз аудиенция кончилась.

I knew, also, there would be other audiences, there must be other audiences.	Я понял также, что будут другие аудиенции, непременно будут другие!
Back to Hamel, my head awhirl.	К Гамелю я вернулся с закружившейся головой.
"The woman," said he, after deep cogitation.	-- Женщина! -- проговорил он, подумав.
He looked at me and sighed an envy I could not mistake. "It is your brawn, Adam Strang, that bull throat of yours, your yellow hair.	Он поглядел на меня и испустил завистливый вздох, насчет которого не могло быть ошибки. -Твое счастье, Адам Стрэнг, что у тебя бычачья глотка и желтые волосы!
Well, it's the game, man.	Вот перед тобой игра, дружище.
Play her, and all will be well with us.	Веди ее, и всем нам будет хорошо.
Play her, and I shall teach you how."	Веди игру, я научу тебя -- как...
I bristled.	Я ощетинился.
Sea-cuny I was, but I was man, and to no man would I be beholden in my way with women.	Хоть и матрос, я все же был мужчина и никому не хотел быть обязан своим успехом у женщины!
Hendrik Hamel might be one time part-owner of the old Sparwehr, with a navigator's knowledge of the stars and deep versed in books, but with women, no, there I would not give him better.	Г ендрик Г амель был, правда, одно время половинным владельцем старого "Спарвера", знал мореходную астрономию, был начитан, но что касается женщин -- я мог поучить его!
He smiled that thin-lipped smile of his, and queried:	Он усмехнулся своими тонкими губами и спросил:
"How like you the Lady Om?"	-- Как тебе нравится княжна Ом?
"In such matters a cuny is naught particular," I temporized.	-- В таких вещах матрос не бывает разборчив, -ответил я.
"How like you her?" he repeated, his beady eyes boring into me.	-- Как она тебе нравится? -- повторил он, уставившись на меня своими выпуклыми глазами.
"Passing well, ay, and more than passing well, if you will have it."	-- Ничего, даже очень недурна, если хотите знать!
"Then win to her," he commanded, "and some day we will get ship and escape from this cursed land.	-- Тогда добейся ее, -- приказал он. -- И в один прекрасный день мы получим судно и улизнем из этой проклятой страны.
I'd give half the silks of the Indies for a meal of Christian food again." He regarded me intently.	Я бы отдал половину шелков Индии за добрый христианский обед! -- Он пристально посмотрел на меня.
"Do you think you can win to her?" he questioned.	-- Как ты думаешь, можешь ты добиться ее любви? -- спросил он.
I was half in the air at the challenge.	Я чуть не подскочил при этом вопросе.
He smiled his satisfaction.	Он удовлетворенно улыбнулся.
"But not too quickly," he advised. "Quick things are cheap things.	-- Но не торопись, -- посоветовал он. -Поспешишь -- людей насмешишь!
Put a prize upon yourself.	Держись!
Be chary of your kindnesses.	Не будь расточителен в ласках.

Make a value of your bull throat and yellow hair, and thank God you have them, for they are of more worth in a woman's eyes than are the brains of a dozen philosophers."	Заставь ценить свою бычачью глотку и желтые волосы -- и счастье, что они у тебя есть, -- ибо в глазах женщин они стоят больше, чем мысли десятков философов!
Strange whirling days were those that followed, what of my audiences with the Emperor, my drinking bouts with Taiwun, my conferences with Yunsan, and my hours with the Lady Om.	Последовавшие дни мне вспоминаются как какой-то непрерывный вихрь -- аудиенции у императора, попойки с Тайвуном, совещания с Юн-Саном и часы с девой Ом.
Besides, I sat up half the nights, by Hamel's command, learning from Kim all the minutiae of court etiquette and manners, the history of Korea and of gods old and new, and the forms of polite speech, noble speech, and coolie speech.	Кроме того, добрую половину ночи, по распоряжению Гамеля, я проводил за тем, что выуживал у Кима все мелочи придворного этикета и манер, знакомился с историей Кореи, с древними и новыми богами, с фразеологией высоких сфер, дворянства и простонародья.
Never was sea-cuny worked so hard.	Никогда, вероятно, простой матрос не работал так усердно!
I was a puppet-puppet to Yunsan, who had need of me; puppet to Hamel, who schemed the wit of the affair that was so deep that alone I should have drowned.	Я был куклой -- куклой Юн-Сана, которому был нужен, -- куклой Гамеля, сокровенные цели и мысли которого были так глубоки, что я, наверное, потонул бы в них.
Only with the Lady Om was I man, not puppet . . . and yet, and yet, as I look back and ponder across time, I have my doubts.	Только с девой Ом я был человеком, а не куклой... И все же, оглядываясь теперь назад и думая обо всем, я начинаю сомневаться.
I think the Lady Om, too, had her will with me, wanting me for her heart's desire.	Я думаю, что и дева Ом вертела мною как хотела, утоляя желания своего сердца!
Yet in this she was well met, for it was not long ere she was my heart's desire, and such was the immediacy of my will that not her will, nor Hendrik Hamel's, nor Yunsan's, could hold back my arms from about her.	Это ей было нетрудно, ибо очень скоро она стала желанием моего сердца, и так сильно было это желание, что ни ее воля, ни воля Гамеля или Юн-Сана не могли помешать мне заключить ее в мои объятия.
In the meantime, however, I was caught up in a palace intrigue I could not fathom.	Между тем я оказался замешанным в дворцовую интригу, глубину которой я не в состоянии был измерить.
I could catch the drift of it, no more, against Chong Mong-ju, the princely cousin of the Lady Om.	Я мог только угадать основное ее направление -против Чонг-Монг-Джу, царственного родственника девы Ом.
Beyond my guessing there were cliques and cliques within cliques that made a labyrinth of the palace and extended to all the Seven Coasts.	Я не знал о существовании бесчисленных клик дворца, запутанных как лабиринт и простиравших свое влияние на все Семь Берегов.
But I did not worry. I left that to Hendrik Hamel.	Но меня это мало тревожило -- я предоставил это Гендрику Гамелю.
To him I reported every detail that occurred when he was not with me; and he, with furrowed brows, sitting darkling by the hour, like a patient spider unravelled the tangle and spun the web afresh.	Я ему сообщал до мельчайших деталей все, что происходило в его отсутствие; а он, нахмурив брови, сидел целыми часами и как терпеливый паук распутывал нити свежесплетенных сетей.
As my body slave he insisted upon attending me everywhere; being only barred on occasion by Yunsan.	Будучи моим телохранителем, он настаивал на необходимости всюду сопутствовать мне.

Of course I barred him from my moments with the Lady Om, but told him in general what passed, with exception of tenderer incidents that were not his business.	Только иногда ему в этом препятствовал Юн-Сан. Разумеется, я не подпускал его в минуты свиданий с девой Ом, но в общем рассказывал ему все, что между нами происходило, за исключением минут нежности, которые его не касались.
I think Hamel was content to sit back and play the secret part.	Я думаю, что Гамель был доволен тем, что сидел в тени и вел свою тайную игру.
He was too cold-blooded not to calculate that the risk was mine.	Он был достаточно хладнокровен, чтобы понять, что риск лежал на мне.
If I prospered, he prospered.	Если я буду благоденствовать, будет благоденствовать и он.
If I crashed to ruin, he might creep out like a ferret.	Если я потерплю неудачу, он может улизнуть, как хорек.
I am convinced that he so reasoned, and yet it did not save him in the end, as you shall see.	Я убежден, что именно так рассуждал он, и все же, как вы убедитесь, это в конце концов не спасло его.
"Stand by me," I told Kim, "and whatsoever you wish shall be yours.	-- Стой за меня, -- говорил я Киму, -- и все, что пожелаешь, будет твоим.
Have you a wish?"	Чего тебе хочется?
"I would command the Tiger Hunters of Pyeng-Yang, and so command the palace guards," he answered.	-- Я хотел бы командовать тигровыми охотниками Пьенг-Янга, а вследствие этого и командовать дворцовой стражей, -- отвечал он.
"Wait," said I, "and that will you do.	-- Подожди, -- сказал я, -- и ты этого дождешься.
I have said it."	Я обещаю!
The how of the matter was beyond me.	Но как -- в этом-то и была вся загвоздка!
But he who has naught can dispense the world in largess; and I, who had naught, gave Kim captaincy of the palace guards.	Впрочем, тот, у кого ничего нет, может дарить хоть целый мир; я, ничего не имевший, дарил Киму чин капитана дворцовой стражи.
The best of it is that I did fulfil my promise.	Лучше всего было то, что я сдержал свое обещание!
Kim did come to command the Tiger Hunters, although it brought him to a sad end.	Ким получил командование над тигровыми охотниками, хотя это и не привело к добру.
Scheming and intriguing I left to Hamel and Yunsan, who were the politicians.	Интриги и заговоры я предоставил Гамелю и ЮнСану -- это были политики.
I was mere man and lover, and merrier than theirs was the time I had.	Я был просто мужчина и любовник, и проводил время куда веселее их.
Picture it to yourself-a hard-bitten, joy-loving sea-cuny, irresponsible, unaware ever of past or future, wining and dining with kings, the accepted lover of a princess, and with brains like Hamel's and Yunsan's to do all planning and executing for me.	Представьте себе картину -- истрепанный бурями жизнерадостный матрос, безответственный, не знающий ни прошлого, ни будущего, пьет и обедает с царями; он любовник принцессы, и мозги Г амеля и Юн-Сана ведут за него всю умственную работу!

More than once Yunsan almost divined the mind behind my mind; but when he probed Hamel, Hamel proved a stupid slave, a thousand times less interested in affairs of state and policy than was he interested in my health and comfort and garrulously anxious about my drinking contests with Taiwun.	Не раз случалось, что Юн-Сан почти разгадывал мои мысли; но когда он подверг испытанию Г амеля, тот проявил себя тупым рабом, которому в тысячу раз менее интересны государственные дела и политика, чем мое здоровье и удобства, и который занят только тем, как бы удерживать меня от попоек с Тайвуном.
I think the Lady Om guessed the truth and kept it to herself; wit was not her desire, but, as Hamel had said, a bull throat and a man's yellow hair.	Я думаю, дева Ом угадывала истину и держала ее про себя; она желала не ума, но как выразился Гамель, бычачьей шеи и желтых волос мужчины.
Much that pawed between us I shall not relate, though the Lady Om is dear dust these centuries.	Я не буду распространяться о том, что происходило между нами, хотя дева Ом -- давно драгоценный прах столетий.
But she was not to be denied, nor was I; and when a man and woman will their hearts together heads may fall and kingdoms crash and yet they will not forgo.	Ни я к ней, ни она ко мне -- оба мы не могли остаться равнодушными; а уж раз мужчина и женщина понравились друг другу, то пусть падают головы и рушатся царства -- они не погибнут!
Came the time when our marriage was mooted-oh, quietly, at first, most quietly, as mere palace gossip in dark corners between eunuchs and waiting-women.	С течением времени начали поговаривать о нашем браке -- разумеется, сперва потихоньку, -- вначале это были лишь дворцовые сплетни в дворцовых углах, между евнухами и горничными.
But in a palace the gossip of the kitchen scullions will creep to the throne.	Но во дворце сплетни кухонных судомоек доползают до трона.
Soon there was a pretty to-do.	И скоро поднялась порядочная сумятица.
The palace was the pulse of Cho-Sen, and when the palace rocked, Cho-Sen trembled.	Дворец был пульсом всей державы Чо-Сен. И когда дворец зашевелился, задрожал и Чо-Сен.
And there was reason for the rocking.	И этому были причины.
Our marriage would be a blow straight between the eyes of Chong Mong-ju.	Наш брак был бы ударом прямо в лоб Чонг-Монг-Джу!
He fought, with a show of strength for which Yunsan was ready.	И он стал бороться с энергией, к которой уже приготовился Юн-Сан.
Chong Mong-ju disaffected half the provincial priesthood, until they pilgrimaged in processions a mile long to the palace gates and frightened the Emperor into a panic.	Чонг-Монг-Джу взбудоражил добрую половину провинциальных жрецов; они пошли огромной, в милю, процессией ко дворцу и довели императора до паники.
But Yunsan held like a rock. The other half of the provincial priesthood was his, with, in addition, all the priesthood of the great cities such as Keijo, Fusan, Songdo, Pyen-Yang, Chenampo, and Chemulpo.	Но Юн-Сан стоял как скала; вторая половина провинциальных жрецов была за него, и вдобавок жреческое сословие больших городов, как Кейджо, Фузан, Сонгдо, Пьенг-Янг, Ченампо, Чемульпо.
Yunsan and the Lady Om, between them, twisted the Emperor right about.	Юн-Сан и дева Ом, сговорившись, ловко обошли императора.
As she confessed to me afterward, she bullied him with tears and hysteria and threats of a scandal that would shake the throne.	Впоследствии дева Ом признавалась мне, что застращала его слезами, истериками и угрозой скандала, который мог пошатнуть его трон.