Помоги проекту - поделись книгой:
| We left the saloon. There was no one in the library. At the centre staircase, by the berths of the ship's crew, there was no one. I thought that Captain Nemo must be in the pilot's cage. It was best to wait. We all returned to the saloon. For twenty minutes we remained thus, trying to hear the slightest noise which might be made on board the Nautilus, when Captain Nemo entered. He seemed not to see us; his face, generally so impassive, showed signs of uneasiness. He watched the compass silently, then the manometer; and, going to the planisphere, placed his finger on a spot representing the southern seas. I would not interrupt him; but, some minutes later, when he turned towards me, I said, using one of his own expressions in the Torres Straits: | Мы вышли из салона. В библиотеке - никого. Я высказал предположение, что капитан Немо, вероятно, находится в кабине рулевого. Самое лучшее было подождать. Мы вернулись в салон. На все упреки и придирки канадца я молчал. Он имел полную свободу горячиться. Не отвечая канадцу, я предоставил ему изливать свое плохое настроение, сколько его душе угодно. Так прошло минут двадцать; все это время мы старались уловить малейший звук внутри "Наутилуса", как вдруг вошел капитан Немо. По-видимому, он нас не замечал. Обычно бесстрастное его лицо на этот раз выражало определенную тревогу. Он молча взглянул на компас, на манометр, затем приложил палец к какой-то точке на карте полушарий в той его части, которая изображала Южный океан. Я не хотел мешать ему. Но через несколько секунд, когда он обернулся ко мне, я воспользовался его же выражением, какое он употребил, когда мы находились в проливе Торреса, и спросил: |
| "An incident, Captain?" | - Что это, капитан, - случайная помеха? |
| "No, sir; an accident this time." | - Нет, на этот раз несчастный случай, - ответил он. |
| "Serious?" | - Тяжелый? |
| "Perhaps." | - Возможно. |
| "Is the danger immediate?" | - Опасность непосредственная? |
| "No." | - Нет. |
| "The Nautilus has stranded?" | - "Наутилус" сел на мель? |
| "Yes." | - Да- |
| "And this has happened-how?" | - И это произошло вследствие?.. |
| "From a caprice of nature, not from the ignorance of man. Not a mistake has been made in the working. But we cannot prevent equilibrium from producing its effects. We may brave human laws, but we cannot resist natural ones." | - Каприза природы, а не по вине людей. В нашем маневрировании не сделано ни одной ошибки, но не в наших силах помешать действию закона равновесия. Можно идти наперекор людским законам, но нельзя противиться законам природы. |
| Captain Nemo had chosen a strange moment for uttering this philosophical reflection. On the whole, his answer helped me little. | Странную минуту выбрал капитан Немо для философских размышлений. В конце концов его ответ не сказал мне ничего. |
| "May I ask, sir, the cause of this accident?" | - Нельзя ли узнать, - спросил я, - какова причина несчастного случая? |
| "An enormous block of ice, a whole mountain, has turned over," he replied. "When icebergs are undermined at their base by warmer water or reiterated shocks their centre of gravity rises, and the whole thing turns over. This is what has happened; one of these blocks, as it fell, struck the Nautilus, then, gliding under its hull, raised it with irresistible force, bringing it into beds which are not so thick, where it is lying on its side." | - Огромная ледяная глыба, целая гора, перевернулась, - ответил капитан Немо. - Когда самое основание ледяных гор размывается более теплыми слоями воды или же разрушается последовательными ударами льдин друг об друга, то центр тяжести перемещается выше, в таком случае ледяная гора всей массой перевертывается вверх основанием. Вот это и случилось. Одна из таких ледяных глыб опрокинулась и ударила по "Наутилусу", который стоял на месте под водою. Затем она скользнула по его корпусу, с непреодолимой силой приподняла его, вытеснила кверху, в менее плотный слой воды, где "Наутилус" и лежит, накренившись набок. |
| "But can we not get the Nautilus off by emptying its reservoirs, that it might regain its equilibrium?" | - А разве нельзя освободить "Наутилус", выкачав воду из резервуаров, чтобы привести его в равновесие? |
| "That, sir, is being done at this moment. You can hear the pump working. Look at the needle of the manometer; it shows that the Nautilus is rising, but the block of ice is floating with it; and, until some obstacle stops its ascending motion, our position cannot be altered." | - Это и делается. Вы можете слышать, как действуют насосы. Взгляните на стрелку манометра. Она показывает, что "Наутилус" поднимается, но вместе с ним поднимается и ледяная глыба, а до тех пор, пока какое-нибудь препятствие не остановит ее движение вверх, наше положение останется таким же. И в самом деле, "Наутилус" все время имел крен на правый борт. |
| Indeed, the Nautilus still held the same position to starboard; doubtless it would right itself when the block stopped. But at this moment who knows if we may not be frightfully crushed between the two glassy surfaces? I reflected on all the consequences of our position. Captain Nemo never took his eyes off the manometer. Since the fall of the iceberg, the Nautilus had risen about a hundred and fifty feet, but it still made the same angle with the perpendicular. Suddenly a slight movement was felt in the hold. Evidently it was righting a little. Things hanging in the saloon were sensibly returning to their normal position. The partitions were nearing the upright. No one spoke. With beating hearts we watched and felt the straightening. The boards became horizontal under our feet. Ten minutes passed. | Конечно, если бы ледяная глыба остановилась, то "Наутилус" принял бы нормальное положение. Но можно ли было ручаться за то, что мы сейчас не натолкнемся на верхний слой торосов и не будем сдавлены между двумя поверхностями ледяных массивов? Я задумался над возможными последствиями такого положения. Капитан Немо продолжал наблюдать за манометром. С того момента, как ледяная глыба обрушилась, "Наутилус" поднялся футов на сто пятьдесят, но сохранил все тот же угол наклона по отношению к линии перпендикуляра. Вдруг почувствовалось легкое движение корпуса. Видимо, "Наутилус" начал мало-помалу выпрямляться. Предметы, висевшие на стенах салона, заметно стали принимать более нормальное положение, а плоскости стен приближаться к вертикали. Никто из нас не произнес ни слова. С волнением в сердце мы видели, мы чувствовали, как выпрямлялся "Наутилус". Пол принимал все больше горизонтальное положение. Прошло десять минут. |
| "At last we have righted!" I exclaimed. | - Наконец, мы стоим прямо! - воскликнул я. |
| "Yes," said Captain Nemo, going to the door of the saloon. | - Да, - сказал капитан Немо, направляясь к двери салона. |
| "But are we floating?" I asked. | - А всплывем ли мы на поверхность? - спросил я. |
| "Certainly," he replied; "since the reservoirs are not empty; and, when empty, the Nautilus must rise to the surface of the sea." | - Конечно, - ответил он. - Как только резервуары освободятся от воды, "Наутилус" поднимется на поверхность моря. |
| We were in open sea; but at a distance of about ten yards, on either side of the Nautilus, rose a dazzling wall of ice. Above and beneath the same wall. Above, because the lower surface of the iceberg stretched over us like an immense ceiling. Beneath, because the overturned block, having slid by degrees, had found a resting-place on the lateral walls, which kept it in that position. The Nautilus was really imprisoned in a perfect tunnel of ice more than twenty yards in breadth, filled with quiet water. It was easy to get out of it by going either forward or backward, and then make a free passage under the iceberg, some hundreds of yards deeper. The luminous ceiling had been extinguished, but the saloon was still resplendent with intense light. It was the powerful reflection from the glass partition sent violently back to the sheets of the lantern. I cannot describe the effect of the voltaic rays upon the great blocks so capriciously cut; upon every angle, every ridge, every facet was thrown a different light, according to the nature of the veins running through the ice; a dazzling mine of gems, particularly of sapphires, their blue rays crossing with the green of the emerald. Here and there were opal shades of wonderful softness, running through bright spots like diamonds of fire, the brilliancy of which the eye could not bear. The power of the lantern seemed increased a hundredfold, like a lamp through the lenticular plates of a first-class lighthouse. | Капитан вышел, и вскоре я увидел, как по его приказанию подъем прекратился. И это было правильно: "Наутилус" мог бы скоро удариться о нижнюю часть торосов, поэтому было лучше держать его в слое воды между верхним и нижним льдом. - Удачно выкрутились! -заметил Консель. - Да. Нас могло раздавить между двумя ледяными глыбами или, по меньшей мере, затереть. В таком случае возобновить запас воздуха было бы невозможно, а тогда... Да, мы выкрутились удачно. - Если это еще конец! -пробурчал Нед Ленд. Я не хотел затевать бесполезный спор с канадцем и не ответил. В это время раздвинулись ставни и сквозь стекла окон ворвался наружный свет. Как я и говорил, мы находились среди воды, но по обе стороны, всего в десяти метрах, вздымались ледяные стены. Сверху и снизу такая же стена. Наверху расстилалась гигантским потолком нижняя поверхность ледяных торосов; внизу перекувырнувшаяся глыба, проскальзывая вверх, нашла, наконец, в боковых стенках две точки опоры, которые и задержали ее в этом положении. "Наутилус" оказался заключенным в ледяном туннеле, шириной около двадцати метров и наполненном спокойною водой; он мог легко выйти из него, двинувшись вперед или назад, а затем, погрузившись на несколько сот метров глубже, найти свободный проход под ледяным полем. Светящийся потолок потух, но тем не менее салон весь сиял от окружающего сосредоточенного света. Благодаря способности отражать свет ледяные стены с огромной силой отбрасывали внутрь туннеля лучи от прожектора "Наутилуса". Я не в силах описать световые эффекты вольтовой дуги на этих прихотливо высеченных глыбах, где каждый угол, каждый гребень, каждая плоскость отбрасывали особый свет в зависимости от характера трещин, прорезывавших лед. Это был ослепительный рудник различных самоцветов, где сапфиры сливали свои синие лучи с зелеными лучами изумрудов. Опаловые тона невыразимой нежности ложились то там, то здесь среди пламенеющих точек, настоящих, огнем горевших бриллиантов такого блеска, что они слепили глаза. Сила света от прожектора возросла в сто раз, подобно свету лампы сквозь чечевицы стекол маяка. |
| "How beautiful! how beautiful!" cried Conseil. | - Какая красота! Какая красота! - воскликнул Консель. |
| "Yes," I said, "it is a wonderful sight. Is it not, Ned?" | - Да, - сказал я, - изумительное зрелище. |
| "Yes, confound it! Yes," answered Ned Land, "it is superb! I am mad at being obliged to admit it. No one has ever seen anything like it; but the sight may cost us dear. And, if I must say all, I think we are seeing here things which God never intended man to see." | - Да, тысяча чертей! - ответил Нед Ленд. - Это превосходно! Я взбешен, что вынужден признаться в этом. Это невиданно. Но это зрелище может обойтись нам дорого. А уж если говорить все, как есть, так мы смотрим на такие вещи, какие бог воспретил людям видеть! |
| Ned was right, it was too beautiful. Suddenly a cry from Conseil made me turn. | Нед был прав. Все было чересчур красиво. Вдруг Консель вскрикнул, и я невольно обернулся. |
| "What is it?" I asked. | - Что такое? - спросил я. |
| "Shut your eyes, sir! Do not look, sir!" Saying which, Conseil clapped his hands over his eyes. | - Закройте глаза! Не смотрите! И, говоря это, Консель закрыл ладонями свои глаза. |
| "But what is the matter, my boy?" | - Но что с тобою, милый мальчик? |
| "I am dazzled, blinded." | - Я перестал видеть, я ослеп! |
| My eyes turned involuntarily towards the glass, but I could not stand the fire which seemed to devour them. I understood what had happened. The Nautilus had put on full speed. All the quiet lustre of the ice-walls was at once changed into flashes of lightning. The fire from these myriads of diamonds was blinding. It required some time to calm our troubled looks. At last the hands were taken down. | Помимо моей воли я перенес взгляд на стеклянную поверхность окна и не мог вынести ее огненного блеска. Я понял, что произошло. "Наутилус" двинулся вперед, развивая большую скорость. Все вокруг - поверхности и точки ледяных стен, до сих пор спокойно мерцавшие, превратились в полосы, сверкавшие как молния. Мириады ледяных бриллиантов сливались в огненное месиво. "Наутилус" благодаря силе своего винта несся в окружении молний! Стеклянные окна в салоне закрылись, но мы стояли, прикрыв ладонями глаза, еще наполненные бликами концентрированного света, какие плавают перед сетчатой оболочкой глаза, чересчур сильно раздраженной лучами солнца. Требовалось некоторое время, чтобы вернуть глазам нарушенную способность видеть. Наконец, мы опустили руки. |
| "Faith, I should never have believed it," said Conseil. | - Честное слово, я бы не поверил, - сказал Консель. - А я и сейчас еще не верю! - отвечал канадец. - Когда мы вернемся на Землю, избалованные зрелищем таких чудес природы, -продолжал Консель, - что мы будем думать о наших жалких континентах и ничтожных произведениях человеческих рук? Нет! Мир, обитаемый людьми, недостоин нас. Такие речи в устах бесстрастного фламандца свидетельствовали о высокой степени нашего восторга. Но и тут канадец не преминул плеснуть на нас холодной водой. - "Мир, обитаемый людьми"! - повторил он, качая головой. - Не беспокойтесь, Консель, в него мы не вернемся. |
| It was then five in the morning; and at that moment a shock was felt at the bows of the Nautilus. I knew that its spur had struck a block of ice. It must have been a false manoeuvre, for this submarine tunnel, obstructed by blocks, was not very easy navigation. I thought that Captain Nemo, by changing his course, would either turn these obstacles or else follow the windings of the tunnel. In any case, the road before us could not be entirely blocked. But, contrary to my expectations, the Nautilus took a decided retrograde motion. | Пробило пять часов утра. В это мгновенье "Наутилус" ударился обо что-то носом. Я сообразил, что он натолкнулся на ледяную глыбу. Наверно, это был результат ошибки в маневрировании, вполне возможной, поскольку подводный туннель, загроможденный льдами, представлял собою нелегкий путь для плавания. Я подумал, что капитан Немо, изменяя направление, будет огибать такие препятствия, пользуясь извилинами туннеля. Во всяком случае, не мог же наш путь быть пересечен непреодолимой преградой. Тем не менее, вопреки моим суждениям, "Наутилус" дал задний ход. |
| "We are going backwards?" said Conseil. | - Неужели мы движемся назад? - спросил Консель. |
| "Yes," I replied. "This end of the tunnel can have no egress." | - Да, - ответил я, - наверно, в этом направлении туннель не имеет выхода. |
| "And then?" | - Что же тогда делать? |
| "Then," said I, "the working is easy. We must go back again, and go out at the southern opening. That is all." | - А тогда все будет очень просто. Мы вернемся обратно и выйдем через южный выход. Вот и все! |
| In speaking thus, I wished to appear more confident than I really was. But the retrograde motion of the Nautilus was increasing; and, reversing the screw, it carried us at great speed. | Говоря так, я постарался иметь вид человека, более уверенного в успехе, чем был на самом деле. Между тем "Наутилус" все ускорял обратный ход и, продолжая действовать контрвинтом, уносил нас назад с большою скоростью. |
| "It will be a hindrance," said Ned. | - Это уже задержка, - сказал Нед. |
| "What does it matter, some hours more or less, provided we get out at last?" "Yes," repeated Ned Land, "provided we do get out at last!" | - На несколько часов раньше или позже, какое это имеет значение? - ответил я. - Лишь бы выйти! |
| For a short time I walked from the saloon to the library. My companions were silent. I soon threw myself on an ottoman, and took a book, which my eyes overran mechanically. A quarter of an hour after, Conseil, approaching me, said, "Is what you are reading very interesting, sir?" | Несколько минут я прохаживался из салона в библиотеку и обратно. Вскоре я сел на диван, взял книгу и начал механически пробегать глазами ее страницы. Прошло четверть часа. Ко мне подошел Консель и спросил: - Интересную книгу вы читаете? |
| "Very interesting!" I replied. | - Очень интересную, - ответил я. |
| "I should think so, sir. It is your own book you are reading." | - Конечно. Ведь это книга господина профессора. |
| "My book?" | - Разве? |
| And indeed I was holding in my hand the work on the Great Submarine Depths. I did not even dream of it. I closed the book and returned to my walk. Ned and Conseil rose to go. | Действительно, в моих руках была книга "Тайны морских глубин". Я даже не подозревал об этом. Я закрыл книгу и снова принялся за свою прогулку. Нед и Консель встали, собираясь уходить. |
| "Stay here, my friends," said I, detaining them. "Let us remain together until we are out of this block." | - Подождите, - сказал я, желая удержать их. -Побудем вместе, пока не выберемся из этого тупика. |
| "As you please, sir," Conseil replied. | - Как вам будет угодно, - отвечал Консель. |
| Some hours passed. I often looked at the instruments hanging from the partition. The manometer showed that the Nautilus kept at a constant depth of more than three hundred yards; the compass still pointed to south; the log indicated a speed of twenty miles an hour, which, in such a cramped space, was very great. But Captain Nemo knew that he could not hasten too much, and that minutes were worth ages to us. At twenty-five minutes past eight a second shock took place, this time from behind. I turned pale. My companions were close by my side. I seized Conseil's hand. Our looks expressed our feelings better than words. At this moment the Captain entered the saloon. I went up to him. | Прошло уже несколько часов. Я часто поглядывал на приборы, висевшие на стене в салоне. Судя по манометру, "Наутилус" держался все время на глубине трехсот метров; компас неизменно указывал направление на юг, а лаг крутился со скоростью двадцати миль в час - скорость чрезмерная в таком узком пространстве. Но капитан Немо знал, что никакая поспешность не будет лишней, что теперь минуты имели значение веков. В восемь часов двадцать пять минут произошло второе столкновение, на этот раз удар пришелся по корме. Я побледнел. Мои товарищи подошли ко мне. Я сжал руку Конселя. Мы переглянулись, задавая вопрос друг другу только взглядом, но более выразительно, чем если бы мы передали словами нашу мысль. В эту минуту появился капитан. Я подошел к нему и спросил: |
| "Our course is barred southward?" I asked. | - Путь загорожен и на юг? |
| "Yes, sir. The iceberg has shifted and closed every outlet." | - Да. Ледяная глыба, перевернувшись, загородила последний выход. |
| "We are blocked up then?" | - Мы заперты? |
| "Yes." | - Да |
| CHAPTER XVI WANT OF AIR | 16. НЕДОСТАТОК ВОЗДУХА |
| Thus around the Nautilus, above and below, was an impenetrable wall of ice. We were prisoners to the iceberg. I watched the Captain. His countenance had resumed its habitual imperturbability. | Итак, вверху, внизу, со всех сторон "Наутилус" окружен непроницаемой стеною льда. Мы стали пленниками ледяных торосов! Канадец стукнул по столу своим громадным кулаком. Консель молчал, а я глядел на капитана. Лицо его стало по-прежнему бесстрастным. Он стоял, сложив руки на груди. Он что-то обдумывал. "Наутилус" не двигался. |
| "Gentlemen," he said calmly, "there are two ways of dying in the circumstances in which we are placed." (This puzzling person had the air of a mathematical professor lecturing to his pupils.) "The first is to be crushed; the second is to die of suffocation. I do not speak of the possibility of dying of hunger, for the supply of provisions in the Nautilus will certainly last longer than we shall. Let us, then, calculate our chances." | Наконец, капитан заговорил. - Господа, -произнес он, - в том положении, в каком находимся мы, бывает два рода смерти. Этот непонятный человек имел вид профессора математики, доказывающего теорему своим ученикам. - Первый - быть раздавленными. Второй - умереть от недостатка воздуха. О возможности умереть с голоду я не говорю, так как запасы продовольствия на "Наутилусе" наверняка переживут нас. Поэтому рассмотрим только две возможности - расплющиться или задохнуться. |
| "As to suffocation, Captain," I replied, "that is not to be feared, because our reservoirs are full." | - Что касается возможности задохнуться, - сказал я, - то этого бояться нет оснований, поскольку мы имеем воздушные резервуары, наполненные свежим воздухом. |
| "Just so; but they will only yield two days' supply of air. Now, for thirty-six hours we have been hidden under the water, and already the heavy atmosphere of the Nautilus requires renewal. In forty-eight hours our reserve will be exhausted." | - Верно, - ответил капитан, - но их хватит только на два дня. Уже тридцать шесть часов, как мы погружены в воду, воздух в "Наутилусе" становится тяжелым и требует возобновления. В течение двух суток запас свежего воздуха будет исчерпан. |
| "Well, Captain, can we be delivered before forty-eight hours?" | - Так что же, капитан, давайте освободим себя раньше двух суток. |
| "We will attempt it, at least, by piercing the wall that surrounds us." | - Во всяком случае, будем пытаться это сделать, пробивая окружающую нас стену. |
| "On which side?" | - В какую сторону? |
| "Sound will tell us. I am going to run the Nautilus aground on the lower bank, and my men will attack the iceberg on the side that is least thick." | - Это покажет зонд. Я посажу "Наутилус" на нижнюю стенку, а мои люди, одетые в скафандры, пробьют ледяной покров в наименее толстой его части. - А нельзя ли раскрыть ставни в салоне? - Теперь это безопасно. Мы не находимся в движении. |
| Captain Nemo went out. Soon I discovered by a hissing noise that the water was entering the reservoirs. The Nautilus sank slowly, and rested on the ice at a depth of 350 yards, the depth at which the lower bank was immersed. | Капитан Немо вышел. Шипящие звуки дали нам знать, что в резервуары пустили воду. "Наутилус" стал тихо погружаться - до той глубины, на какую погрузился нижний ледяной пласт, - и осел на ледяное дно на глубине в триста пятьдесят метров. |
| "My friends," I said, "our situation is serious, but I rely on your courage and energy." | - Друзья мои, - сказал я, - положение тяжелое, но я рассчитываю на ваше мужество и вашу энергию. |
| "Sir," replied the Canadian, "I am ready to do anything for the general safety." | - Конечно, - ответил мне канадец, - сейчас не такое время, чтобы я стал надоедать вам своими жалобами или вопросами. Я готов сделать все для общего спасения. |
| "Good! Ned," and I held out my hand to the Canadian. | - Отлично, Нед, - сказал я, протягивая канадцуруку. |
| "I will add," he continued, "that, being as handy with the pickaxe as with the harpoon, if I can be useful to the Captain, he can command my services." "He will not refuse your help. Come, Ned!" | - Добавлю еще вот что, - продолжал он, - я ловко владею и киркой и гарпуном, и если я могу быть полезным капитану, то я в его распоряжении. |
I led him to the room where the crew of the Nautilus were putting on their cork-jackets. I told the Captain of Ned's proposal, which he accepted. The Canadian put on his sea-costume, and was ready as soon as his companions. When Ned was dressed, I re-entered the drawing-room, where the panes of glass were open, and, posted near Conseil, I examined the ambient beds that supported the Nautilus. Some instants after, we saw a dozen of the crew set foot on the bank of ice, and among them Ned Land, easily known by his stature. Captain Nemo was with them. Before proceeding to dig the walls, he took the soundings, to be sure of working in the right direction. Long sounding lines were sunk in the side walls, but after fifteen yards they were again stopped by the thick wall. It was useless to attack it on the ceiling-like surface, since the iceberg itself measured more than 400 yards in height. Captain Nemo then sounded the lower surface. There ten yards of wall separated us from the water, so great was the thickness of the ice-field. It was necessary, therefore, to cut from it a piece equal in extent to the waterline of the Nautilus. There were about 6,000 cubic yards to detach, so as to dig a hole by which we could descend to the ice-field. The work had begun immediately and carried on with indefatigable energy. Instead of digging round the Nautilus which would have involved greater difficulty, Captain Nemo had an immense trench made at eight yards from the port-quarter. Then the men set to work simultaneously with their screws on several points of its circumference. Presently the pickaxe attacked this compact matter vigorously, and large blocks were detached from the mass. By a curious effect of specific gravity, these blocks, lighter than water, fled, so to speak, to the vault of the tunnel, that increased in thickness at the top in proportion as it diminished at the base. But that mattered little, so long as the lower part grew thinner. After two hours' hard work, Ned Land came in exhausted. He and his comrades were replaced by new workers, whom Conseil and I joined. The second lieutenant of the Nautilus superintended us. The water seemed singularly cold, but I soon got warm handling the pickaxe. My movements were free enough, although they were made under a pressure of thirty atmospheres. When I re-entered, after working two hours, to take some food and rest, I found a perceptible difference between the pure fluid with which the Rouquayrol engine supplied me and the atmosphere of the Nautilus, already charged with carbonic acid. The air had not been renewed for forty-eight hours, and its vivifying qualities were considerably enfeebled. However, after a lapse of twelve hours, we had only raised a block of ice one yard thick, on the marked surface, which was about 600 cubic yards! Reckoning that it took twelve hours to accomplish this much it would take five nights and
Я проводил канадца в помещение, где люди из экипажа "Наутилуса" надевали на себя скафандры. Я сообщил капитану предложение канадца, и он его, конечно, принял. Канадец быстро облекся в подводный костюм и был готов одновременно со своими товарищами по работе. Каждый из них нес за спиною аппарат Рукейроля, снабженный резервуарами с большим запасом чистого воздуха. Это был значительный, но необходимый заем из воздушных запасов "Наутилуса". Что касается до ламп Румкорфа, то они были не нужны в этих водах, светящихся в лучах электрического света. Как только Нед переоделся, я вернулся в салон, где ставни были уже открыты, и, став рядом с Конселем, начал рассматривать окружающие льды, на которых держался "Наутилус". Через несколько минут мы увидели, как двенадцать человек экипажа вышли на лед и среди них - Нед, хорошо
заметный своим высоким ростом. Их
сопровождал капитан Немо. Раньше, чем
долбить стены, он распорядился прощупать их зондами и таким образом обеспечить нужное направление работ. Длинные зонды стали врезаться в боковые стены туннеля; но, пройдя пятнадцать метров, они застряли в толще другой стены. Направлять свои усилия против верхнего пласта являлось бесполезным, поскольку он
представлял собой нагромождение торосов вышиной более четырехсот метров. Капитан Немо распорядился прозондировать нижний пласт. Оказалось, что здесь нас отделяло от воды только десять метров, составлявших толщу этого
ледяного поля. Теперь работа сводилась лишь к тому, чтобы высечь в нем кусок, по своей площади равный площади "Наутилуса". Следовательно, для того чтобы мы могли опуститься ниже ледяного поля, необходимо было продолбить в нем соответственной величины отверстие, а для этого надо было вынуть около шести тысяч пятисот кубических метров льда. Немедленно же приступили к этой работе и продолжали ее с неиссякаемой настойчивостью. Вместо того чтобы долбить лед вокруг самого "Наутилуса", что очень затруднило бы работу, капитан Немо распорядился наметить огромную круглую канаву, отступя на восемь метров от левого борта "Наутилуса". После этого все двенадцать человек одновременно стали буравить канаву в нескольких точках по ее окружности. В скором времени заработали кирки, мощно проникая в компактную массу льда и откалывая от нее большие глыбы. В силу меньшего удельного веса эти глыбы как бы взлетали под верхний свод туннеля, вследствие чего он начал утолщаться сверху настолько же, насколько становился тоньше снизу. Но это не имело four days to bring this enterprise to a satisfactory conclusion. Five nights and four days! And we have only air enough for two days in the reservoirs! "Without taking into account," said Ned, "that, even if we get out of this infernal prison, we shall also be imprisoned under the iceberg, shut out from all possible communication with the atmosphere." True enough! Who could then foresee the minimum of time necessary for our deliverance? We might be suffocated before the Nautilus could regain the surface of the waves? Was it destined to perish in this ice-tomb, with all those it enclosed? The situation was terrible. But everyone had looked the danger in the face, and each was determined to do his duty to the last.
As I expected, during the night a new block a yard square was carried away, and still further sank the immense hollow. But in the morning when, dressed in my cork-jacket, I traversed the slushy mass at a temperature of six or seven degrees below zero, I remarked that the side walls were gradually closing in. The beds of water farthest from the trench, that were not warmed by the men's work, showed a tendency to solidification. In presence of this new and imminent danger, what would become of our chances of safety, and how hinder the solidification of this liquid medium, that would burst the partitions of the Nautilus like glass?
значения, раз нижний слой делался в такой же мере тоньше. После двух часов напряженной работы Нед измучился и вернулся в салон. Его вместе с товарищами по работе сменили свежие работники; к ним присоединились я и Консель. Нами руководил помощник капитана. Вода мне показалась особенно холодной, но вскоре я согрелся, работая киркой. Движения мои были вполне свободны, хотя производились при внешнем давлении в тридцать атмосфер. Проработав два часа и вернувшись в салон, чтобы перекусить и немного отдохнуть, я почувствовал большую разницу между потоком чистого воздуха, поступавшего ко мне в аппарат Рукейроля, и атмосферой в "Наутилусе", где уже накопился углекислый газ. В течение двух суток воздух не возобновлялся, и его животворные качества значительно понизились. А между тем за двенадцать часов работы мы сняли с намеченной поверхности пласт только в один метр толщиной, иначе говоря, около шестисот кубических метров льда. Допустим, что каждые двенадцать часов будет выполняться такая же работа, - тогда понадобится еще четыре дня и пять ночей, чтобы довести дело до желаемого конца. - Четыре дня и пять ночей! - сказал я своим товарищам. - А запас воздуха в резервуарах только на два дня. - Не считая того, - добавил Нед Ленд, - что, когда мы выйдем из этой проклятой тюрьмы, мы еще останемся в заключении под торосами без всякой связи с наружным воздухом. Соображение
правильное. Кто мог сказать заранее, сколько тогда понадобится времени для нашего освобождения? Не задохнемся ли мы раньше, чем "Наутилус" сможет вернуться на поверхность моря? Не суждено ли ему со всем его содержимым быть погребенным в этой ледяной могиле? Опасность казалась грозной. Но все смотрели прямо ей в глаза, и все решились исполнить долг свой до конца.
Как я и предполагал, за ночь удалось снять еще один метр со дна огромной выемки. Но когда на следующее утро, облекшись в свой скафандр и походив в этой плотной жидкости, имевшей температуру шесть-семь градусов ниже нуля , я заметил, что боковые стены начали постепенно сближаться. Слои воды, более отдаленные от выемки, начинали замерзать. При наличии этой новой и непосредственной опасности что станется с нашими надеждами на спасение? Чем воспрепятствовать превращению жидкой среды в твердую, грозившую раздавить, как стеклышко, стенки "Наутилуса"?
| I did not tell my companions of this new danger. What was the good of damping the energy they displayed in the painful work of escape? But when I went on board again, I told Captain Nemo of this grave complication. | Я уж не стал говорить об этой новой опасности своим товарищам. Зачем было испытывать людей и, может быть, лишить их той энергии, какую проявляли они в тяжкой работе для общего спасения? Но, вернувшись на борт, я тотчас сообщил капитану Немо об этом важном осложнении. |
| "I know it," he said, in that calm tone which could counteract the most terrible apprehensions. "It is one danger more; but I see no way of escaping it; the only chance of safety is to go quicker than solidification. We must be beforehand with it, that is all." | - Знаю, - ответил он своим спокойным тоном, который не менялся ни при каких стечениях обстоятельств, хотя бы самых страшных. - Да, это еще одна опасность, но я не вижу средства устранить ее. Единственная возможность для нашего спасения - это действовать быстрее. Нам надо дойти первыми. Вот и все. Дойти первыми! Уж мне бы следовало привыкнуть к его манере разговора! |
| On this day for several hours I used my pickaxe vigorously. The work kept me up. Besides, to work was to quit the Nautilus, and breathe directly the pure air drawn from the reservoirs, and supplied by our apparatus, and to quit the impoverished and vitiated atmosphere. Towards evening the trench was dug one yard deeper. When I returned on board, I was nearly suffocated by the carbonic acid with which the air was filled-ah! if we had only the chemical means to drive away this deleterious gas. We had plenty of oxygen; all this water contained a considerable quantity, and by dissolving it with our powerful piles, it would restore the vivifying fluid. I had thought well over it; but of what good was that, since the carbonic acid produced by our respiration had invaded every part of the vessel? To absorb it, it was necessary to fill some jars with caustic potash, and to shake them incessantly. Now this substance was wanting on board, and nothing could replace it. On that evening, Captain Nemo ought to open the taps of his reservoirs, and let some pure air into the interior of the Nautilus; without this precaution we could not get rid of the sense of suffocation. The next day, March 26th, I resumed my miner's work in beginning the fifth yard. The side walls and the lower surface of the iceberg thickened visibly. It was evident that they would meet before the Nautilus was able to disengage itself. Despair seized me for an instant; my pickaxe nearly fell from my hands. What was the good of digging if I must be suffocated, crushed by the water that was turning into stone?-a punishment that the ferocity of the savages even would not have invented! Just then Captain Nemo passed near me. I touched his hand and showed him the walls of our prison. The wall to port had advanced to at least four yards from the hull of the Nautilus. The Captain understood me, and signed me to follow him. We went on board. I took off my cork-jacket and accompanied him into the drawing-room. | За этот день я проработал несколько часов киркой с большим упорством. Эта работа поддерживала во мне бодрость. К тому же работать - это значило выходить из "Наутилуса", дышать чистым воздухом, взятым из резервуаров корабля и поступавшим ко мне через аппараты снаряжения; это значило расстаться с удушливой и вредной атмосферой в "Наутилусе". К вечеру был вынут еще один метр с окружности всей выемки. Когда я возвратился на борт, я чуть не задохнулся от углекислого газа, которым был насыщен воздух в "Наутилусе". Ах, почему в нашем распоряжении нет химического средства поглотить этот тлетворный газ! В самом кислороде не было недостатка. Он находился, и в большом количестве, во всей окружающей нас воде, и, выделенный при помощи наших мощных батарей, он мог восстановить животворные свойства атмосферы в "Наутилусе". Я об этом думал, но напрасно, поскольку углекислый газ выделялся нашим собственным дыханием и заполнял собою весь корабль. Чтобы поглощать этот газ, надо было наполнять сосуды едким калием и беспрерывно их трясти. Но этого вещества не было на корабле, а заменить его нельзя ничем. В этот вечер капитану Немо пришлось открыть краны из резервуаров и впустить несколько струй чистого воздуха внутрь "Наутилуса". Без этой меры мы, пожалуй, не проснулись бы совсем. На следующий день, 26 марта, я вышел работать и принялся за пятый метр. Боковые стены и нижняя часть торосов стали заметно толще. Было очевидно, что они сойдутся раньше, чем "Наутилус" освободится. На одну минуту я впал в отчаяние. Кирка едва не выпала из моих рук. Какой имело смысл долбить лед, если мне суждено задохнуться или быть расплющенным этой водой, превращавшейся в камень, - подвергнуться казни, какой еще не выдумали даже самые жестокие дикари? Мне казалось, что я нахожусь в разверстой пасти какого-то чудовища, готового сжать свои страшные челюсти. В эту минуту капитан Немо, работавший вместе с нами, прошел мимо меня. Я тронул его за руку и показал на стены нашей тюрьмы. Стена с правого борта отстояла не больше четырех метров от корпуса "Наутилуса". Капитан понял меня и сделал мне знак последовать за ним. Мы вернулись на борт. Сняв свой скафандр, я вслед за капитаном прошел в салон. |
| "M. Aronnax, we must attempt some desperate means, or we shall be sealed up in this solidified water as in cement." | - Господин Аронакс, - сказал он, - надо пойти на героическое средство, иначе эта вода, превращаясь в твердое тело, охватит нас как цемент. |
| "Yes; but what is to be done?" | - Да, но как быть? - ответил я. |
| "Ah! if my Nautilus were strong enough to bear this pressure without being crushed!" | - Ах, если бы мой "Наутилус" был так крепок, чтобы выдержать это давление и остаться целым! |
| "Well?" I asked, not catching the Captain's idea. | - Что же тогда? - спросил я, не уловив мысли капитана. |
| "Do you not understand," he replied, "that this congelation of water will help us? Do you not see that by its solidification, it would burst through this field of ice that imprisons us, as, when it freezes, it bursts the hardest stones? Do you not perceive that it would be an agent of safety instead of destruction?" | - Разве вы не понимаете, что тогда бы оледенение воды нам только помогло? Разве вы не видите, что само превращение этой воды в лед разорвало бы ледяные поля, которые нас окружают, так же как оно рвет самые твердые породы камней? Разве вам непонятно, что оно станет средством нашего спасения, а не средством нашего уничтожения? |
| "Yes, Captain, perhaps. But, whatever resistance to crushing the Nautilus possesses, it could not support this terrible pressure, and would be flattened like an iron plate." | - Возможно, капитан. Но как бы ни была велика сила сопротивления "Наутилуса", он не выдержит такого чудовищного давления и расплющится в лист железа. |
| "I know it, sir. Therefore we must not reckon on the aid of nature, but on our own exertions. We must stop this solidification. Not only will the side walls be pressed together; but there is not ten feet of water before or behind the Nautilus. The congelation gains on us on all sides." | - Знаю. Следовательно, мы должны надеяться не ка помощь природы, а на нас самих. Надо воспрепятствовать замерзанию воды. Надо задержать этот процесс. Сближаются не только боковые стены, но спереди и сзади "Наутилуса" осталось не больше десяти футов воды. Оледенение захватывает нас со всех сторон. |
| "How long will the air in the reservoirs last for us to breathe on board?" | - Сколько времени резервуары "Наутилуса" дадут возможность дышать здесь внутри? |
| The Captain looked in my face. "After to-morrow they will be empty!" | Капитан взглянул прямо мне в лицо и сказал: - Послезавтра резервуары будут пусты. |
| A cold sweat came over me. However, ought I to have been astonished at the answer? On March 22, the Nautilus was in the open polar seas. We were at 26°. For five days we had lived on the reserve on board. And what was left of the respirable air must be kept for the workers. Even now, as I write, my recollection is still so vivid that an involuntary terror seizes me and my lungs seem to be without air. Meanwhile, Captain Nemo reflected silently, and evidently an idea had struck him; but he seemed to reject it. At last, these words escaped his lips: | По всему телу у меня выступил холодный пот. А вместе с тем разве должен был удивить меня такой ответ? 22 марта "Наутилус" окунулся в свободные воды полюса. Сейчас у нас 26 марта. В течение пяти суток мы жили за счет запаса воздуха в резервуарах "Наутилуса". Тот запас годного воздуха, который еще остался, необходимо было сохранить для работников. Все эти обстоятельства запечатлелись во мне так ярко, что в ту минуту, как я записываю их, невольный ужас охватывает мою душу, и мне все кажется, что моим легким не хватает воздуха. А между тем капитан Немо что-то обдумывал, молча и не двигаясь с места. Судя по выражению его лица, какая-то мысль мелькнула в его уме. Но, видимо, он ее отверг. Покачав головой, он сам себе ответил отрицательно. Наконец, одно слово вырвалось из его уст. |
| "Boiling water!" he muttered. | - Кипяток! - прошептал Немо. |
| "Boiling water?" I cried. | - Кипяток? - воскликнул я. |
| "Yes, sir. We are enclosed in a space that is relatively confined. Would not jets of boiling water, constantly injected by the pumps, raise the temperature in this part and stay the congelation?" | - Да. Мы заключены в пространстве, сравнительно ограниченном. Если насосы "Наутилуса" будут все время выбрасывать струи горячей воды, разве температура окружающей нас среды не поднимется и не задержит процесс оледенения? |
| "Let us try it," I said resolutely. | - Надо попробовать, - решительно ответил я. |
| "Let us try it, Professor." | - Давайте пробовать, господин профессор. |
| The thermometer then stood at 7° outside. Captain Nemo took me to the galleys, where the vast distillatory machines stood that furnished the drinkable water by evaporation. They filled these with water, and all the electric heat from the piles was thrown through the worms bathed in the liquid. In a few minutes this water reached 100°. It was directed towards the pumps, while fresh water replaced it in proportion. The heat developed by the troughs was such that cold water, drawn up from the sea after only having gone through the machines, came boiling into the body of the pump. The injection was begun, and three hours after the thermometer marked 6° below zero outside. One degree was gained. Two hours later the thermometer only marked 4°. | Наружный термометр показывал семь градусов ниже нуля. Капитан Немо провел меня в отделение камбуза, где действовали объемистые дистилляционные аппараты для добывания питьевой воды путем выпаривания. Их накачали водой, и все тепло от электрических батарей направилось в змеевики, погруженные в воду. Через несколько минут вода нагрелась до ста градусов. Ее переключили в насосы, а на ее место поступила свежая вода. Тепло от-электрических батарей было настолько велико, что холодная вода, прямо из моря, только пройдя сквозь аппараты, поступала в насосы уже в виде кипятка. Через три часа после накачивания кипятка внешний термометр показывал шесть градусов ниже нуля. Получился выигрыш в один градус. Еще через два часа термометр показывал уже четыре. |
| "We shall succeed," I said to the Captain, after having anxiously watched the result of the operation. | - Мы победим, - сказал я капитану, после того как убедился в успехе принятых мер и сам дал несколько полезных советов. |
| "I think," he answered, "that we shall not be crushed. We have no more suffocation to fear." | - И я так думаю, - ответил капитан. - Нас не раздавит. Остается одна опасность - задохнуться. |
| During the night the temperature of the water rose to 1° below zero. The injections could not carry it to a higher point. But, as the congelation of the sea-water produces at least 2°, I was at least reassured against the dangers of solidification. | За ночь температура воды поднялась до одного градуса ниже нуля. Накачивание горячей воды уже не могло поднять температуру выше. Но так как оледенение морской воды происходит при температуре минус два градуса, я, наконец, успокоился - угроза замерзания воды отпала. |
| The next day, March 27th, six yards of ice had been cleared, twelve feet only remaining to be cleared away. There was yet forty-eight hours' work. The air could not be renewed in the interior of the Nautilus. And this day would make it worse. An intolerable weight oppressed me. Towards three o'clock in the evening this feeling rose to a violent degree. Yawns dislocated my jaws. My lungs panted as they inhaled this burning fluid, which became rarefied more and more. A moral torpor took hold of me. I was powerless, almost unconscious. My brave Conseil, though exhibiting the same symptoms and suffering in the same manner, never left me. He took my hand and encouraged me, and I heard him murmur, "Oh! if I could only not breathe, so as to leave more air for my master!" | На следующий день, 27 марта, были вынуты шесть метров льда. Осталось вырубить еще четыре метра. На это нужно еще сорок восемь часов работы. Следовательно, обновлять воздух в "Наутилусе" было невозможно. За этот день наше положение делалось все хуже. Невыносимая тяжесть в теле угнетала меня. К трем часам вечера чувство тоски достигло предельной силы. От постоянной зевоты сводило челюсти. Легкие судорожно искали свежую струю, необходимую для нашего дыхания, а воздух все больше разрежался. Я чувствовал полное моральное оцепенение. В изнеможении я лег пластом, почти что без сознания. Мой милый Консель, испытывая те же болезненные симптомы, страдая теми же страданиями, все же не покидал меня. Он брал меня за руку, подбадривал, и я расслышал, как он шептал себе: - Ах, если бы я мог перестать дышать, чтобы оставить больше воздуха для господина профессора. |
| Tears came into my eyes on hearing him speak thus. If our situation to all was intolerable in the interior, with what haste and gladness would we put on our cork-jackets to work in our turn! Pickaxes sounded on the frozen ice-beds. Our arms ached, the skin was torn off our hands. But what were these fatigues, what did the wounds matter? Vital air came to the lungs! We breathed! we breathed! All this time no one prolonged his voluntary task beyond the prescribed time. His task accomplished, each one handed in turn to his panting companions the apparatus that supplied him with life. Captain Nemo set the example, and submitted first to this severe discipline. When the time came, he gave up his apparatus to another and returned to the vitiated air on board, calm, unflinching, unmurmuring. | Слезы навертывались мне на глаза, когда я слышал этот шепот. Но если положение нас всех, находящихся внутри корабля, стало невыносимым, зато с какою радостью, с какой поспешностью надевали мы скафандры, чтобы идти работать в наш черед. Бодро стучали кирки по ледяному пласту. Уставали плечи, обдирались руки, но что значила усталость, какое было дело нам до ссадин. Животворный воздух вливался в наши легкие! Мы дышали! Дышали! И все-таки ни один человек не продолжал своей работы под водой больше назначенного срока. Как только кончался срок работы, каждый передавал свой резервуар товарищам, чтобы влить в них жизнь. Капитан сам подавал этому пример и первый подчинялся суровой дисциплине. Бил урочный час, и капитан, отдав свой аппарат другому; возвращался в отравленную атмосферу корабля, всегда спокойный, никакой расслабленности, никаких жалоб. |
| On that day the ordinary work was accomplished with unusual vigour. Only two yards remained to be raised from the surface. Two yards only separated us from the open sea. But the reservoirs were nearly emptied of air. The little that remained ought to be kept for the workers; not a particle for the Nautilus. When I went back on board, I was half suffocated. What a night! I know not how to describe it. The next day my breathing was oppressed. Dizziness accompanied the pain in my head and made me like a drunken man. My companions showed the same symptoms. Some of the crew had rattling in the throat. | За этот день обычная работа велась с особым напряжением. Со всей поверхности осталось вынуть лишь два метра. Только два метра отделяли нас от моря, свободного от льда. Но резервуары с воздухом были почти пусты. То немногое, что еще осталось, необходимо было сохранить для работавших людей. Ни одного атома для "Наутилуса"! Когда я вернулся на борт, я уже совсем задыхался. Какая ночь! Я этого не в силах описать. Таких страданий описывать нельзя! На следующее утро стало предельно тяжело дышать. К головной боли присоединились одуряющие головокружения, от которых я был похож на пьяного. Мои товарищи испытывали те же самые страдания. Несколько человек из экипажа только хрипели. |
| On that day, the sixth of our imprisonment, Captain Nemo, finding the pickaxes work too slowly, resolved to crush the ice-bed that still separated us from the liquid sheet. This man's coolness and energy never forsook him. He subdued his physical pains by moral force. | Сегодня, на шестой день нашего пленения, капитан Немо, полагая, что кирки и ломы являются средством, слишком медленным, решил проломить ледяной пласт, еще отделявший нас от водяной поверхности моря, иным способом. Он неизменно сохранял и свое хладнокровие и свою энергию, нравственной силой он подавлял физические страдания. Он думал, комбинировал и действовал. |
| By his orders the vessel was lightened, that is to say, raised from the ice-bed by a change of specific gravity. When it floated they towed it so as to bring it above the immense trench made on the level of the water-line. Then, filling his reservoirs of water, he descended and shut himself up in the hole. | По его приказанию корабль приподняли с ледяного слоя, облегчив его и изменив этим центр его тяжести. Когда "Наутилус" всплыл, его подтянули канатами с таким расчетом, чтобы он стал точно над огромной выемкой, сделанной по очертанию его ватерлинии. Как только резервуары достаточно наполнились водой, "Наутилус" опустился и вклинился в прорубленную выемку. |
| Just then all the crew came on board, and the double door of communication was shut. The Nautilus then rested on the bed of ice, which was not one yard thick, and which the sounding leads had perforated in a thousand places. The taps of the reservoirs were then opened, and a hundred cubic yards of water was let in, increasing the weight of the Nautilus to 1,800 tons. We waited, we listened, forgetting our sufferings in hope. Our safety depended on this last chance. Notwithstanding the buzzing in my head, I soon heard the humming sound under the hull of the Nautilus. The ice cracked with a singular noise, like tearing paper, and the Nautilus sank. | К этому моменту весь экипаж вошел в корабль и запер двойную дверь внешнего сообщения. "Наутилус" лежал на ледяном пласте толщиною в один метр, продырявленном во множестве мест зондами. В то же время краны резервуаров были открыты до отказа, и в них хлынули сто кубических метров воды, увеличив вес "Наутилуса" на сто тысяч килограммов. Мы ждали, слушали, даже забыв свои страдания. Делалась последняя ставка на спасение. Несмотря на шум в голове, я вскоре услыхал какое-то потрескивание под корпусом "Наутилуса". Происходило смещение поверхности пласта. Наконец, лед треснул со странным шумом, похожим на разрыв листа бумаги, и "Наутилус" начал опускаться. |
| "We are off!" murmured Conseil in my ear. | - Прошли! - шепнул мне на ухо Консель. |
I could not answer him. I seized his hand, and pressed it convulsively. All at once, carried away by its frightful overcharge, the Nautilus sank like a bullet under the waters, that is to say, it fell as if it was in a vacuum. Then all the electric force was put on the pumps, that soon began to let the water out of the reservoirs. After some minutes, our fall was stopped. Soon, too, the manometer indicated an ascending movement. The screw, going at full speed, made the iron hull tremble to its very bolts and drew us towards the north. But if this floating under the iceberg is to last another day before we reach the open sea, I shall be dead first.
Я был не в силах отвечать; я только схватил его руку и непроизвольным, конвульсивным
движением стал ее сжимать. "Наутилус", под
действием своей огромной тяжести, стал врезаться в воду, как ядро, иначе говоря, стал падать точно в пустоту. Сейчас же всю электрическую энергию переключили на насосы, чтобы выкачивать воду из резервуаров. Через несколько минут падение затормозилось. А вскоре манометр показал уже восходящее движение судна. Винт заработал с такой скоростью, что железный корпус весь дрожал вплоть до заклепок, и мы понеслись на север.
| Half stretched upon a divan in the library, I was suffocating. My face was purple, my lips blue, my faculties suspended. I neither saw nor heard. All notion of time had gone from my mind. My muscles could not contract. I do not know how many hours passed thus, but I was conscious of the agony that was coming over me. I felt as if I was going to die. Suddenly I came to. Some breaths of air penetrated my lungs. Had we risen to the surface of the waves? Were we free of the iceberg? No! Ned and Conseil, my two brave friends, were sacrificing themselves to save me. Some particles of air still remained at the bottom of one apparatus. Instead of using it, they had kept it for me, and, while they were being suffocated, they gave me life, drop by drop. I wanted to push back the thing; they held my hands, and for some moments I breathed freely. I looked at the clock; it was eleven in the morning. It ought to be the 28th of March. The Nautilus went at a frightful pace, forty miles an hour. It literally tore through the water. Where was Captain Nemo? Had he succumbed? Were his companions dead with him? At the moment the manometer indicated that we were not more than twenty feet from the surface. A mere plate of ice separated us from the atmosphere. Could we not break it? Perhaps. In any case the Nautilus was going to attempt it. I felt that it was in an oblique position, lowering the stern, and raising the bows. The introduction of water had been the means of disturbing its equilibrium. Then, impelled by its powerful screw, it attacked the ice-field from beneath like a formidable battering-ram. It broke it by backing and then rushing forward against the field, which gradually gave way; and at last, dashing suddenly against it, shot forwards on the ice-field, that crushed beneath its weight. The panel was opened-one might say torn off-and the pure air came in in abundance to all parts of the Nautilus. | Но сколько же времени продлится наше плавание под торосами, пока мы не достигнем свободного пространства океана? Еще день? Но я до этого умру. Полулежа на диване в библиотеке, я задыхался. Лицо мое сделалось лиловым, губы синими, наступало полное функциональное расстройство. Сознание времени исчезло. Мускулы потеряли способность сокращаться. Не могу сказать, сколько часов длилось такое состояние. Я только сознавал, что это начало агонии. Я понимал, что умираю... Вдруг я пришел в себя. Несколько глотков чистого воздуха проникли в мои легкие. Неужели мы всплыли на поверхность моря? Неужели мы прошли торосы? Нет! Это мои милые друзья, Нед и Консель, пожертвовали собой, чтобы спасти меня, отдав мне несколько молекул воздуха, оставшихся в одном из аппаратов! Вместо того чтобы вдохнуть в себя, они их сохранили для меня и, сами задыхаясь, вливали капля по капле в меня жизнь. Я хотел оттолкнуть аппарат, но они схватили меня за руки, и в течение нескольких минут я с наслаждением дышал. Я перевел взгляд на часы; они показывали одиннадцать часов дня. Значит, наступило 28 марта. "Наутилус" шел со страшной скоростью сорока миль в час. Он точно ввинчивался в море. Где же капитан Немо? Неужели он погиб? Неужели вместе с ним умерли и его товарищи? Судя по показаниям манометра, мы находились всего в двадцати футах от поверхности. Простое ледяное поле нас отделяло от воздуха земли. Разве нельзя его пробить? Может быть! Во всяком случае, "Наутилус" намеревался это сделать, я это чувствовал; он принял наклонное положение, опустив корму и приподняв кверху бивень. Для этого достаточно было впустить воду определенным образом и тем нарушить обычную точку равновесия. Затем, сделав разгон всей мощью своего винта, он ринулся на ледяное поле снизу, подобно гигантскому тарану. Он стал долбить его мало-помалу, то отплывая, то вновь бросаясь на ледяное поле, которое все больше трескалось, и, наконец, последним броском "Наутилус" пробился на оледенелую поверхность моря и продавил ее своею тяжестью. Стеклянные окна раскрылись, можно сказать -разверзлись, и волны морского воздуха стали вливаться в "Наутилус". |
| CHAPTER XVII FROM CAPE HORN TO THE AMAZON | 17. ОТ МЫСА ГОРН ДО АМАЗОНКИ |
| How I got on to the platform, I have no idea; perhaps the Canadian had carried me there. But I breathed, I inhaled the vivifying sea-air. My two companions were getting drunk with the fresh particles. The other unhappy men had been so long without food, that they could not with impunity indulge in the simplest aliments that were given them. We, on the contrary, had no end to restrain ourselves; we could draw this air freely into our lungs, and it was the breeze, the breeze alone, that filled us with this keen enjoyment. | Как я очутился на палубе, я не знаю. Может быть, перенес меня туда канадец. Так или иначе, но я дышал. Я втягивал в себя животворящий воздух моря. Рядом со мной мои товарищи упивались его освежающими молекулами. Несчастным, долго голодавшим людям нельзя набрасываться на первую предложенную пищу. Нам же, наоборот, не надо было сдерживать себя, мы могли всей силой своих легких вдыхать атомы морского воздуха, а морской бриз сам собой вливал в нас этот сладостный пьянящий воздух. |
| "Ah!" said Conseil, "how delightful this oxygen is! Master need not fear to breathe it. There is enough for everybody." | - Ах, кислород, какое это благо! - говорил Консель. - Теперь, господин Аронакс, не бойтесь наслаждаться им. Здесь хватит его на всех. |
| Ned Land did not speak, but he opened his jaws wide enough to frighten a shark. Our strength soon returned, and, when I looked round me, I saw we were alone on the platform. The foreign seamen in the Nautilus were contented with the air that circulated in the interior; none of them had come to drink in the open air. | Нед Ленд не произносил ни слова, а только раскрывал свой рот, но так, что даже акуле сделалось бы страшно. А какой у него могучий вдох! В легких канадца была такая "тяга", как в хорошо растопленной печи. К нам быстро возвращались наши силы, и, когда я огляделся, я увидал, что на палубе были только мы. Никого из экипажа. Даже капитана Немо. Странные моряки "Наутилуса" удовлетворялись тем воздухом, который циркулировал внутри самого судна. Ни один не вышел насладиться вольным воздухом. |
| The first words I spoke were words of gratitude and thankfulness to my two companions. Ned and Conseil had prolonged my life during the last hours of this long agony. All my gratitude could not repay such devotion. | Первые произнесенные мной слова были словами благодарности двум моим товарищам. За долгие часы нашей агонии Консель и Нед поддерживали во мне жизнь. Никакой благодарностью нельзя было отплатить за их преданность. - Ладно уж, господин профессор, не стоит и говорить об этом! - ответил мне Нед Ленд. - В чем же тут заслуга? Никакой. Это простая арифметика. Ваша жизнь дороже нашей. Стало быть, ее и надо сохранить. - Неверно, Нед, - ответил я. - Нет никого выше человека доброго и благородной души, а вы - такой! - Ладно! Ладно! -повторял смущенный канадец. - И ты, мой милый Консель, ты тоже очень страдал. - Да нет - не очень. Говоря правду, мне, конечно, не хватало немного воздуху, но, по-моему, я к этому был приспособлен. Кроме того, я видел, что господин профессор теряет сознание, а от этого у меня пропадало желание дышать. Как говорится, у меня в зобу спирало дыхание. Консель, чувствуя, что запутался в общих рассуждениях, замолк. |
| "My friends," said I, "we are bound one to the other for ever, and I am under infinite obligations to you." | - Друзья мои, - ответил я, глубоко тронутый, -теперь навеки мы связаны друг с другом, и по отношению ко мне вы имеете полное право... |
| "Which I shall take advantage of," exclaimed the Canadian. | - Которым я воспользуюсь, - прервал меня канадец. |
| "What do you mean?" said Conseil. | - Эге! - произнес Консель. |
| "I mean that I shall take you with me when I leave this infernal Nautilus." | - Да, - продолжал Нед Ленд, - правом взять вас с собой, когда я брошу этот дьявольский "Наутилус". |
| "Well," said Conseil, "after all this, are we going right?" | - В самом деле, - сказал Консель, - разве мы не идем в хорошую сторону. |
| "Yes," I replied, "for we are going the way of the sun, and here the sun is in the north." | - Да, - ответил я, - мы идем к солнцу, а здесь солнце - это север. |
| "No doubt," said Ned Land; "but it remains to be seen whether he will bring the ship into the Pacific or the Atlantic Ocean, that is, into frequented or deserted seas." | - Все так, - заметил канадец, - но вопрос в том, пойдем ли мы в Атлантический или в Тихий океан, иными словами, в море, часто посещаемое кораблями или безлюдное. |
I could not answer that question, and I feared that Captain Nemo would rather take us to the vast ocean that touches the coasts of Asia and America at the same time. He would thus complete the tour round the submarine world, and return to those waters in which the Nautilus could sail freely. We ought, before long, to settle this important point. The Nautilus went at a rapid pace. The polar circle was soon passed, and the course shaped for Cape Horn. We were off the American point, March 31st, at seven o'clock in the evening. Then all our past sufferings were forgotten. The remembrance of that imprisonment in the ice was effaced from our minds. We only thought of the future. Captain Nemo did not appear again either in the drawing-room or on the platform. The point shown each day on the planisphere, and, marked by the lieutenant, showed me the exact direction of the Nautilus. Now, on that evening, it was evident, to, my great satisfaction, that we were going back to the North by the Atlantic. The next day, April 1st, when the Nautilus ascended to the surface some minutes before noon, we sighted land to the west. It was Terra del Fuego, which the first navigators named thus from seeing the quantity of smoke that rose from the natives' huts. The coast seemed low to me, but in the distance rose high mountains. I even thought I had a glimpse of Mount Sarmiento, that rises 2,070 yards above the level of the sea, with a very pointed summit, which, according as it is misty or clear, is a sign of fine or of wet weather. At this moment the peak was clearly defined against the sky. The Nautilus, diving again under the water, approached the coast, which was only some few miles off. From the glass windows in the drawing-room, I saw long seaweeds and gigantic fuci and varech, of which the open polar sea contains so many specimens, with their sharp polished filaments; they measured about 300 yards in length-real cables, thicker than one's thumb; and, having great tenacity, they are often used as ropes for vessels. Another weed known as velp, with leaves four feet long, buried in the coral concretions, hung at the bottom. It served as nest and food for myriads of crustacea and molluscs, crabs, and cuttlefish. There seals and otters had splendid repasts, eating the flesh of fish with sea-vegetables, according to the English fashion. Over this fertile and luxuriant ground the Nautilus passed with great rapidity. Towards evening it approached the Falkland group, the rough summits of which I recognised the following day. The depth of the sea was moderate. On the shores our nets brought in beautiful specimens of sea weed, and particularly a certain fucus, the roots of which were filled with the best mussels in the world. Geese and ducks fell by dozens on the platform, and soon took their places in the pantry on board.
На это я не мог ответить, я сам побаивался, что капитан Немо поведет нас в тот великий океан, который омывает берега Америки и Азии. Этим он закончит свое подводное кругосветное плавание и вернется в те моря, где "Наутилус" будет находиться в полной независимости. А если мы вернемся в Тихий океан, далеко от обитаемой земли, что станется с планами Неда Ленда?. Но в скором времени мы будем точно осведомлены в этом отношении. "Наутилус" шел большим ходом. Мы быстро пересекли южный полярный круг и держали курс на мыс Горн. 31 марта в семь часов вечера мы были на траверсе южной оконечности Америки. К
этому времени все наши прошлые страдания были забыты. Воспоминания о нашем заключении во льдах мало-помалу стушевались в нашей памяти. Мы думали только о будущем. Капитан Немо не появлялся ни на палубе, ни в салоне. Ежедневные отметки на карте полушария, которые делал помощник капитана, давали мне возможность точно следить за курсом "Наутилуса". И вечером того же дня выяснилось, к моему глубокому удовлетворению, что мы возвращаемся на север по Атлантическому океану. Я сообщил
канадцу и Конселю результат своих наблюдений.
- Хорошая новость, - заметил канадец, - но куда пойдет "Наутилус"? - Этого, Нед, сказать я не могу. - Уж не вздумает ли капитан после Южного полюса попасть на Северный, а потом вернуться в Тихий океан через пресловутый Северо-Западный проход? - За него не
поручишься, - ответил Консель. - Ну и пусть его, - сказал канадец, - мы улепетнем от него раньше. - Во всяком случае, - добавил
Консель, - капитан Немо - человек, какой надо, и мы не пожалеем, что свели с ним знакомство.
- Особенно когда мы с ним расстанемся! - заметил Нед Ленд. На следующий день, 1 апреля, за несколько минут до двенадцати часов, когда "Наутилус" всплыл на поверхность, мы заметили на западе берег. Это была Огненная Земля, прозванная так первыми мореплавателями, которые увидели на ней множество дымков, поднимавшихся над хижинами туземцев. Огненная Земля представляет собой скопление островов, раскинутых на пространстве тридцати лье в длину и двадцати четырех в ширину, между пятьдесят третьим и пятьдесят шестым градусом южной широты и шестьдесят седьмым градусом пятидесятой минутой и семьдесят седьмым градусом пятнадцатой минутой западной долготы. Берег мне показался низким, но вдали высились большие горы. По-моему, я даже различил среди них гору Сармиенто, достигающую высоты 2070 метров над уровнем моря, - это пирамидальная глыба из сланцевых пород, с очень острой
вершиной, которая в зависимости от того, закрыта ли она облаками, или нет, предсказывает, как сообщил мне Нед Ленд, плохую или хорошую погоду. - Отличный барометр, мой друг, -
заметил я. - Да, барометр природный, он не обманул меня ни разу, когда я плавал по Магелланову проливу. В это время пик
Сармиенто отчетливо вырисовался на фоне неба. Это предсказывало хорошую погоду, что и подтвердилось. "Наутилус", погрузившись в
воду, приблизился к берегу, но шел вдоль него только несколько миль. Сквозь стекла окон в салоне я видел длинные, похожие на лианы стебли гигантских представителей фукусовых водорослей, несущих грушевидные пузыри и представленных несколькими видами в свободных водах Южного полюса; их клейкие гладкие стебли достигают трехсот метров в длину - это настоящие веревки толщиною в большой палец, очень крепкие; они нередко служат вместо причальных канатов для небольших судов. Другой вид травы, под названием вельпы, с листьями длиной в четыре фута, покрытыми коралловидными наростами, устилал морское дно. Он служил пищей и местом скоплений для мириад ракообразных, моллюсков, крабов, каракатиц. Среди них пиршествовали тюлени и морские выдры, соединяя на английский манер рыбу с зеленью. По этим исключительно
плодовитым глубинам "Наутилус" плыл с предельной скоростью. К вечеру он уже приближался к Фолклендским островам, и на следующее утро я уже мог видеть горные вершины этих островов. Глубина моря была тут незначительна. Я полагал, и не без оснований, что два главных острова, окруженные многочисленными островами, когда-то
образовывали часть Магеллановой земли. Фолклендские острова были открыты, вероятно, Джоном Девисом, который назвал их Южными островами Девиса. Позднее Ричард Хаукинс назвал их Майдэн-Айланд - островами Девы Марии. В начале XVIII века французские рыбаки из Сен-Мало назвали их Малуинами, и, наконец, англичане, которым теперь принадлежат эти острова, дали им имя Фолкленд. У их
побережий наши сети захватили несколько интересных видов водорослей и среди них фукусов, корни которых были усеяны лучшими в мире ракушками. Дикие гуси и утки десятками слетались на побережье; они по заслугам заняли подобающее место в кухне "Наутилуса". Что касается рыб, то я специально заинтересовался костистыми из группы бычков. В особенности меня привлек один вид бычка в двадцать сантиметров длиной, покрытый желтыми и беловатыми крапинами. Я любовался
| многочисленными медузами и самыми красивыми из них - хризаорами, свойственными водам Фолклендских островов. Они имели форму то полусферического зонтика, совершенно гладкого с буро-красными полосками и обрамленного двенадцатью правильными фестонами, то форму корзинки, откуда изящно свешивались широкие листья и длинные красные веточки. Они плавали, гребя своими листовидными губными щупальцами и распуская по течению свою густую шевелюру из тонких краевых щупалец. Мне хотелось сохранить несколько образцов этих нежных зоофитов, которые, к сожалению, быстро разрушаются вне родной стихии. | |
| When the last heights of the Falklands had disappeared from the horizon, the Nautilus sank to between twenty and twenty-five yards, and followed the American coast. Captain Nemo did not show himself. Until the 3rd of April we did not quit the shores of Patagonia, sometimes under the ocean, sometimes at the surface. The Nautilus passed beyond the large estuary formed by the Uraguay. Its direction was northwards, and followed the long windings of the coast of South America. We had then made 1,600 miles since our embarkation in the seas of Japan. About eleven o'clock in the morning the Tropic of Capricorn was crossed on the thirty-seventh meridian, and we passed Cape Frio standing out to sea. Captain Nemo, to Ned Land's great displeasure, did not like the neighbourhood of the inhabited coasts of Brazil, for we went at a giddy speed. Not a fish, not a bird of the swiftest kind could follow us, and the natural curiosities of these seas escaped all observation. | Когда последние высоты Фолклендских островов скрылись за горизонтом, "Наутилус" ушел под воду на двадцать - двадцать пять метров и плыл вдоль берега Южной Америки. Капитан Немо не появлялся. До 3 апреля мы еще плыли вдоль берегов Патагонии, то под водами океана, то на его поверхности. Наконец, "Наутилус" пересек широкий лиман, образованный устьем Ла-Платы, и 4 апреля оказался на траверсе Уругвая, но на пятьдесят миль от него в открытом море. Следуя причудливым извилинам берега Южной Америки, он все время держался направления на север. Таким образом, с того времени, когда мы вступили на борт "Наутилуса" в Японском море, мы покрыли расстояние в шестнадцать тысяч лье. К одиннадцати часам утра мы пересекли тропик Козерога у тридцать седьмого меридиана и прошли в открытом море мимо мыса Фрио. К великому неудовольствию Неда Ленда, капитану Немо, видимо, не нравилось соседство этих обитаемых берегов Бразилии, и потому он шел с головокружительной быстротой. Ни одна рыба, ни одна из самых быстролетных птиц не могли следовать за нами, и все, что было любопытного в этой части океана, ускользнуло от нас. |
This speed was kept up for several days, and in the evening of the 9th of April we sighted the most westerly point of South America that forms Cape San Roque. But then the Nautilus swerved again, and sought the lowest depth of a submarine valley which is between this Cape and Sierra Leone on the African coast. This valley bifurcates to the parallel of the Antilles, and terminates at the mouth by the enormous depression of 9,000 yards. In this place, the geological basin of the ocean forms, as far as the Lesser Antilles, a cliff to three and a half miles perpendicular in height, and, at the parallel of the Cape Verde Islands, an other wall not less considerable, that encloses thus all the sunk continent of the Atlantic. The bottom of this immense valley is dotted with some mountains, that give to these submarine places a picturesque aspect. I speak, moreover, from the manuscript charts that were in the library of the Nautilus-charts evidently due to Captain Nemo's hand, and made after his personal observations. For two days the desert and deep waters were visited by means of the inclined planes. The Nautilus was furnished with long diagonal broadsides which carried it to all elevations. But on the 11th of April it rose suddenly, and land appeared at the mouth of the Amazon River, a vast estuary, the embouchure of which is so considerable that it freshens the sea-water for the distance of several leagues.
Такой быстрый ход держался несколько дней, и вечером 9 апреля мы увидели самую восточную точку Южной Америки, какую представляет собой мыс Сент-Рок. Но "Наутилус" опять ушел в другую сторону и направился в самые глубины подводной долины, образовавшейся между этим мысом и горной цепью Сьерра Леоне на африканском берегу. На широте Антильских островов эта долина расходится в разные стороны; к северу долина заканчивается огромной впадиной в девять тысяч метров глубиной. Геологический срез в этом месте океана до малых Антильских островов представляет собой отвесную скалу в шесть километров вышиной, а на широте островов Зеленого Мыса высится другая, не менее почтенная стена, и здесь, в морских глубинах, меж этих двух скалистых стен, затонул целый материк - Атлантида. На дне огромной морской долины вздымается несколько гор, придающих живописный вид ее подводным глубинам. Я говорю об этом, руководясь главным образом картами в библиотеке "Наутилуса", которые вычерчены, видимо, рукою капитана Немо и основаны на его личных наблюдениях. В течение двух дней мы бороздили эти пустынные глубины, пользуясь нашей системой наклонных плоскостей, благодаря которым "Наутилус" мог держать курс по длинным диагоналям на любую высоту. Но 11 апреля судно вдруг поднялось прямо вверх, и мы увидели побережье огромной лагуны, образованной впадением Амазонки, которая изливает в море такое количество воды, что море опресняется на пространстве многих миль.
The equator was crossed. Twenty miles to the west were the Guianas, a French territory, on which we could have found an easy refuge; but a stiff breeze was blowing, and the furious waves would not have allowed a single boat to face them. Ned Land understood that, no doubt, for he spoke not a word about it. For my part, I made no allusion to his schemes of flight, for I would not urge him to make an attempt that must inevitably fail. I made the time pass pleasantly by interesting studies. During the days of April 11th and 12th, the Nautilus did not leave the surface of the sea, and the net brought in a marvellous haul of Zoophytes, fish and reptiles. Some zoophytes had been fished up by the chain of the nets; they were for the most part beautiful phyctallines, belonging to the actinidian family, and among other species the phyctalis protexta, peculiar to that part of the ocean, with a little cylindrical trunk, ornamented With vertical lines, speckled with red dots, crowning a marvellous blossoming of tentacles. As to the molluscs, they consisted of some I had already observed-turritellas, olive porphyras, with regular lines intercrossed, with red spots standing out plainly against the flesh; odd pteroceras, like petrified scorpions; translucid hyaleas, argonauts, cuttle-fish (excellent eating), and certain species of calmars that naturalists of antiquity have classed amongst the flying-fish, and that serve principally for bait for cod-fishing. I had now an opportunity of studying several species of fish on these shores. Amongst the cartilaginous ones, petromyzons-pricka, a sort of eel, fifteen inches long, with a greenish head, violet fins, grey-blue back, brown belly, silvered and sown with bright spots, the pupil of the eye encircled with gold-a curious animal, that the current of the Amazon had drawn to the sea, for they inhabit fresh waters-tuberculated streaks, with pointed snouts, and a long loose tail, armed with a long jagged sting; little sharks, a yard long, grey and whitish skin, and several rows of teeth, bent back, that are generally known by the name of pantouffles; vespertilios, a kind of red isosceles triangle, half a yard long, to which pectorals are attached by fleshy prolongations that make them look like bats, but that their horny appendage, situated near the nostrils, has given them the name of sea-unicorns; lastly, some species of balistae, the curassavian, whose spots were of a brilliant gold colour, and the capriscus of clear violet, and with varying shades like a pigeon's throat.
Мы пересекли экватор. В двадцати милях к западу от нас осталась французская Гвиана, где мы легко могли бы найти себе убежище. Но бушевал ветер, и яростные волны не дали бы достичь ее на утлой лодке. Нед Ленд это понимал и не заговаривал о бегстве. Я, с своей стороны, ни одним словом не намекнул на его планы, опасаясь вызвать какую-нибудь попытку, которая заведомо была обречена на неудачу. Я вполне вознаградил
себя за эту задержку интересной научной работой. Последние два дня, 11 и 12 апреля, "Наутилус" не погружался, и его шлюпка привозила чудесный улов всяких зоофитов, рыб и рептилий. Некоторые зоофиты были выловлены шлюпочным канатом. Большей частью это были красивые фикталины одного из семейства актиний, и среди других видов - phyctalis protexta, свойственная только этой части океана; она имеет вид коротенького цилиндрика, украшенного продольными линиями и красными точечками, а сверху увенчанного чудесным букетиком из щупалец. Что касается улова моллюсков, то он состоял из видов, которые я уже наблюдал, -турителлы, оливы, порфиры с правильно перекрещивающимися линиями и с рыжими крапинками, ярко выступающими на телесном фоне; фантастические птероцеры, похожие на окаменелых скорпионов; прозрачные хиалы, аргонавты и превосходные для еды каракатицы, а также несколько видов кальмаров, которых древние натуралисты причисляли к летающим рыбам и которые служат главной насадкой при ловле трески. Среди рыб, обитающих у этих берегов, я отметил несколько различных видов, которых я еще не имел случая наблюдать. В подклассе хрящевых: угревидные миноги-прикка длиною пятнадцать дюймов, с зеленоватой головой, фиолетовыми плавниками, серо-голубой спиной, серебристо-бурым брюхом, усеянным яркими крапинами, и с золотистой радужиной вокруг глаз - животное очень интересное, вероятно занесенное в море течением Амазонки, так как, вообще говоря, живет в пресных водах; затем бугорчатые скаты с острой мордой и длинным гибким хвостом, который вооружен длинным зазубренным шипом; затем маленькие акулы в метр длиной, покрытые серой и беловатой кожей, - у них зубы расположены в несколько рядов и загнуты внутрь; затем рыба -летучая мышь, похожая на красноватый равнобедренный треугольник, в полметра длиной, у которых грудные плавники в виде мясистых лопастей, что делает их похожими на летучих мышей, но их называют и морскими единорогами по той причине, что у них около ноздрей есть роговой нарост; наконец, несколько видов балистов-спинорогов, бока которых, покрытые
| мелкими точечками, сверкали ярким золотистым цветом, и, наконец, каприски светло-лилового цвета с переливчатыми оттенками, как на груди у голубя. | |
| I end here this catalogue, which is somewhat dry perhaps, but very exact, with a series of bony fish that I observed in passing belonging to the apteronotes, and whose snout is white as snow, the body of a beautiful black, marked with a very long loose fleshy strip; odontognathes, armed with spikes; sardines nine inches long, glittering with a bright silver light; a species of mackerel provided with two anal fins; centronotes of a blackish tint, that are fished for with torches, long fish, two yards in length, with fat flesh, white and firm, which, when they arc fresh, taste like eel, and when dry, like smoked salmon; labres, half red, covered with scales only at the bottom of the dorsal and anal fins; chrysoptera, on which gold and silver blend their brightness with that of the ruby and topaz; golden-tailed spares, the flesh of which is extremely delicate, and whose phosphorescent properties betray them in the midst of the waters; orange-coloured spares with long tongues; maigres, with gold caudal fins, dark thorn-tails, anableps of Surinam, etc. | Свое несколько сухое, но точное описание я закончу рядом костистых рыб, каких я наблюдал: пассаны из рода аптеронотов, имеющие тупую морду снежно-белого цвета, черное тело красивого оттенка и длинный очень подвижной мясистый хвост; одонтагнаты - колючие сардины в тридцать сантиметров длиной, отливающие ярким серебристым блеском; скомбры-гары с двумя анальными плавниками; контронаты-негры черноватой окраски, которых ловят при свете факелов, это рыбы длиной до двух метров, с белым жирным, но плотным мясом, - жаренные в свежем виде они имеют вкус угрей, а сушеные -вкус копченой семги; затем - светло-красные губаны, одетые чешуей только у основания спинных и анальных плавников; хризоптеры, у которых золотистая и серебристая окраска переходит в цвета рубина и топаза; золотохвостые морские караси с очень нежным мясом, обладающие способностью испускать фосфорический свет, что и выдает их присутствие в воде; оранжевые спары-пробы с тонким языком; горбыли с золотистыми хвостами; черноватые рыбы-хирурги, суринамские четырехглазые рыбы-анаблепсы и прочие. |
| Notwithstanding this "et cetera," I must not omit to mention fish that Conseil will long remember, and with good reason. One of our nets had hauled up a sort of very flat ray fish, which, with the tail cut off, formed a perfect disc, and weighed twenty ounces. It was white underneath, red above, with large round spots of dark blue encircled with black, very glossy skin, terminating in a bilobed fin. Laid out on the platform, it struggled, tried to turn itself by convulsive movements, and made so many efforts, that one last turn had nearly sent it into the sea. But Conseil, not wishing to let the fish go, rushed to it, and, before I could prevent him, had seized it with both hands. In a moment he was overthrown, his legs in the air, and half his body paralysed, crying- | Впрочем, выражение "прочие" не может удержать меня от упоминания еще одной рыбы, которую будет долго помнить Консель, и не без причины. В один из наших неводов попал очень плоский скат такой формы, что если ему обрубить хвост, то получится правильный диск; вес - двадцать килограммов, окраска - снизу белая, сверху красноватая с большими круглыми темно-синими пятнами в черном ободке, кожа - гладкая, задняя часть оканчивается двулопастным плавником. Когда его положили на палубу, он бился, стараясь судорожными движениями тела перевернуться, и благодаря этим усилиям он чуть было не соскользнул в море, но Консель, дороживший добытой им рыбой, бросился к нему и, прежде чем я успел удержать его, схватил ската обеими руками. В то же мгновенье Консель, наполовину парализованный, упал вверх ногами, крикнув мне: |
| "Oh! master, master! help me!" | - Профессор! Профессор! Помогите! - Впервые бедный юноша назвал меня просто - профессор. |
It was the first time the poor boy had spoken to me so familiarly. The Canadian and I took him up, and rubbed his contracted arms till he became sensible. The unfortunate Conseil had attacked a cramp-fish of the most dangerous kind, the cumana. This odd animal, in a medium conductor like water, strikes fish at several yards' distance, so great is the power of its electric organ, the two principal surfaces of which do not measure less than twenty-seven square feet. The next day, April 12th, the Nautilus approached the Dutch coast, near the mouth of the Maroni. There several groups of sea-cows herded together; they were manatees, that, like the dugong and the stellera, belong to the skenian order. These beautiful animals, peaceable and inoffensive, from eighteen to twenty-one feet in length, weigh at least sixteen hundredweight. I told Ned Land and Conseil that provident nature had assigned an important role to these mammalia. Indeed, they, like the seals, are designed to graze on the submarine prairies, and thus destroy the accumulation of weed that obstructs the tropical rivers.
Мы с канадцем его подняли и растерли руками, а когда этот неисправимый классификатор пришел в себя, то дрожащим голосом забормотал: -
Класс - хрящевых, отряд - хрящеперых, с неподвижными жабрами, подотряд -акулообразных, семейство - скатов, род -электрический скат. - Да, мой друг, это
электрический скат, он-то и причинил тебе большую неприятность. - О господин
профессор, можете мне поверить, я отомщу этому животному. - Каким образом? - Я его
съем. Он так и сделал в тот же вечер, но
только в порядке наказания, потому что, говоря откровенно, мясо было твердо, как подошва. Бедняга Консель пострадал от самого опасного вида скатов - "куманы". В таком хорошем проводнике, как вода, это своеобразное животное поражает рыб на расстоянии нескольких метров, -такова сила разряда его электрических органов, из коих два основных имеют площадь не менее двадцати семи квадратных футов. На
следующий день, 12 апреля, "Наутилус" подошел к Нидерландской Гвиане, недалеко от устья реки Марони. Здесь находилось несколько групп ламантинов. Ламантины, как дюгони и стеллерова корова, - тоже морские коровы и принадлежат к отряду сирен. Эти красивые мирные и безобидные животные, длиной шесть-семь метров, достигают веса до четырех тысяч килограммов. Я сообщил Неду Ленду и Конселю, что прозорливая природа отвела этим животным важную роль. Так же, как тюленям, им приходится пастись на подводных морских лугах, и таким образом они уничтожают скопления трав, которые заносят устья тропических рек.
"And do you know," I added, "what has been the result since men have almost entirely annihilated this useful race? That the putrefied weeds have poisoned the air, and the poisoned air causes the yellow fever, that desolates these beautiful countries. Enormous vegetations are multiplied under the torrid seas, and the evil is irresistibly developed from the mouth of the Rio de la Plata to Florida. If we are to believe Toussenel, this plague is nothing to what it would be if the seas were cleaned of whales and seals. Then, infested with poulps, medusae, and cuttle-fish, they would become immense centres of infection, since their waves would not possess 'these vast stomachs that God had charged to infest the surface of the seas.'"
- А знаете ли вы, - добавил я, - что происходит с той поры, как человек почти уничтожил эти полезные виды животных? Теперь скопления трав гниют и заражают воздух, а зараженный воздух вызывает желтую лихорадку, которая является бичом этой удивительной страны. Ядовитая гниющая растительность накопилась в этих морских водах жаркого пояса, и лихорадка гуляет беспрепятственно от устья Рио де ла Плата до Флоридского пролива. Если верить Тусснелю, этот бич еще ничто сравнительно с тем бедствием, какое постигнет наших потомков, когда человек истребит всех тюленей и китов; тогда морские воды будут захвачены полчищами кальмаров, медуз, спрутов и станут огромными очагами всяких инфекций, потому что не будет тех обладателей "объемистых желудков, которым повелел сам бог бороздить поверхность моря". Тем не менее экипаж "Наутилуса", хотя и не относился с пренебрежением к этой теории, все же добыл штук шесть морских коров. Для кухни было действительно необходимо запастись свежим мясом, к тому же превосходным, гораздо лучше говядины и телятины. Эта охота не представляла интереса. Морские коровы
давали убивать себя, не защищаясь. Несколько тысяч килограммов их мяса, предназначенного для сушки, попали в склады "Наутилуса". Здешние морские воды обладали таким количеством всякой "дичины", что в тот же день своеобразная по своему способу ловля еще больше пополнила запасы "Наутилуса". Шлюпка захватила в свои сети некоторое количество рыб, у которых голова заканчивается овальной пластинкой с мясистыми краями. Это были рыбы-прилипалы из третьего семейства мягкоперых. Их овальный диск состоит из подвижных поперечных хрящевых пластинок, а рыба обладает способностью образовывать между ними пустоту, что позволяет ей присасываться к предметам наподобие кровососной банки. Ремора, которую я наблюдал в Средиземном море, принадлежит к тому же роду. Но та, о которой идет речь теперь, - это особая рыба-прилипало, свойственная лишь здешним водам. Наши моряки, вылавливая этих рыб, тут же опускали их в чан с морской водой. Когда лов закончился, "Наутилус" подошел ближе к берегу. Здесь несколько морских черепах предавались сну, плавая на поверхности воды. Захватить
такую интересную рептилию трудно, - их будит малейший шум, а крепкий панцирь противостоит даже гарпуну. Но при помощи рыб-прилипал можно ловить этих черепах с полным успехом. Действительно, прилипало представляет собой как бы живой крючок, который осчастливил бы простоватого рыбака. Моряки "Наутилуса"
| привязали к хвосту этих рыб колечко, достаточно широкое, чтобы не стеснять их движений, а к колечку - длинную веревку, зачалив другой ее конец за борт лодки. Выброшенные в море, рыбы-прилипалы сейчас же приступили к своей "охоте", подплыли к черепахам и присосались к их панцирям, причем цепкость этих рыб настолько велика, что они скорее разорвутся, чем отпустят свою добычу. Затем их подтянули к борту, а вместе с ними и тех черепах, к которым они присосались. Таким способом поймали нескольких какуан длиною в целый метр и весом в двести килограммов. Их щит, покрытый крупными роговыми пластинами, тонкими, прозрачными, бурого цвета, с белыми и желтыми крапинами, представляет большую ценность. Вдобавок морские черепахи ценны и с съедобной точки зрения, так же как и обычные черепахи, очень тонкие на вкус. Этой ловлей закончилось наше пребывание у берегов в районе Амазонки, и той же ночью "Наутилус" вышел в открытое море. | |
| CHAPTER XVIII THE POULPS | 18. СПРУТЫ |
For several days the Nautilus kept off from the American coast. Evidently it did not wish to risk the tides of the Gulf of Mexico or of the sea of the Antilles. April 16th, we sighted Martinique and Guadaloupe from a distance of about thirty miles. I saw their tall peaks for an instant. The Canadian, who counted on carrying out his projects in the Gulf, by either landing or hailing one of the numerous boats that coast from one island to another, was quite disheartened. Flight would have been quite practicable, if Ned Land had been able to take possession of the boat without the Captain's knowledge. But in the open sea it could not be thought of. The Canadian, Conseil, and I had a long conversation on this subject. For six months we had been prisoners on board the Nautilus. We had travelled 17,000 leagues; and, as Ned Land said, there was no reason why it should come to an end. We could hope nothing from the Captain of the Nautilus, but only from ourselves. Besides, for some time past he had become graver, more retired, less sociable. He seemed to shun me. I met him rarely. Formerly he was pleased to explain the submarine marvels to me; now he left me to my studies, and came no more to the saloon. What change had come over him? For what cause? For my part, I did not wish to bury with me my curious and novel studies. I had now the power to write the true book of the sea; and this book, sooner or later, I wished to see daylight. The land nearest us was the archipelago of the Bahamas. There rose high submarine cliffs covered with large weeds. It was about eleven o'clock when Ned Land drew my attention to a formidable pricking, like the sting of an ant, which was produced by means of large seaweeds.
В течение нескольких дней "Наутилус" неизменно отдалялся от американских берегов. Он явно не хотел заплывать в воды Мексиканского залива или Антильских островов. Но и без этого под его килем было вполне достаточно воды, так как средняя глубина моря в этих местах имеет тысячу восемьсот метров. Но здешние воды, усеянные островами и посещаемые пароходами, не нравились капитану Немо. Шестнадцатого
апреля мы познакомились с Гваделупой и Мартиникой, но на расстоянии около тридцати миль. Их высокие горные пики я увидал лишь на одну минуту. Канадец, который рассчитывал привести в исполнение свое намерение в Мексиканском заливе, либо достигнув земли, либо подплыв к одному из многочисленных судов, совершавших каботажные рейсы между островами, был весьма расстроен. Наше бегство могло вполне осуществиться, если бы Неду Ленду удалось завладеть лодкой потихоньку от капитана Немо. Но теперь в открытом океане нечего
было об этом и думать. Канадец, Консель и я имели по этому поводу достаточно долгий разговор. Уже полгода мы были пленниками на "Наутилусе". За это время мы прошли семнадцать тысяч лье, и, как говорил канадец, конца нашему плаванию не предвидится. Он кончил тем, что потребовал от меня в последний раз спросить капитана Немо, уж не намерен ли он нас держать у себя до бесконечности? Подобный шаг был мне не по душе. На мой взгляд, он не мог достичь цели. От командира "Наутилуса" ждать было нечего, а все зависело от нас самих. К тому же с некоторого времени капитан Немо становился все более мрачным, отчужденным и необщительным. Он явно избегал меня. Бывало, он с удовольствием давал мне объяснения о разных подводных чудесах; теперь он оставлял меня работать в одиночестве и перестал бывать в салоне. Какая произошла в нем перемена? Что стало этому причиной? Я не мог упрекнуть себя ни в чем. Может быть, его тяготило наше присутствие на "Наутилусе"? А вместе с тем у меня не было надежды на то, чтобы человек такого склада мог нам вернуть свободу. Вот почему я и просил канадца дать мне время все обдумать, прежде чем перейти к действию. В случае если бы мое выступление не имело никакого результата, оно могло возбудить подозрение у капитана, ухудшить наше положение и повредить планам самого канадца. Добавлю еще то, что ссылаться в этом вопросе на здоровье я уже никак не мог. Если исключить жестокое испытание в торосах Южного полюса, то мы, Консель, Нед и я, никогда еще не чувствовали себя так хорошо. Здоровая пища, благодатный воздух, упорядоченная жизнь,
ровная температура исключали возможность заболевания, и я хорошо понимал все преимущества подобного образа жизни для человека, отбросившего без всяких сожалений воспоминания о Земле, в особенности для такого, как капитан Немо, который находится здесь у себя дома, плывет, куда ему угодно, и своими таинственными для других, но хорошо ему известными путями стремится к своей цели. Но мы не рвали связей с человечеством. Говоря о себе, я не хотел бы уносить с собой в могилу мои работы, такие любопытные и новые. Как раз теперь я имел право написать настоящую книгу о море, и я хочу, чтобы эта книга лучше раньше, чем позже, вышла в свет. Вот хотя бы здесь, в водах Антильских островов, всего в десяти метрах от поверхности, сколько интересных произведений природы я мог отметить, глядя сквозь открытые окна в салоне! Среди других зоофитов были и сифонофоры-физалии, известные под названием "военных португальских корабликов", вроде продолговатых пузырей с перламутровым отливом, которые плавают, подставив ветру свои мембраны и распустив по воде синие щупальца, похожие на шелковые нити; чарующие взор медузы, которые при прикосновении испускают едкую жидкость, обжигающую, как крапива; среди кольчатых червей-аннелид длиной до полутора метров, снабженных розовым хоботом и Тысячью семьюстами двигательных органов, параподий, которые извиваются в воде и светятся всеми цветами радуги. В разряде рыб - малабарские скаты, огромные представители хрящевых рыб длиной до десяти футов и весом до шестисот фунтов, с треугольными грудными плавниками, горбатой спиной и с глазами, укрепленными в задней части головы. Тут были и
американские балисты, которым природа отпустила только черную и белую краску, и длинноперые бычки, продолговатые, мясистые, с желтыми плавниками и с выдающейся челюстью, макрели в сто шестьдесят сантиметров, с короткими, острыми зубами, покрытые мелкой чешуей и принадлежащие к альбакорам, барбули полосатые, от головы до хвоста опоясанные золотыми полосками, носились стайками, быстро шевеля сверкающими плавниками. Эти ювелирные произведения природы были когда-то посвящены Диане и особенно ценились римскими богачами, державшимися поговорки: "Лови их, но не ешь!" Золотистые помаканты, украшенные изумрудными полосками, одетые в шелк и бархат, проходили перед нашими глазами, как богатые синьоры на картинах Веронезе; шпорцовые спары убегали от нас, быстро работая грудными плавниками; клюпонодоны, величиной в
| пятнадцать дюймов, окутывали себя фосфоресцирующим светом; кефали хлестали по воде толстыми мясистыми хвостами; красные корегонусы как будто косили волны отточенными грудными плавниками, а серебристые силены (из ставрид), достойные своего названия, поднимались над гладкой поверхностью воды, сияя беловатым светом, как маленькие луны. Сколько еще новых, чудесных видов я мог бы увидеть, если бы "Наутилус" не стал уходить в глубинные слои! Пользуясь системой своих наклонных плоскостей, он постепенно опустился на глубину двух-трех тысяч метров. Здесь животная жизнь оказалась представленной только анкринами, морскими звездами, прелестными пентакринами с головой медузы, с маленькой чашечкой на прямом стебле; троки, кровавые кенотты и фиссурелы - большой вид береговых моллюсков. Двадцатого апреля мы поднялись на тысячу пятьсот метров. Наиболее близкой к нам землей оказался Лукайский архипелаг -группа островов, разбросанных по поверхности океана, как кучки мостового камня. А в глубине вод высились подводные большие скалы, представляя собой отвесные стены из размытых глыб, лежавших высокими слоями, между которыми образовались такие углубления, что электрические лучи "Наутилуса" не достигали до их дна. Сами скалы были устланы густой растительностью - гигантскими ламинариями, бесконечно длинными фукусами: подлинные шпалеры из водолюбов, достойных титанического мира. Рассуждая об этих колоссальных растениях, мы, Нед, Консель и я, естественно, перешли к гигантским морским животным. Одни из них, очевидно, предназначались на съедение другим. Но среди этих длинных волокон я заметил лишь несколько членистых представителей животных из группы короткохвостых, длиннолапых ламбр, лиловатых крабов и клиосов, свойственных морским водам Антильских островов. Было около одиннадцати часов дня, когда Нед Ленд обратил мое внимание на то, что среди огромных водорослей шевелилось, видимо, какое-то жуткое животное. | |
| "Well," I said, "these are proper caverns for poulps, and I should not be astonished to see some of these monsters." | - Да, - сказал я, - здесь много пещер, удобных для спрутов, и я нисколько не удивлюсь, если увижу здесь этих чудищ. |
| "What!" said Conseil; "cuttlefish, real cuttlefish of the cephalopod class?" | - Какие же это чудища, - удивился Консель, -простые кальмары из отряда головоногих? |
| "No," I said, "poulps of huge dimensions." | - Нет, - ответил я, - это большие спруты. Но наш друг Ленд, видимо, ошибся, я ничего не замечаю. |
| "I will never believe that such animals exist," said Ned. | - Жаль, - заметил Консель. - Хотелось бы мне встретиться лицом к лицу с одним из этих спрутов, о которых рассказывают, будто они способны утащить в морскую бездну целый корабль. Этих животных зовут у нас: крак... -"Крак" и капут! - иронически ответил канадец.- Кракены, - закончил слово Консель, не обращая внимания на шутку своего товарища. -Никогда я не поверю, - сказал Нед Ленд, - что подобные животные существуют на свете. -Почему же нет? - спросил Консель. - Мы же поверили в нарвала господина профессора. -И ошиблись. - Конечно, но возможно, что многие в него верят до сих пор. - Вообще говоря, это правдоподобно, - ответил я Конселю, -но я лично решил поверить в существование таких чудовищ только тогда, когда их вскрою собственной рукой. |
| "Well," said Conseil, with the most serious air in the world, "I remember perfectly to have seen a large vessel drawn under the waves by an octopus's arm." | - Значит, сам господин профессор не верит в существование гигантских спрутов? - спросил меня Консель. - А кой черт в них поверит? -воскликнул Нед. - Многие, друг мой Нед.- Только не рыбаки! Ученые - возможно! -Простите, Нед. И рыбаки и ученые! - Но я-то уж, - заговорил Консель с самым серьезным видом, - своими собственными глазами видел, как один головоногий своими щупальцами утащил под воду большое судно. |
| "You saw that?" said the Canadian. | - И вы сами это видели? - спросил канадец. |
| "Yes, Ned." | - Да, Нед. |
| "With your own eyes?" | - Собственными глазами? |
| "With my own eyes." | - Собственными глазами. |
| "Where, pray, might that be?" | - Где же, будьте любезны? |
| "At St. Malo," answered Conseil. | - В Сен-Мало, - невозмутимо отвечал Консель. |
| "In the port?" said Ned, ironically. | - В гавани? - насмешливо спросил канадец. |
| "No; in a church," replied Conseil. | - Нет, в церкви, - ответил Консель. |
| "In a church!" cried the Canadian. | - В церкви! - воскликнул Нед. |
| "Yes; friend Ned. In a picture representing the poulp in question." | - Да, друг мой Нед. Такой спрут был изображен там на стене. |
| "Good!" said Ned Land, bursting out laughing. | - Здорово! - воскликнул Нед, заливаясь хохотом. -Господин Консель строит из меня дурака. |
| "He is quite right," I said. "I have heard of this picture; but the subject represented is taken from a legend, and you know what to think of legends in the matter of natural history. Besides, when it is a question of monsters, the imagination is apt to run wild. Not only is it supposed that these poulps can draw down vessels, but a certain Olaus Magnus speaks of an octopus a mile long that is more like an island than an animal. It is also said that the Bishop of Nidros was building an altar on an immense rock. Mass finished, the rock began to walk, and returned to the sea. The rock was a poulp. Another Bishop, Pontoppidan, speaks also of a poulp on which a regiment of cavalry could manoeuvre. Lastly, the ancient naturalists speak of monsters whose mouths were like gulfs, and which were too large to pass through the Straits of Gibraltar." | - Нет, формально он прав, - сказал я. - Я слышал об этой картине, но сюжет ее взят из легенды, а вы знаете, чего стоят легенды из области естественной истории! В особенности же, когда дело касается чудовищ, воображению нет пределов. Не только верили, что спруты могут потопить корабль, но известный Олаф Великий рассказывает о спруте величиной в целую милю, походившем не на животное, а на остров. Рассказывают даже такой случай: однажды епископ Нидросский вздумал отслужить обедню на одной громадной скале; когда обедня кончилась, скала поплыла, а потом нырнула в море; оказалось, что это не скала, а спрут. - И это все? - спросил канадец. - Нет, - ответил я.- Другой епископ, Понтоппидам Бергенский, тоже рассказывает о спруте, на котором мог бы производить учение целый эскадрон кавалерии.- Здоровы были врать эти древние епископы! -заметил Нед Ленд. - Наконец, античные натуралисты упоминают чудовища такой величины, что у них пасть - целый залив, а сами они не могли бы пройти в Гибралтарский пролив.- И слава богу! - заметил канадец. |
| "But how much is true of these stories?" asked Conseil. | - Но что есть истинного во всех этих рассказах? -спросил Консель. |
| "Nothing, my friends; at least of that which passes the limit of truth to get to fable or legend. Nevertheless, there must be some ground for the imagination of the story-tellers. One cannot deny that poulps and cuttlefish exist of a large species, inferior, however, to the cetaceans. Aristotle has stated the dimensions of a cuttlefish as five cubits, or nine feet two inches. Our fishermen frequently see some that are more than four feet long. Some skeletons of poulps are preserved in the museums of Trieste and Montpelier, that measure two yards in length. Besides, according to the calculations of some naturalists, one of these animals only six feet long would have tentacles twenty-seven feet long. That would suffice to make a formidable monster." | - Ничего, - ответил я, - ничего, кроме того, что они переходят границы правдоподобия и превращаются в миф или легенду. Тем не менее для игры воображения рассказчиков нужно какое-нибудь основание или предлог. Нельзя отрицать того, что среди спрутов и кальмаров есть виды очень больших размеров, но, конечно, меньше, чем китообразные. Наши рыбаки нередко видят спрутов длиной более метра восьмидесяти сантиметров. В музее Триеста и Монпелье хранятся скелеты спрутов величиной в два метра. К тому же по расчетам натуралистов такое животное, длиной даже только в шесть футов, должно иметь щупальца в двадцать семь метров длиной. А этого уже достаточно, чтобы оно стало страшным. |
| "Do they fish for them in these days?" asked Ned. | - А ловятся ли такие в наше время? - спросил канадец. |
| "If they do not fish for them, sailors see them at least. One of my friends, Captain Paul Bos of Havre, has often affirmed that he met one of these monsters of colossal dimensions in the Indian seas. But the most astonishing fact, and which does not permit of the denial of the existence of these gigantic animals, happened some years ago, in 1861." | - Если и не ловятся, то моряки видят их часто. Один из моих друзей, капитан Поль Бос из Г авра, не один раз уверял меня, что видел в Индийском океане этих чудовищ огромного размера. Но самый поразительный случай, не допускающий сомнений в существовании гигантских спрутов, произошел несколько лет тому назад, в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. |
| "What is the fact?" asked Ned Land. | - Что это за случай? - спросил Нед Ленд. |
| "This is it. In 1861, to the north-east of Teneriffe, very nearly in the same latitude we are in now, the crew of the despatch-boat Alector perceived a monstrous cuttlefish swimming in the waters. Captain Bouguer went near to the animal, and attacked it with harpoon and guns, without much success, for balls and harpoons glided over the soft flesh. After several fruitless attempts the crew tried to pass a slip-knot round the body of the mollusc. The noose slipped as far as the tail fins and there stopped. They tried then to haul it on board, but its weight was so considerable that the tightness of the cord separated the tail from the body, and, deprived of this ornament, he disappeared under the water." | - А вот какой. В тысяча восемьсот шестьдесят первом году к северо-западу от Тенерифа, приблизительно на той же широте, на какой находимся сейчас и мы, экипаж разведочного судна "Алектон" заметил чудовищного кальмара, плывшего на их пути. Командир Буге подплыл к животному и атаковал его гарпунами и ружейными выстрелами, но безуспешно, так как и гарпуны и пули проникали сквозь мягкое тело кальмара, как сквозь студенистую массу. После нескольких бесплодных попыток экипаж накинул мертвую петлю на тело этого моллюска. Петля скользнула по телу до хвостовых плавников и тут захлестнулась. Тогда пробовали подтянуть чудовище на борт, но его вес был так велик, что веревка перетерла хвост, и кальмар, лишившись этого украшения, ушел в воду. |
| "Indeed! is that a fact?" | - Наконец, хоть один факт, - сказал Нед Ленд. |
| "An indisputable fact, my good Ned. They proposed to name this poulp 'Bouguer's cuttlefish.'" | - Факт бесспорный, мой дорогой Нед, настолько, что было предложено назвать этот вид спрута "кальмар Буге". |
| "What length was it?" asked the Canadian. | - А какова его длина? - спросил канадец. |
| "Did it not measure about six yards?" said Conseil, who, posted at the window, was examining again the irregular windings of the cliff. | - Не шесть ли метров приблизительно? - спросил Консель, стоя у окна и снова приглядываясь к углублениям в скале. |
| "Precisely," I replied. | - Совершенно правильно, - ответил я. |
| "Its head," rejoined Conseil, "was it not crowned with eight tentacles, that beat the water like a nest of serpents?" | - А не было ли, - продолжал Консель, - на голове его восьми щупалец, которые ворошились на воде, словно змеиный выводок. |
| "Precisely." | - Верно. |
| "Had not its eyes, placed at the back of its head, considerable development?" | - А не было ли у него посередине головы глаз, притом больших размеров? |
| "Yes, Conseil." | - Да, Консель. |
| "And was not its mouth like a parrot's beak?" | - А его челюсти не имели ли большого сходства с клювом попугая? Только это клюв огромный? |
| "Exactly, Conseil." | - Вполне точно, Консель. |
| "Very well! no offence to master," he replied, quietly; "if this is not Bouguer's cuttlefish, it is, at least, one of its brothers." | - Так вот, если угодно господину профессору, -спокойно ответил Консель, - не есть ли вон тот кальмар - кальмар Буге или по крайней мере его брат? |
| I looked at Conseil. Ned Land hurried to the window. | Я посмотрел на Конселя, а Нед Ленд бросился к окну. |
| "What a horrible beast!" he cried. | - Жуткая скотина! - крикнул Нед. |
| I looked in my turn, and could not repress a gesture of disgust. Before my eyes was a horrible monster worthy to figure in the legends of the marvellous. It was an immense cuttlefish, being eight yards long. It swam crossways in the direction of the Nautilus with great speed, watching us with its enormous staring green eyes. Its eight arms, or rather feet, fixed to its head, that have given the name of cephalopod to these animals, were twice as long as its body, and were twisted like the furies' hair. One could see the 250 air holes on the inner side of the tentacles. The monster's mouth, a horned beak like a parrot's, opened and shut vertically. Its tongue, a horned substance, furnished with several rows of pointed teeth, came out quivering from this veritable pair of shears. What a freak of nature, a bird's beak on a mollusc! Its spindle-like body formed a fleshy mass that might weigh 4,000 to 5,000 lb.; the, varying colour changing with great rapidity, according to the irritation of the animal, passed successively from livid grey to reddish brown. What irritated this mollusc? No doubt the presence of the Nautilus, more formidable than itself, and on which its suckers or its jaws had no hold. Yet, what monsters these poulps are! what vitality the Creator has given them! what vigour in their movements! and they possess three hearts! Chance had brought us in presence of this cuttlefish, and I did not wish to lose the opportunity of carefully studying this specimen of cephalopods. I overcame the horror that inspired me, and, taking a pencil, began to draw it. | Я тоже взглянул в окно и невольно отшатнулся. На моих глазах двигалось страшное чудовище, достойное играть роль в животном эпосе. Это был кальмар колоссальных размеров длиною в восемь метров. Он плыл задом наперед, с громадной скоростью прямо на "Наутилус", глядя на нас серо-зелеными неподвижными глазами. Восемь рук, или, вернее, ног, посаженных на голове, что и дало этим животным название головоногих, были вдвое длиннее тела и все время извивались, как волосы у фурий. Отчетливо виднелись двести пятьдесят присосков, расположенных на внутренней стороне щупалец в виде полукруглых капсул. Временами присоски касались оконных стекол, пустели и присасывались к ним. Челюсти чудовища, в виде рогового клюва такой же формы, как у попугая, все время открывались и закрывались. Язык из рогового вещества, тоже снабженный острыми зубами в несколько рядов, содрогался, высовываясь из этого страшного рта. Какая фантазия природы! Дать птичий клюв моллюску! Веретенообразное тело, раздутое посередине, представляло собой мясистую массу весом в двадцать - двадцать пять тысяч килограммов. Непостоянная окраска, менявшаяся с необычайной быстротой в зависимости от степени раздражения животного, переходила из серо-свинцового оттенка в красно-бурый. Что раздражало так моллюска? Несомненно, присутствие "Наутилуса", более огромного, чем он, а также то, что ни его щупальца-присоски, ни челюсти не могли ничего поделать. И все-таки какое это чудище - подобный спрут! Какую мощь вложил творец в его движения, какую жизненную силу, дав ему трехкамерное сердце! Только неожиданный случай свел меня с таким кальмаром, и я не хотел упустить возможности старательно изучить этого представителя головоногих. Я превозмог ужас, вызванный его видом, взял карандаш и начал зарисовывать. |
| "Perhaps this is the same which the Alector saw," said Conseil. | - Может быть, это тот же, что попался "Актеону"?- сказал Консель. |
| "No," replied the Canadian; "for this is whole, and the other had lost its tail." | - Нет, - отвечал канадец, - этот целый, а тот потерял хвост. |
| "That is no reason," I replied. "The arms and tails of these animals are re-formed by renewal; and in seven years the tail of Bouguer's cuttlefish has no doubt had time to grow." | - Это не довод, - возразил я. - Щупальца и хвост у этих животных способны к восстановлению, а за семь лет кальмар Буге успел, конечно, нажить себе и новый хвост. - Ну, коль не тот, так вот из этих! - ответил Нед. |
| By this time other poulps appeared at the port light. I counted seven. They formed a procession after the Nautilus, and I heard their beaks gnashing against the iron hull. I continued my work. These monsters kept in the water with such precision that they seemed immovable. Suddenly the Nautilus stopped. A shock made it tremble in every plate. | В самом деле, у правого окна появились еще кальмары. Я насчитал их семь. Они сопровождали "Наутилус". Я слышал, как лязгали их клювы по железной обшивке судна. Мы были удовлетворены сполна. Я продолжал свою работу. Чудовища с такой точностью держались нашего курса, что казались неподвижными, я мог бы рисовать их в уменьшенном виде прямо на оконном стекле. К тому же мы шли умеренной скоростью. Вдруг "Наутилус" остановился, и весь его остов содрогнулся. |
| "Have we struck anything?" I asked. | - Неужели мы на что-нибудь наткнулись? -спросил я. |
| "In any case," replied the Canadian, "we shall be free, for we are floating." | - Во всяком случае, мы уже выпутались, - ответил канадец, - потому что мы стоим в чистой воде. |
| The Nautilus was floating, no doubt, but it did not move. A minute passed. Captain Nemo, followed by his lieutenant, entered the drawing-room. I had not seen him for some time. He seemed dull. Without noticing or speaking to us, he went to the panel, looked at the poulps, and said something to his lieutenant. The latter went out. Soon the panels were shut. The ceiling was lighted. I went towards the Captain. | "Наутилус" стоял действительно в чистой воде, но на одном месте. Лопасти его винта не работали. Прошла минута. В салон вошел капитан Немо и с ним его помощник. Я не видел его уже несколько дней. Он показался мне мрачным. Не разговаривая с нами, а может быть, не видя нас, он подошел к окну, посмотрел на спрутов и сказал несколько слов своему помощнику. Помощник вышел. Сейчас же створы задвинулись. Потолок засветился. Я подошел к капитану. |
| "A curious collection of poulps?" I said. | - Интересная коллекция спрутов, - сказал я развязным тоном любителя, глядящего сквозь хрустальное стекло аквариума. |
| "Yes, indeed, Mr. Naturalist," he replied; "and we are going to fight them, man to beast." | - Да, господин натуралист, - ответил он, - и сейчас мы будем биться с ними врукопашную. |
| I looked at him. I thought I had not heard aright. | Я растерянно поглядел на капитана. Я думал, что я его не понял. |
| "Man to beast?" I repeated. | - Врукопашную? - повторил я вопросительно. |
| "Yes, sir. The screw is stopped. I think that the horny jaws of one of the cuttlefish is entangled in the blades. That is what prevents our moving." | - Да. Винт остановился. Полагаю, что роговые челюсти одного из кальмаров завязли в его лопастях. Это обстоятельство мешает нам идти. |
| "What are you going to do?" | - Что же вы собираетесь делать? |
| "Rise to the surface, and slaughter this vermin." | - Подняться на поверхность и перебить всю эту мерзость. |
| "A difficult enterprise." | - Это трудно. |
| "Yes, indeed. The electric bullets are powerless against the soft flesh, where they do not find resistance enough to go off. But we shall attack them with the hatchet." | - Верно. Электрические пули недействительны против мягкой массы их тела, где они не находят достаточного сопротивления, чтобы разорваться. Но мы их атакуем топорами. |
| "And the harpoon, sir," said the Canadian, "if you do not refuse my help." | - И гарпуном, капитан, - добавил канадец, - если вы не отказываетесь от моей помощи. |
| "I will accept it, Master Land." | - Согласен, мистер Ленд. |
| "We will follow you," I said, and, following Captain Nemo, we went towards the central staircase. | - Мы тоже вам поможем, - сказал я, и вместе с капитаном мы прошли к центральной лестнице. |
| There, about ten men with boarding-hatchets were ready for the attack. Conseil and I took two hatchets; Ned Land seized a harpoon. The Nautilus had then risen to the surface. One of the sailors, posted on the top ladderstep, unscrewed the bolts of the panels. But hardly were the screws loosed, when the panel rose with great violence, evidently drawn by the suckers of a poulp's arm. Immediately one of these arms slid like a serpent down the opening and twenty others were above. With one blow of the axe, Captain Nemo cut this formidable tentacle, that slid wriggling down the ladder. Just as we were pressing one on the other to reach the platform, two other arms, lashing the air, came down on the seaman placed before Captain Nemo, and lifted him up with irresistible power. Captain Nemo uttered a cry, and rushed out. We hurried after him. | Там уже стояли человек двенадцать с абордажными топорами в руках, готовые для нападения. Канадец схватил гарпун, а мы с Конселем - топоры. К этому времени "Наутилус" уже выплыл на поверхность. Один из моряков начал отвинчивать гайки. Едва они отвинтились, крышка люка поднялась с необычайной силой, видимо притянутая присосками какого-нибудь спрута. Тотчас же длинное щупальце скользнуло, как змея, в отверстие трапа, а еще двадцать извивались сверху. Капитан Немо одним ударом топора отсек страшное щупальце, и оно упало на лестницу, извиваясь по ее ступенькам. Пока мы протискивались на палубу, два других щупальца прорезали воздух, обрушились на моряка, стоявшего впереди капитана Немо, и подняли его в воздух с непреоборимой силой. Капитан вскрикнул и бросился наружу. Мы кинулись за ним. |
| What a scene! The unhappy man, seized by the tentacle and fixed to the suckers, was balanced in the air at the caprice of this enormous trunk. He rattled in his throat, he was stifled, he cried, "Help! help!" These words, spoken in French, startled me! I had a fellow-countryman on board, perhaps several! That heart-rending cry! I shall hear it all my life. The unfortunate man was lost. Who could rescue him from that powerful pressure? However, Captain Nemo had rushed to the poulp, and with one blow of the axe had cut through one arm. His lieutenant struggled furiously against other monsters that crept on the flanks of the Nautilus. The crew fought with their axes. The Canadian, Conseil, and I buried our weapons in the fleshy masses; a strong smell of musk penetrated the atmosphere. It was horrible! | Какое зрелище! Схваченный щупальцами и прилипший к их присоскам, бедняга болтался в воздухе по прихоти огромного хобота. Он задыхался и хрипел, крича: "Помогите! Помогите!" Эти слова, произнесенные на французском языке, меня ошеломили. На борту был мой соотечественник, а может быть, и не один! Этот раздирающий душу крик я буду слышать всю мою жизнь! Бедняга погибал. Кто мог бы его вырвать из этого мощного объятия? Но капитан Немо набросился на спрута и отрубил ему другое щупальце. Его помощник яростно дрался с другими чудищами, которые всползали на боковые стены "Наутилуса". Экипаж боролся с ними, пустив в ход топоры. Канадец, Консель и я всаживали наше оружие в мясистую массу спрутов. Сильный запах мускуса наполнил воздух. Все было ужасно! |
| For one instant, I thought the unhappy man, entangled with the poulp, would be torn from its powerful suction. Seven of the eight arms had been cut off. One only wriggled in the air, brandishing the victim like a feather. But just as Captain Nemo and his lieutenant threw themselves on it, the animal ejected a stream of black liquid. We were blinded with it. When the cloud dispersed, the cuttlefish had disappeared, and my unfortunate countryman with it. Ten or twelve poulps now invaded the platform and sides of the Nautilus. We rolled pell-mell into the midst of this nest of serpents, that wriggled on the platform in the waves of blood and ink. It seemed as though these slimy tentacles sprang up like the hydra's heads. Ned Land's harpoon, at each stroke, was plunged into the staring eyes of the cuttle fish. But my bold companion was suddenly overturned by the tentacles of a monster he had not been able to avoid. | Одну минуту мне казалось, что бедняга, обвитый хоботом, будет освобожден от могучего действия присосков. Из восьми щупальцев было отрублено уже семь. Одно, оставшееся, еще взвивалось в воздухе, потрясая своей жертвой, как перышком. Но в то мгновение, когда капитан Немо и его помощник накинулись на спрута, он выбросил струю черноватой жидкости из особого мешка у анального отверстия. Мы сразу все ослепли. Когда же черное облако рассеялось, то кальмар исчез, а вместе с ним и мой несчастный соотечественник! С какой яростью накинулись мы на чудовищ! Все были вне себя! Десять или двенадцать спрутов захватили палубу и боковые стены "Наутилуса". Мы оказались среди обрубков змей, извивавшихся в потоках крови и черной жидкости. Казалось, эти липкие щупальца вновь нарождались, подобно головам гидры, Нед Ленд метил своим гарпуном в серо-зеленые глаза чудовищ и каждым ударом выкалывал по глазу. Случилось, однако, так, что мой храбрый товарищ не успел увернуться, и щупальца одного чудовища сбили его с ног. |
| Ah! how my heart beat with emotion and horror! The formidable beak of a cuttlefish was open over Ned Land. The unhappy man would be cut in two. I rushed to his succour. But Captain Nemo was before me; his axe disappeared between the two enormous jaws, and, miraculously saved, the Canadian, rising, plunged his harpoon deep into the triple heart of the poulp. | Не знаю, как не разорвалось у меня сердце от волнения! Страшный клюв уже раскрылся над канадцем. Я кинулся на помощь. Но капитан Немо обогнал меня. Его топор скрылся в огромной пасти спрута; чудом спасенный канадец вскочил на ноги и вонзил весь свой гарпун до трехкамерного сердца спрута. |
| "I owed myself this revenge!" said the Captain to the Canadian. | - Я был обязан отплатить! - сказал канадцу капитан Немо. Вместо ответа Нед Ленд только поклонился. |
| Ned bowed without replying. The combat had lasted a quarter of an hour. The monsters, vanquished and mutilated, left us at last, and disappeared under the waves. Captain Nemo, covered with blood, nearly exhausted, gazed upon the sea that had swallowed up one of his companions, and great tears gathered in his eyes. | Бой длился четверть часа. Побежденные чудовища, убитые и искалеченные, наконец, уступили поле битвы и скрылись под водой. Капитан Немо, залитый кровью, стоял недвижно у прожектора, глядя на море, поглотившее его товарища, и крупные слезы текли у него из глаз. |
| CHAPTER XIX THE GULF STREAM | 19. ГОЛЬФСТРИМ |
| This terrible scene of the 20th of April none of us can ever forget. I have written it under the influence of violent emotion. Since then I have revised the recital; I have read it to Conseil and to the Canadian. They found it exact as to facts, but insufficient as to effect. To paint such pictures, one must have the pen of the most illustrious of our poets, the author of The Toilers of the Deep. | Никто из нас не мог забыть ужасное событие 20 апреля. Я описал его, переживая еще сильное волнение. Свой рассказ я перечитал сам, а затем прочел его Конселю и канадцу. Они нашли, что в передаче самого факта рассказ точен, но недостаточно эффектен. Для описания такой картины надо иметь перо знаменитого нашего поэта, автора "Тружеников моря". |
| I have said that Captain Nemo wept while watching the waves; his grief was great. It was the second companion he had lost since our arrival on board, and what a death! That friend, crushed, stifled, bruised by the dreadful arms of a poulp, pounded by his iron jaws, would not rest with his comrades in the peaceful coral cemetery! In the midst of the struggle, it was the despairing cry uttered by the unfortunate man that had torn my heart. The poor Frenchman, forgetting his conventional language, had taken to his own mother tongue, to utter a last appeal! Amongst the crew of the Nautilus, associated with the body and soul of the Captain, recoiling like him from all contact with men, I had a fellow-countryman. Did he alone represent France in this mysterious association, evidently composed of individuals of divers nationalities? It was one of these insoluble problems that rose up unceasingly before my mind! | Я говорил, что капитан Немо плакал, смотря на море. Горе его было безгранично. Со времени нашего пребывания на "Наутилусе" погибал уже второй его товарищ. И какая смерть! Раздавленный, задушенный, исковерканный страшными щупальцами, измолотый железными челюстями, этот друг не будет покоиться среди своих товарищей в мирных водах коралловой гробницы! Что касается меня, мое сердце разрывалось от крика отчаяния, вылетевшего в разгаре этой битвы из уст того бедняги. Несчастный француз, забыв воспринятый диалект, снова обрел язык родной земли и своей матери для последнего, напрасного призыва! Итак, в числе товарищей капитана Немо, преданных ему душой и телом, так же, как он, бежавших от общения с людьми, находился мой соотечественник! Один ли представлял он Францию в этом таинственном сообществе, видимо, состоявшем из людей различных наций? Вот одна из неразрешимых проблем, все время возникавших в моем уме! |
| Captain Nemo entered his room, and I saw him no more for some time. But that he was sad and irresolute I could see by the vessel, of which he was the soul, and which received all his impressions. The Nautilus did not keep on in its settled course; it floated about like a corpse at the will of the waves. It went at random. He could not tear himself away from the scene of the last struggle, from this sea that had devoured one of his men. Ten days passed thus. It was not till the 1st of May that the Nautilus resumed its northerly course, after having sighted the Bahamas at the mouth of the Bahama Canal. We were then following the current from the largest river to the sea, that has its banks, its fish, and its proper temperatures. I mean the Gulf Stream. It is really a river, that flows freely to the middle of the Atlantic, and whose waters do not mix with the ocean waters. It is a salt river, sal ter than the surrounding sea. Its mean depth is 1,500 fathoms, its mean breadth ten miles. In certain places the current flows with the speed of two miles and a half an hour. The body of its waters is more considerable than that of all the rivers in the globe. It was on this ocean river that the Nautilus then sailed. | Капитан Немо вернулся к себе. Некоторое время я больше не видал его. Но какую грусть, отчаяние, нерешительность он должен бы испытывать наедине с самим собой, если судить по поведению судна, где капитан Немо был душой, ибо его душевное состояние сказывалось и на корабле. "Наутилус" то шел вперед, то возвращался, он перестал держаться определенного направления, плавал по воле волн, точно труп. Винт был очищен, но почти бездействовал. Капитан Немо вел судно по наитию. Он был не в силах расстаться с местом последнего сражения, с морем, что поглотило его друга! Так протекли десять дней. Наконец, 1 мая "Наутилус" решительно взял прежний курс на север, пройдя в виду Лукайских островов у Багамского пролива. Мы плыли по течению самой большой морской реки со своими собственными берегами, рыбами и температурой. Я говорю о Гольфстриме. |
I must add that, during the night, the phosphorescent waters of the Gulf Stream rivalled the electric power of our watch-light, especially in the stormy weather that threatened us so frequently. May 8th, we were still crossing Cape Hatteras, at the height of the North Caroline. The width of the Gulf Stream there is seventy-five miles, and its depth 210 yards. The Nautilus still went at random; all supervision seemed abandoned. I thought that, under these circumstances, escape would be possible. Indeed, the inhabited shores offered anywhere an easy refuge. The sea was incessantly ploughed by the steamers that ply between New York or Boston and the Gulf of Mexico, and overrun day and night by the little schooners coasting about the several parts of the American coast. We could hope to be picked up. It was a favourable opportunity, notwithstanding the thirty miles that separated the Nautilus from the coasts of the Union. One unfortunate circumstance thwarted the Canadian's plans. The weather was very bad. We were nearing those shores where tempests are so frequent, that country of waterspouts and cyclones actually engendered by the current of the Gulf Stream. To tempt the sea in a frail boat was certain destruction. Ned Land owned this himself. He fretted, seized with nostalgia that flight only could cure.
Это настоящая река, но течет она среди Атлантического океана. Вода в ней тоже соленая и даже солонее окружающего моря. Средняя глубина ее три тысячи футов, а средняя ширина -шестьдесят миль. В некоторых местах скорость течения достигает четырех километров в час. Неизменность объема ее воды значительнее, чем у всех рек земного шара. Подлинный источник Гольфстрима, исследованного командиром Мори, или, если хотите, его исходная точка, находится в Гасконском заливе. Там его воды, сначала еще слабо нагретые и светлые, начинают принимать особый свой характер. Оттуда это течение идет на юг, вдоль берегов экваториальной Африки, где солнечные лучи жаркой зоны прогревают его воды, затем пересекает Атлантический океан, достигает мыса Сент-Рок на бразильском берегу, здесь разветвляется, и часть его направляется к Антильским островам, где снова прогревается. И вот тут, как будто предназначенный самой природой установить равновесие температур, Гольфстрим, смешав тропические воды с северными, начинает выполнять роль уравнителя температур: раскаленное солнцем Мексиканского залива, течение Гольфстрим поднимается на север к североамериканским берегам Ньюфаундленда. Здесь под действием холодного течения из пролива Девиса оно отклоняется к востоку, опять течет сквозь океан вдоль одного из больших кругов земного шара по локсодромической линии и у сорок третьего меридиана разделяется на два рукава, причем один, под действием северо-западного пассата, возвращается к Гасконскому заливу и к Азорским островам, другой же, обогрев берега Ирландии и Норвегии, доходит до Шпицбергена, где его температура, упав до четырех градусов, все же достаточна, чтобы образовать море, свободное от льдов. По этой-то океанической реке и плыл "Наутилус". При выходе из пролива Багама, шириной четырнадцать лье и глубиной триста пятьдесят метров, Гольфстрим течет со скоростью восьми километров в час. Скорость течения все больше падает по мере его продвижения на север, и было бы желательно, чтобы и впредь сохранялась такая равномерность, ибо, если скорость и направление Гольфстрима когда-нибудь изменятся, как это уже предполагали, климат европейских стран может подвергнуться такого рода потрясениям, последствия которых даже нельзя предвидеть. Около полудня я находился на палубе и рассказывал Конселю об особенности Гольфстрима. Кончив объяснения, я предложил ему опустить руки в воду. Консель исполнил мое желание и был крайне удивлен, не ощутив ни тепла, ни холода. - Происходит это оттого, -объяснил я, - что температура Гольфстрима при
его выходе из Мексиканского залива мало отличается от температуры нашей крови. Гольфстрим - это огромный калорифер, который дает возможность западноевропейским берегам щеголять вечнозеленою растительностью. Если верить вычислениям Мори, то полное использование тепла Гольфстрима дало бы количество калорий, вполне достаточное, чтобы превратить массы чугуна в расплавленную реку, величиною с Миссури или Амазонку, и все время поддерживать ее текучесть. Скорость течения Гольфстрима достигала в это время двух метров двадцати пяти сантиметров в секунду. Течение это настолько отличается от окружающего моря, что его уплотненные воды выступают над поверхностью океана, и таким образом воды теплые и воды холодные имеют разный уровень. Воды Гольфстрима, богатые солями, ярко-синего цвета и ясно выделяются среди зеленых волн океана. Линия их водораздела проходит настолько четко, что, когда "Наутилус" на широте Каролинских островов врезался своим бивнем в воды Гольфстрима, его винт в эту минуту еще рассекал воды океана. Сила
течения увлекает с собой целый мир живых существ. Обычные и для Средиземного моря аргонавты плавают здесь целыми стаями. Среди хрящевых наиболее замечательны здесь скаты с очень развитым хвостом, который составляет треть всей длины ската и по своей форме представляет большой ромб длиною в двадцать пять футов, затем мелкие акулы величиною в метр, с большой головой, с коротким округлым рылом и с острыми зубами в несколько рядов, а их тело покрыто как бы чешуей. Среди
костистых рыб отмечу свойственных только этим водам губанов-перепелок; затем идут синагриды с радужной оболочкой, сверкающей огнем; горбыли-сциены, обладающие способностью издавать писк, длиною в метр, с широкой пастью, усаженной мелкими зубами; центроноты-негры, которых я уже упоминал; голубые корифены с золотистыми и серебристыми отливами; перроке, настоящие радуги, своей окраской способные поспорить с наиболее красивыми тропическими птицами; морские собачки с треугольной головой; камбалы-ромбы, синеватые бесчешуйные рыбы; батрахоиды с желтой продольной и поперечной полосой в виде русского Т; кругом кишели маленькие бычки, усеянные коричневыми крапинами; затем идут диптеродоны с желтым хвостом и серебристой головой; тут же и представители лососевых - стройные мугиломоры с их нежным блеском, которых Ласепед посвятил своей милой подруге жизни, и, наконец, -красивая рыба, американский рыцарь, украшенный всеми орденами и лентами, часто
| встречающийся у берегов североамериканского материка, чей народ так мало ценит и ордена и ленты. Скажу еще об одном явлении в Гольфстриме, а именно о фосфорическом свете воды, соперничавшем, особенно во время частых гроз, со светом нашего прожектора. Восьмого мая мы находились еще на траверсе мыса Гаттераса, на широте Северной Каролины. Здесь ширина Гольфстрима достигала семидесяти пяти миль, а глубина - двухсот десяти метров. "Наутилус" плыл куда глаза глядят. На корабле не существовало никакой охраны. Надо сознаться, что бегство при таких обстоятельствах могло удаться. Населенные берега являлись очень удобным убежищем. Море все время бороздили пароходы, обслуживавшие рейсы между Нью-Йорком или Бостоном и Мексиканским заливом, днем и ночью между различными точками американского берега сновали шхуны каботажного плавания. Была надежда, что они нас подберут. Все это было благоприятным обстоятельством, несмотря на тридцать миль, отделявших "Наутилус" от берегов Соединенных Штатов. Но другое обстоятельство, очень досадное, совершенно исключало планы канадца. Погода стояла очень плохая. Мы приближались к берегам, где бури очень часты, к родине циклонов и смерчей, рождаемых самим Гольфстримом. Пускаться на утлой лодке в разгулявшееся море значило идти на верную гибель. Сам Нед Ленд соглашался с этим. Он грыз удила, чувствуя жестокую тоску по родине, а единственным лекарством было бегство. | |
| "Master," he said that day to me, "this must come to an end. I must make a clean breast of it. This Nemo is leaving land and going up to the north. But I declare to you that I have had enough of the South Pole, and I will not follow him to the North." | - Г осподин профессор, - сказал он в тот же день, -пора кончать с этим делом. Я хочу действовать в открытую. Ваш Немо уходит от земли и взял курс на север. Заявляю вам, что с меня хватит Южного полюса и к Северному я с ним не пойду. |
| "What is to be done, Ned, since flight is impracticable just now?" | - Как быть, Нед, раз бегство сейчас неосуществимо? |
| "We must speak to the Captain," said he; "you said nothing when we were in your native seas. I will speak, now we are in mine. When I think that before long the Nautilus will be by Nova Scotia, and that there near New foundland is a large bay, and into that bay the St. Lawrence empties itself, and that the St. Lawrence is my river, the river by Quebec, my native town-when I think of this, I feel furious, it makes my hair stand on end. Sir, I would rather throw myself into the sea! I will not stay here! I am stifled!" | - Я стою на своем, надо поговорить с капитаном. Вы не захотели с ним говорить, когда мы были в водах вашей родины. Теперь мы в водах моей родины. У меня одна дума - через несколько дней "Наутилус" поровняется с Новой Шотландией, где около Ньюфаундленда есть большая бухта, а в эту бухту впадает река Святого Лаврентия, а река Святого Лаврентия - это моя река, на ней - родной мой город Квебек, и вот стоит мне подумать об этом, как вся кровь приливает у меня к лицу, а волосы шевелятся на голове. Знаете, господин профессор, я уж лучше брошусь в море! А здесь я не останусь! Тут я задохнусь. |
| The Canadian was evidently losing all patience. His vigorous nature could not stand this prolonged imprisonment. His face altered daily; his temper became more surly. I knew what he must suffer, for I was seized with home-sickness myself. Nearly seven months had passed without our having had any news from land; Captain Nemo's isolation, his altered spirits, especially since the fight with the poulps, his taciturnity, all made me view things in a different light. | Ясно, что канадец дошел до предела своего терпения. Его богатырская натура не могла приноровиться к такому долгому лишению свободы. Он изменялся в лице день ото дня. С каждым днем он становился все мрачнее. Я чувствовал, как он страдал, потому что тоска по родине захватывала и меня. Уже семь месяцев мы ничего не знали о земле. Вдобавок и отчужденность капитана Немо, и перемена его настроения, в особенности после сражения со спрутами, и его безмолвие - все это мне показало вещи в другом виде. Восторженность первых дней пропала. Надо было быть таким фламандцем, как Консель, чтобы мириться с подобным положением в среде, предназначенной для китообразных и других обитателей морских глубин. Поистине, если бы этот юноша имел не легкие, а жабры, из него получилась бы вполне благовоспитанная рыба. |
| "Well, sir?" said Ned, seeing I did not reply. | - Ну, так как же, господин профессор? - спросил Нед Ленд, не получив от меня ответа. |
| "Well, Ned, do you wish me to ask Captain Nemo his intentions concerning us?" | - Итак, Нед, вы хотите, чтобы я спросил у капитана Немо, каковы его намерения относительно нас? |
| "Yes, sir." | - Да. |
| "Although he has already made them known?" | - И несмотря на то, что он уже дал их понять? |
| "Yes; I wish it settled finally. Speak for me, in my name only, if you like." | - Да, я хочу установить это в последний раз. Если желаете, можете говорить только обо мне, от моего имени. |
| "But I so seldom meet him. He avoids me." | - Но я встречаюсь с ним редко. Меня он даже избегает. |
| "That is all the more reason for you to go to see him." | - Это еще причина, чтобы пойти к нему. - Я поговорю с ним, Нед. - Когда? - настойчиво спросил канадец. - Когда встречу. -Господин Аронакс, вы, что же, хотите, чтобы я сам пошел к нему? - Нет, предоставьте это мне. Завтра... - Сегодня, - сказал Нед Ленд.- Хорошо. Я повидаюсь с ним сегодня, - ответил я канадцу, чувствуя, что если вступится он в это дело сам, то все испортит. Я остался один. Раз вопрос был поставлен, я решил покончить с ним немедленно. Я предпочитаю решенное дело делу, еще ждущему решения. |
| I went to my room. From thence I meant to go to Captain Nemo's. It would not do to let this opportunity of meeting him slip. I knocked at the door. No answer. I knocked again, then turned the handle. The door opened, I went in. The Captain was there. Bending over his work-table, he had not heard me. Resolved not to go without having spoken, I approached him. He raised his head quickly, frowned, and said roughly, "You here! What do you want?" | Я вернулся к себе в комнату. Оттуда я услыхал шаги в комнате капитана Немо. Нельзя было упускать случая с ним встретиться. Я постучал к нему в дверь. Ответа не было. Я снова постучал и повернул дверную ручку. Дверь отворилась. Я вошел. В комнате находился один капитан Немо. Склонившись над столом, он не слыхал, как я вошел. Решившись не уходить, пока не переговорю с ним, я подошел к столу. Он резко вскинул голову, нахмурил брови и сказал достаточно суровым тоном: |
| "To speak to you, Captain." | - Это вы! Что вам угодно? |
| "But I am busy, sir; I am working. I leave you at liberty to shut yourself up; cannot I be allowed the same?" | - Поговорить с вами, капитан. |
| This reception was not encouraging; but I was determined to hear and answer everything. | - Но я занят, у меня работа. Я предоставил вам полную свободу быть одному, неужели я не могу пользоваться тем же? |
| "Sir," I said coldly, "I have to speak to you on a matter that admits of no delay." | Прием казался мало ободряющим. Но я решил выслушать все, чтобы сказать все. |
| "What is that, sir?" he replied, ironically. "Have you discovered something that has escaped me, or has the sea delivered up any new secrets?" | - Капитан, - холодно заговорил я, - я должен договорить с вами о таком деле, которое нельзя было отложить. - Какое? - спросил он иронически. - Вы сделали открытие, неудавшееся мне? Море раскрыло перед вами новые тайны? |
| We were at cross-purposes. But, before I could reply, he showed me an open manuscript on his table, and said, in a more serious tone, "Here, M. Aronnax, is a manuscript written in several languages. It contains the sum of my studies of the sea; and, if it please God, it shall not perish with me. This manuscript, signed with my name, complete with the history of my life, will be shut up in a little floating case. The last survivor of all of us on board the Nautilus will throw this case into the sea, and it will go whither it is borne by the waves." | Мы были далеки от согласия. Но прежде чем я успел ответить, капитан Немо показал мне на раскрытую перед ним рукопись и внушительно сказал: - Вот, господин Аронакс, рукопись, переведенная на несколько языков. Она содержит краткую сводку моих работ по изучению моря, и, коли это будет угодно богу, она не погибнет вместе со мной. Эта рукопись с добавлением истории моей жизни будет заключена в нетонущий аппарат. Тот, кто останется в живых последним на "Наутилусе", бросит аппарат в море, и он поплывет по воле волн. |
| This man's name! his history written by himself! His mystery would then be revealed some day. | Имя этого человека! Его автобиография! Значит, когда-нибудь его тайна разъяснится? Но в данную минуту его сообщение являлось для меня только средством, чтобы подойти к интересующему меня делу. |
| "Captain," I said, "I can but approve of the idea that makes you act thus. The result of your studies must not be lost. But the means you employ seem to me to be primitive. Who knows where the winds will carry this case, and in whose hands it will fall? Could you not use some other means? Could not you, or one of yours--" | - Капитан, - ответил я, - я не могу одобрить самой идеи ваших действий. Недопустимо, чтобы плоды ваших научных изысканий могли погибнуть. Но избранное вами средство мне кажется слишком примитивным. Кто знает, куда загонят ветры этот аппарат, в какие руки попадет он? Разве не могли придумать что-нибудь вернее? Разве вы сами или кто-нибудь из ваших?.. |
| "Never, sir!" he said, hastily interrupting me. | - Нет, - резко прервал меня капитан. |
| "But I and my companions are ready to keep this manuscript in store; and, if you will put us at liberty--" | - Но тогда я, да и мои товарищи готовы взять вашу рукопись на хранение, и если вы вернете нам свободу... |
| "At liberty?" said the Captain, rising. | - Свободу? - спросил капитан Немо, встав с места. |
| "Yes, sir; that is the subject on which I wish to question you. For seven months we have been here on board, and I ask you to-day, in the name of my companions and in my own, if your intention is to keep us here always?" | - Да, как раз по этому вопросу я и хотел поговорить с вами. Уже семь месяцев, как мы находимся на вашем корабле, и вот сегодня я спрашиваю вас, от имени моих товарищей и собственного, намерены ли вы удержать нас навсегда? |
| "M. Aronnax, I will answer you to-day as I did seven months ago: Whoever enters the Nautilus, must never quit it." | - Господин Аронакс, - сказал капитан Немо, -сегодня я вам отвечу то же, что ответил семь месяцев тому назад: "Кто вошел в "Наутилус", тот из него не выйдет". |
| "You impose actual slavery upon us!" | - Значит, вы обращаете нас в рабство? |
| "Give it what name you please." | - Называйте это, как хотите. |
| "But everywhere the slave has the right to regain his liberty." | - Но раб повсюду сохраняет за собой право возвратить себе свободу! И ради этой цели для него все средства хороши! |
| "Who denies you this right? Have I ever tried to chain you with an oath?" | - А кто же отрицает за вами это право? Разве когда-нибудь мне приходила мысль связывать вас клятвой? |
| He looked at me with his arms crossed. | И, скрестив руки на груди, капитан смотрел на меня. |
| "Sir," I said, "to return a second time to this subject will be neither to your nor to my taste; but, as we have entered upon it, let us go through with it. I repeat, it is not only myself whom it concerns. Study is to me a relief, a diversion, a passion that could make me forget everything. Like you, I am willing to live obscure, in the frail hope of bequeathing one day, to future time, the result of my labours. But it is otherwise with Ned Land. Every man, worthy of the name, deserves some consideration. Have you thought that love of liberty, hatred of slavery, can give rise to schemes of revenge in a nature like the Canadian's; that he could think, attempt, and try--" | - Капитан, - обратился я к нему, - ни у вас, ни у меня нет охоты возвращаться к этому вопросу. Но уж раз мы его затронули, давайте доведем его до конца. Повторяю вам, что дело идет не только обо мне. Для меня научная работа - это моральная поддержка, одухотворение, могущественное отвлечение и страсть, способные заставить меня забыть все. Так же, как вы, я могу жить никем не знаемый, в тени, с хрупкой надеждой передать потомству результат своих исследований посредством гипотетического аппарата, доверенного случайной воле ветров и волн. Одним словом, лишь я способен и любоваться вами и без неудовольствия следовать за вами, играя роль, в некоторых отношениях для меня понятную; но в вашей жизни есть и другая сторона, а она мне представляется в окружении сложных обстоятельств и тайн, к которым непричастны мы, я и мои товарищи. И даже в таких случаях, когда бы наше сердце и болело за вас, тронутое вашими скорбями или взволнованное проявлениями вашего талантливого ума и мужества, нам все-таки пришлось бы затаивать в себе малейшее свидетельство той симпатии, какая возникает в нас при виде чего-нибудь красивого и доброго, независимо от того, исходит ли оно от друга или от врага. И вот это сознание нашей полной непричастности всему, что вас касается, делает наше положение неприемлемым, невозможным, даже для меня, а уж в особенности для такого человека, как Нед Ленд. Каждый человек, только потому, что он человек, достоин того, чтобы о нем подумать. Задавались ли вы вопросом, на что способна любовь к свободе и ненависть к рабству, какие планы мести могут они внушить таким натурам, как наш канадец, что может он замыслить и попытаться сделать?.. |
| I was silenced; Captain Nemo rose. | Я умолк. Капитан Немо встал с места. |
| "Whatever Ned Land thinks of, attempts, or tries, what does it matter to me? I did not seek him! It is not for my pleasure that I keep him on board! As for you, M. Aronnax, you are one of those who can understand everything, even silence. I have nothing more to say to you. Let this first time you have come to treat of this subject be the last, for a second time I will not listen to you." | - До того, что может замыслить и пытаться сделать Нед Ленд, мне нет дела! Не я искал его! Не для своего удовольствия я держу его на корабле. Что касается до вас, господин Аронакс, то вы принадлежите к числу тех людей, которые способны понимать все, даже и молчание. Больше отвечать мне нечего. Пусть первый разговор ваш на эту тему будет и последним, так как второй раз я вам могу и не ответить. |
| I retired. Our situation was critical. I related my conversation to my two companions. | Я вышел. С этого дня наше положение стало очень напряженным. Я доложил о разговоре моим товарищам. |
"We know now," said Ned, "that we can expect nothing from this man. The Nautilus is nearing Long Island. We will escape, whatever the weather may be." - Теперь по крайности мы знаем, - сказал Нед, -что ждать нам от этого человека нечего. "Наутилус" подходит к Лонг-Айленду. Какая бы погода ни была, мы убежим.
But the sky became more and more threatening. Symptoms of a hurricane became manifest. The atmosphere was becoming white and misty. On the horizon fine streaks of cirrhous clouds were succeeded by masses of cumuli. Other low clouds passed swiftly by. The swollen sea rose in huge billows. The birds disappeared with the exception of the petrels, those friends of the storm. The barometer fell sensibly, and indicated an extreme extension of the vapours. The mixture of the storm glass was decomposed under the influence of the electricity that pervaded the atmosphere. The tempest burst on the 18th of May, just as the Nautilus was floating off Long Island, some miles from the port of New York. I can describe this strife of the elements! for, instead of fleeing to the depths of the sea, Captain Nemo, by an unaccountable caprice, would brave it at the surface. The wind blew from the south-west at first. Captain Nemo, during the squalls, had taken his place on the platform. He had made himself fast, to prevent being washed overboard by the monstrous waves. I had hoisted myself up, and made myself fast also, dividing my admiration between the tempest and this extraordinary man who was coping with it. The raging sea was swept by huge cloud-drifts, which were actually saturated with the waves. The Nautilus, sometimes lying on its side, sometimes standing up like a mast, rolled and pitched terribly. About five o'clock a torrent of rain fell, that lulled neither sea nor wind. The hurri cane blew nearly forty leagues an hour. It is under these conditions that it overturns houses, breaks iron gates, displaces twenty-four pounders. However, the Nautilus, in the midst of the tempest, confirmed the words of a clever engineer, "There is no well-constructed hull that cannot defy the sea." This was not a resisting rock; it was a steel spindle, obedient and movable, without rigging or masts, that braved its fury with impunity. However, I watched these raging waves attentively. They measured fifteen feet in height, and 150 to 175 yards long, and their speed of propagation was thirty feet per second. Their bulk and power increased with the depth of the water. Such waves as these, at the Hebrides, have displaced a mass weighing 8,400 lb. They are they which, in the tempest of December 23rd, 1864, after destroying the town of Yeddo, in Japan, broke the same day on the shores of America. The intensity of the tempest increased with the night. The barometer, as in 1860 at Reunion during a cyclone, fell seven-tenths at the close of day. I saw a large vessel pass the horizon struggling painfully. She was trying to lie to under half steam, to keep up above the waves. It was probably one of the steamers of the line from New York to Liverpool, or Havre. It soon disappeared in the gloom. At ten o'clock in the evening the sky was on fire. The atmosphere was streaked with vivid lightning. I could not bear the
Однако небо становилось все грознее. Появились предвестники урагана. Воздух принимал
молочно-белый оттенок. Перистые облака на горизонте сменялись кучевыми. Ниже их быстро бежали темные тучи. Море начинало вздыматься большими длинными валами. Исчезли птицы, кроме буревестников. Барометр заметно
падал, указывая сильное скопление водяных паров в воздухе. Смесь в штормовом приборе разлагалась под действием электричества, насыщенного в атмосфере. Близилась борьба стихий. Буря разразилась 18 мая, как раз в то время, когда "Наутилус" поровнялся с Лонг-Айлендом, в нескольких милях от морских каналов Нью-Йорка. Я имею возможность описать эту борьбу стихий благодаря тому, что капитану Немо, по какому-то необъяснимому капризу, захотелось померяться с бурей на поверхности моря. Дул юго-западный ветер, сначала очень свежий, то есть со скоростью пятнадцати метров в секунду, затем к трем часам дня скорость его достигла двадцати пяти метров в секунду. Словом, начинался шторм. Непоколебимо
выдерживая порывы бушующего ветра, капитан Немо стоял на палубе. Он привязал себя в поясе к палубе, чтобы его не смыли чудовищные волны. Взобравшись на палубу и привязав себя, я любовался то бурей, то этим, ни с кем не сравнимым человеком, который принял бой с неистовой стихией. Большие клочья облаков неслись над самым морем, мешаясь с его бушующими волнами; я уже не видел тех мелких промежуточных валов, какие образуются в провалах между высокими валами, ничего, кроме длинных черных волн, таких компактных, что даже их гребни не дробились. Высота их все прибывала. Они сталкивались друг с другом. "Наутилус" то ложился на бок, то вставал дыбом, то жутко кувыркался в килевой качке. К пяти часам разразился ливень, но он не успокоил ни силы ветра, ни бушеванья моря. Ураган несся со скоростью сорока пяти метров в секунду, или сорока лье в час. Достигая такой силы, он рушит дома, уносит в вихре кровельные черепицы, рвет железные решетки и сдвигает с места двадцатичетырехфунтовые орудия. И тем не менее даже в условиях такого урагана "Наутилус" оправдывал слова одного ученого инженера: "Нет такого хорошо сконструированного судна, которое не могло бы противостоять морю". "Наутилус" не был скалой, которую могли бы разрушить волны; он был стальным веретеном, послушным, подвижным, без мачт и без оснастки и потому с безнаказанною дерзостью противостоял их ярости. Я внимательно
наблюдал за огромными валами. Они доходили до пятнадцати метров высоты и ста пятидесяти - ста brightness of it; while the captain, looking at it, seemed to envy the spirit of the tempest. A terrible noise filled the air, a complex noise, made up of the howls of the crushed waves, the roaring of the wind, and the claps of thunder. The wind veered suddenly to all points of the horizon; and the cyclone, rising in the east, returned after passing by the north, west, and south, in the inverse course pursued by the circular storm of the southern hemisphere. Ah, that Gulf Stream! It deserves its name of the King of Tempests. It is that which causes those formidable cyclones, by the difference of temperature between its air and its currents. A shower of fire had succeeded the rain. The drops of water were changed to sharp spikes. One would have thought that Captain Nemo was courting a death worthy of himself, a death by lightning. As the Nautilus, pitching dreadfully, raised its steel spur in the air, it seemed to act as a conductor, and I saw long sparks burst from it. Crushed and without strength I crawled to the panel, opened it, and descended to the saloon. The storm was then at its height. It was impossible to stand upright in the interior of the Nautilus. Captain Nemo came down about twelve. I heard the reservoirs filling by degrees, and the Nautilus sank slowly beneath the waves. Through the open windows in the saloon I saw large fish terrified, passing like phantoms in the water. Some were struck before my eyes. The Nautilus was still descending. I thought that at about eight fathoms deep we should find a calm. But no! the upper beds were too violently agitated for that. We had to seek repose at more than twenty-five fathoms in the bowels of the deep. But there, what quiet, what silence, what peace! Who could have told that such a hurricane had been let loose on the surface of that ocean?
семидесяти метров длины, а быстрота их распространения, равная половине скорости ветра, достигала пятнадцати метров в секунду. Чем глубже было море, тем выше становились волны. И тут я понял особую роль волн, которые захватывают воздух и нагнетают его в морскую глубину, внося в нее источник жизни в виде кислорода. Исключительная, но уже
вычисленная сила их давления может доходить до трех тысяч килограммов на квадратный фут, когда они обрушиваются на какую-нибудь поверхность. У Гебридских островов морские волны такой же силы сдвинули с места камень весом в восемьдесят четыре тысячи фунтов. А во время бури 23 декабря 1864 года такие же валы, разрушив в Японии часть города Иедо, устремились на восток со скоростью семисот километров в час и в тот же самый день разбились о берега Северной Америки. К ночи буря
Поделиться книгой: