Двадцать тысяч лье под водой - английский и русский параллельные тексты

разгулялась еще больше. Так же, как во время циклона 1860 года у островов Согласия, барометр упал до 710 миллиметров. В сумерках я заметил на горизонте корабль, который еле боролся с бурей. Он дрейфовал под слабым паром, чтобы только держаться на волнах. Вероятно, это был пароход, курсирующий на линии Нью-Йорк -Ливерпуль или Гавр. Скоро он скрылся в темноте. В десять часов вечера небо пылало. Все вокруг было пронизано молниями. Я был не в состоянии переносить этот блеск, а капитан Немо глядел широко раскрытыми глазами, точно вбирая в себя самую душу бури. Грохот разбивающихся волн, вой ветра, раскаты грома создавали невообразимую какофонию. Ветер переносился с одной точки горизонта на другую; вырвавшись с востока, циклон, обойдя север, запад, юг, возвращался снова на восток, в разрез ходу циркулирующих бурь на Южном полушарии. Ну и Гольфстрим! Он оправдал свое название -короля бурь! Он был создатель всех этих страшных циклонов, вследствие разницы температур его течений и слоев воздуха, лежащих над его поверхностью. К водяному ливню

присоединился ливень молний. Водяные капли превращались в светящиеся эгретки. Можно было подумать, что капитан Немо искал достойной себя смерти и хотел, чтобы его убила молния. Среди ужасной килевой качки "Наутилус" нередко вздымал кверху стальной бивень, как острие громоотвода, и несколько раз я видел, как из него летели искры. Выбившись из сил, совсем

разбитый, я налег на крышку люка, открыл ее и сошел в салон. В это время буря достигла предела своей силы. Внутри "Наутилуса" нельзя было держаться на ногах. Около полуночи вернулся и капитан Немо. Я слышал, как мало-помалу наполнялись резервуары, и "Наутилус" тихо

	опустился ниже поверхности воды. Сквозь открытые окна я видел больших испуганных рыб, плывших, как призраки, в воде, светящейся от вспышек молний. "Наутилус" продолжал опускаться. Я предполагал, что на глубине пятнадцати метров он найдет затишье. Нет, -слишком сильно разбушевались верхние слои. Надо было искать спокойствия еще ниже и опуститься в недра моря на пятьдесят метров. Какой царил здесь мир, покой, какая тишь! Кто мог бы здесь сказать, что там наверху неистовствует грозный ураган.
CHAPTER XX FROM LATITUDE 47° 24' TO LONGITUDE 17° 28'	20. НА 47o24' ШИРОТЫ И 17o28' ДОЛГОТЫ
In consequence of the storm, we had been thrown eastward once more. All hope of escape on the shores of New York or St. Lawrence had faded away; and poor Ned, in despair, had isolated himself like Captain Nemo. Conseil and I, however, never left each other. I said that the Nautilus had gone aside to the east. I should have said (to be more exact) the north-east. For some days, it wandered first on the surface, and then beneath it, amid those fogs so dreaded by sailors. What accidents are due to these thick fogs! What shocks upon these reefs when the wind drowns the breaking of the waves! What collisions between vessels, in spite of their warning lights, whistles, and alarm bells! And the bottoms of these seas look like a field of battle, where still lie all the conquered of the ocean; some old and already encrusted, others fresh and reflecting from their iron bands and copper plates the brilliancy of our lantern.	Силой бури нас отбросило к востоку. Исчезла всякая надежда бежать на берега штата Нью-Йорк или реки св.Лаврентия. Бедняга Нед с отчаяния уединился, как капитан Немо, но я и Консель не расставались. Я уже сказал, что "Наутилус" уклонился на восток. Надо было сказать точнее -на северо-восток. В течение нескольких дней, то поднимаясь на поверхность, то опускаясь в глубину, "Наутилус" блуждал по океану среди туманов, которых так боятся мореплаватели. Главной причиной этих туманов является таяние льдов, которое поддерживает большую влажность в воздухе. Сколько здесь погибало кораблей, когда они, блуждая в прибрежных водах, напрасно старались увидать неясные огни на берегу! Сколько бедствий причинял этот непроницаемый туман! Сколько столкновений с подводными камнями, когда шум ветра заглушал буруны. Сколько столкновений кораблей, несмотря на их сигнальные огни, на предупредительные свистки и тревожный звон колоколов! Вот почему дно здешних морей имеет вид поля сражений, где полегли все побежденные океаном: одни суда уже затянутые тиной, давнишние, другие новые, недавние, еще блестевшие железными частями и медными килями при свете прожектора "Наутилуса". Сколько из них погибло со всем экипажем, с толпами эмигрантов в таких местах, отмеченных статистикой, как мыс Рас, пролив Белиля, бухта св.Лаврентия! А сколько жертв занесено в этот синодик по линиям морских сообщений -пароходов Монреальской компании и Королевской почты: "Сольвейг", "Изида", "Параматта", "Венгерец", "Канадец", "Англосакс", "Гумбольдт", "Соединенные Штаты", - все эти суда затонули; "Артик", "Лионец" - потоплены при столкновении; "Президент", "Пасифик", "Город Глазго" - погибли по неведомым причинам; и вот среди таких мрачных останков плыл "Наутилус", как будто делая смотр мертвецам.

On the 15th of May we were at the extreme south of the Bank of Newfoundland. This bank consists of alluvia, or large heaps of organic matter, brought either from the Equator by the Gulf Stream, or from the North Pole by the counter-current of cold water which skirts the American coast. There also are heaped up those erratic blocks which are carried along by the broken ice; and close by, a vast charnel-house of molluscs, which perish here by millions. The depth of the sea is not great at Newfoundland-not more than some hundreds of fathoms; but towards the south is a depression of 1,500 fathoms. There the Gulf Stream widens. It loses some of its speed and some of its temperature, but it becomes a sea.

Пятнадцатого мая мы оказались у южной оконечности Ньюфаундлендской мели. Она образовалась от морских наносов, целого скопища органических остатков, занесенных и с экватора Гольфстримом и с Северного полюса холодным противотечением, проходящим у

североамериканских берегов. Тут же скопились и валуны ледникового периода, затащенные ледяными торосами. Тут же образовались огромные кладбища рыб, зоофитов и моллюсков, которые здесь погибали в несметном количестве. Глубина моря около Ньюфаундлендской мели незначительна - всего несколько сот саженей. Но к югу от нее дно моря сразу обрывается глубокой впадиной в три тысячи метров глубиной. Гольфстрим здесь расширяется. Воды его растекаются в целое море, но зато его скорость и температура падают. Среди рыб, испуганных приходом "Наутилуса", назову: пинагора длиною в один метр, с черноватой спиной и желтым брюхом, дающего своим соплеменникам плохой пример супружеской верности; затем большие хюпернаки, род изумрудных мурен, отличного вкуса; большеглазые карраки с головой, похожей на собачью; живородящие бленнинды, похожие на змей; колбневые бульроты, или черные пескари, величиною в двадцать сантиметров; длиннохвостые макрурусы с серебристым блеском, быстроходные рыбы, заплывающие далеко из северных морей. В сети попалась

одна рыба, дерзкая, смелая, очень мускулистая, вооруженная колючками на голове и шипами на плавниках, настоящий скорпион длиной в два-три метра, заклятый враг бленнинд, тресковых и лососевых, - это бычок северных морей, с пупырчатым телом бурого цвета и с красными плавниками. Матросы с "Наутилуса" не без труда завладели этим животным, которое благодаря особым жаберным крышкам предохраняет свои дыхательные органы от сушащего действия воздуха и может жить некоторое время вне воды. Заношу еще для памяти - боскиены, маленькие рыбки, которые подолгу сопровождают корабли в северных морях; оксиринхи, присущие северной части Атлантического океана. Перехожу к тресковым рыбам, главным образом к треске, которую мне удалось поймать в этих обетованных водах на плодородной Ньюфаундлендской мели. Можно сказать, что этот вид трески здесь, на склонах морского дна, - рыба горная, так как Ньюфаундленд не что иное, как подводная гора. Когда "Наутилус" прокладывал себе дорогу сквозь густые фаланги этих рыб, Консель не удержался от следующего замечания: - Так

это и есть треска! А я думал, что треска такая же плоская, как лиманды и камбала-соль. -

Наивный! - воскликнул я. - Треска бывает

плоской только в рыбном магазине, где она лежит выпотрошенная и распластанная. Но в воде, живая, она такой же веретенообразной формы, как султанка, и своей формой хорошо приспособлена для длительного плавания. - Охотно верю, -

отвечал Консель. - Их целая туча! Они кишат, как муравейник. - Эх, друг мой, их было бы

гораздо больше, если бы не их враги. Знаешь ли ты, сколько яиц только в одной самке? - Ну, на хороший конец - пятьсот тысяч, - сказал Консель. - Одиннадцать миллионов, мой

дружок. - Одиннадцать миллионов! Вот чему я не могу поверить, разве что сосчитаю сам. -Посчитай, Консель. Но поверь мне на слово, так будет скорее. Французы, англичане,

американцы, норвежцы, датчане ловят треску тысячами, потребляют ее в количестве невероятном и скоро истребили бы ее во всех морях, не будь треска так плодовита. Только в одной Америке и Англии пять тысяч кораблей и семьдесят пять тысяч их экипажа заняты ловлею трески. В среднем каждый корабль добывает сорок тысяч рыб, а в общем - двадцать пять миллионов рыб. Столько же добывается и у берегов Норвегии. - Хорошо, полагаюсь на

господина профессора, а сам считать не буду, -отвечал Консель. - Что? - Одиннадцать миллионов яиц, но позволю себе одно замечание. - Какое? - Если бы из всех яиц выходили

мальки, то для прокормления Англии, Америки и Норвегии достаточно было бы четырех самок трески. Пока мы плыли у дна

Ньюфаундлендской мели, я хорошо разглядел длинные снасти для ловли трески, на каждой снасти двести крючков, а каждая рыбачья лодка ставит такие снасти дюжинами. Снасть опускается вглубь посредством маленького якорька, а верхний конец ее удерживается на поверхности леской, прикрепленной к пробковому поплавку. "Наутилусу" приходилось очень умело маневрировать в этой подводной сетке из снастей. Впрочем, "Наутилус"

недолго пробыл в этих часто посещаемых прибрежных водах. Он поднялся до сорок второго градуса северной широты. Это - широта Сен-Жана на Ньюфаундленде и Хэртс-Контента, где находится другой конец трансатлантического кабеля. Вместо того чтобы продолжать свой путь на север, "Наутилус" направился к востоку, как будто собирался идти вдоль телеграфного плато, на котором лежит этот кабель и где рельеф дна благодаря неоднократному зондированию определен с большою точностью.

It was on the 17th of May, about 500 miles from Heart's Content, at a depth of more than 1,400 fathoms, that I saw the electric cable lying on the bottom. Conseil, to whom I had not mentioned it, thought at first that it was a gigantic sea-serpent. But I undeceived the worthy fellow, and by way of consolation related several particulars in the laying of this cable. The first one was laid in the years 1857 and 1858; but, after transmitting about 400 telegrams, would not act any longer. In 1863 the engineers constructed an other one, measuring 2,000 miles in length, and weighing 4,500 tons, which was embarked on the Great Eastern. This attempt also failed.

Семнадцатого мая милях в пятистах от Хэртс-Контента, на глубине двух тысяч восьмисот метров, я увидал лежащий на грунте кабель. Консель принял его за гигантскую морскую змею и, следуя своему методу, собирался ее классифицировать. Но я рассеял его заблуждение и, чтобы вознаградить его за огорчение, подробно рассказал ему историю о прокладке кабеля. Первый кабель был установлен в течение 1857 и 1858 годов; но после передачи около четырехсот телеграмм кабель перестал действовать. В 1863 году инженеры сконструировали новый кабель, длиной три тысячи четыреста километров и весом четыре тысячи пятьсот тонн, погруженный на корабль "Грэт-Истерн". Это предприятие тоже провалилось.

On the 25th of May the Nautilus, being at a depth of more than 1,918 fathoms, was on the precise spot where the rupture occurred which ruined the enterprise. It was within 638 miles of the coast of Ireland; and at half-past two in the afternoon they discovered that communication with Europe had ceased. The electricians on board resolved to cut the cable before fishing it up, and at eleven o'clock at night they had recovered the damaged part. They made another point and spliced it, and it was once more submerged. But some days after it broke again, and in the depths of the ocean could not be recaptured. The Americans, however, were not discouraged. Cyrus Field, the bold promoter of the enterprise, as he had sunk all his own fortune, set a new subscription on foot, which was at once answered, and another cable was constructed on better principles. The bundles of conducting wires were each enveloped in gutta-percha, and protected by a wadding of hemp, contained in a metallic covering. The Great Eastern sailed on the 13 th of July, 1866. The operation worked well. But one incident occurred. Several times in unrolling the cable they observed that nails had recently been forced into it, evidently with the motive of destroying it. Captain Anderson, the officers, and engineers consulted together, and had it posted up that, if the offender was surprised on board, he would be thrown without further trial into the sea. From that time the criminal attempt was never repeated.

Двадцать пятого мая "Наутилус" погрузился на три тысячи восемьсот тридцать метров и оказался как раз в том месте, где кабель порвался и разорил предпринимателей. Это произошло в шестистах тридцати восьми милях от Ирландии. В два часа дня там заметили, что сообщение с Европой вдруг прекратилось. Электрики решили сначала разрезать кабель, а уж потом выловить его; к одиннадцати часам вечера они вытащили поврежденную часть кабеля, сделали новое соединение и срастили его с основным кабелем, после этого кабель опять погрузили в море. Но спустя несколько дней кабель опять порвался где-то в океане, а достать его из глубины Атлантического океана было невозможно. Однако американцы не потеряли присутствия духа. Смелый Кирус Фильд, главный зачинатель предприятия, рисковавший потерять все состояние, предложил новую подписку. Она немедленно была покрыта. Изготовили новый кабель, создав для него лучшие условия. Пучок проводников в резиновой изоляционной оболочке покрыли предохранительной текстильной покрышкой и заключили в металлическую арматуру. 13 июля 1866 года "Грэт-Истерн" вновь вышел в море. Прокладка кабеля шла благополучно. Однако дело не обошлось без происшествия. Разматывая кабель, электрики несколько раз находили в кабеле недавно забитые гвозди, очевидно с целью повредить его сердцевину. Капитан Андерсон собрал инженеров и офицеров корабля для обсуждения этого вредительства. Собрание вывесило объявление: если кого-нибудь на корабле застанут за этим делом, то виновный будет брошен за борт без всякого суда. С тех пор вредительские попытки прекратились.

On the 23 rd of July the Great Eastern was not more than 500 miles from Newfoundland, when they telegraphed from Ireland the news of the armistice concluded between Prussia and Austria after Sadowa. On the 27th, in the midst of heavy fogs, they reached the port of Heart's Content. The enterprise was successfully terminated; and for its first despatch, young America addressed old Europe in these words of wisdom, so rarely understood: "Glory to God in the highest, and on earth peace, goodwill towards men."

Двадцать третьего июля "Грэт-Истерн" находился не далее восьмисот километров от Ньюфаундленда, когда была получена телеграмма из Ирландии о перемирии, заключенном между Пруссией и Австрией после битвы под Садовой. А 27 июля "Грэт-Истерн" увидел сквозь туман гавань Хэртс-Контента. Предприятие окончилось вполне удачно, и в первой телеграмме молодая Америка передала старой Европе мудрые, но редко доходящие до сознания слова: "Слава в вышних богу, и на земле мир, в человеках благоволение".

I did not expect to find the electric cable in its primitive state, such as it was on leaving the manufactory. The long serpent, covered with the remains of shells, bristling with foraminiferae, was encrusted with a strong coating which served as a protection against all boring molluscs. It lay quietly sheltered from the motions of the sea, and under a favourable pressure for the transmission of the electric spark which passes from Europe to America in .32 of a second. Doubtless this cable will last for a great length of time, for they find that the gutta-percha covering is improved by the sea-water. Besides, on this level, so well chosen, the cable is never so deeply submerged as to cause it to break. The Nautilus followed it to the lowest depth, which was more than 2,212 fathoms, and there it lay without any anchorage; and then we reached the spot where the accident had taken place in 1863. The bottom of the ocean then formed a valley about 100 miles broad, in which Mont Blanc might have been placed without its summit appearing above the waves. This valley is closed at the east by a perpendicular wall more than 2,000 yards high. We arrived there on the 28th of May, and the Nautilus was then not more than 120 miles from Ireland.

Я, разумеется, не ожидал увидеть электрический кабель в том состоянии, в каком он вышел с завода. Он имел вид длинной змеи, облепленной осколками раковин, усаженной фораминиферами и обросшей каменистой коркой, которая предохраняла его от сверлящих моллюсков. Кабель лежал спокойно, вне воздействия волнений моря и под давлением, благоприятным для передачи электрической искры, пробегавшей от Европы до Америки в тридцать две сотых секунды. Время действия этого кабеля бесконечно, так как по наблюдениям электриков резиновая оболочка становится лучше от пребывания в морской воде. Вдобавок кабель, лежа на удачно выбранном плато, нигде не опускается на такую глубину, где мог бы лопнуть. "Наутилус" доходил до самого глубокого места его залегания на глубине четырех тысяч четырехсот тридцати одного метра, и даже здесь кабель не обнаруживал никаких признаков напряжения. Затем мы подошли к месту, где произошел несчастный случай в 1863 году. В этом месте дно океана представляло собой глубокую долину шириной в сто двадцать километров, и если бы в нее поставили Монблан, то все-таки его вершина не выступила бы на поверхность моря. С востока долина заперта отвесной стеною в две тысячи метров вышиной. Мы подошли к ней 28 мая и находились всего в ста пятидесяти километрах от Ирландии.

Was Captain Nemo going to land on the British Isles? No. To my great surprise he made for the south, once more coming back towards European seas. In rounding the Emerald Isle, for one instant I caught sight of Cape Clear, and the light which guides the thousands of vessels leaving Glasgow or Liverpool. An important question then arose in my mind. Did the Nautilus dare entangle itself in the Manche? Ned Land, who had re-appeared since we had been nearing land, did not cease to question me. How could I answer? Captain Nemo remained invisible. After having shown the Canadian a glimpse of American shores, was he going to show me the coast of France?	Уж не намеревался ли капитан Немо подняться выше и высадиться на Британских островах? Нет. К моему большому удивлению, он вновь пошел на юг и вернулся в европейские воды. Когда мы обходили Изумрудный остров, я на одно мгновенье увидал мыс Клир и маяк Фастонет, который светит тысячам кораблей, выходящим из Глазго или Ливерпуля. Очень важный вопрос возник в моем уме. Решится ли "Наутилус" войти в Ла-Манш? Нед Ленд, вновь появившийся на людях с того времени, как мы шли вблизи земли, все время спрашивал меня об этом. Что я мог ему ответить? Капитан Немо не показывался нам на глаза. Он уже дал канадцу возможность взглянуть на берега Америки, не покажет ли он мне берега Франции?
But the Nautilus was still going southward. On the 30th of May, it passed in sight of Land's End, between the extreme point of England and the Scilly Isles, which were left to starboard. If we wished to enter the Manche, he must go straight to the east. He did not do so.	Между тем "Наутилус" продолжал идти на юг. 30 мая он прошел в виду Ландсэнда и островов Силли, оставшихся у нас справа. Если он намеревался войти в Ла-Манш, ему следовало взять курс прямо на восток. Он этого не сделал.
During the whole of the 31st of May, the Nautilus described a series of circles on the water, which greatly interested me. It seemed to be seeking a spot it had some trouble in finding. At noon, Captain Nemo himself came to work the ship's log. He spoke no word to me, but seemed gloomier than ever. What could sadden him thus? Was it his proxim ity to European shores? Had he some recollections of his abandoned country? If not, what did he feel? Remorse or regret? For a long while this thought haunted my mind, and I had a kind of presentiment that before long chance would betray the captain's secrets.	В течение всего дня 31 мая "Наутилус" описал в море несколько кругов, что меня очень заинтриговало. Казалось, что он разыскивает какое-то определенное место, которое было нелегко найти. В полдень капитан Немо сам встал за управление. Мне он не сказал ни слова. Вид у него был мрачный, как никогда. Что могло так огорчить его? Может быть, близость европейских берегов или же всплывали в нем воспоминания о брошенной им родине? Что чувствовал он в это время? Угрызения совести или сожаление? Эти мысли долго вертелись у меня в уме, и в то же время было какое-то предчувствие, что случайно в самом близком будущем эта тайна капитана обнаружится.
The next day, the 1st of June, the Nautilus continued the same process. It was evidently seeking some particular spot in the ocean. Captain Nemo took the sun's altitude as he had done the day before. The sea was beautiful, the sky clear. About eight miles to the east, a large steam vessel could be discerned on the horizon. No flag fluttered from its mast, and I could not discover its nationality. Some minutes before the sun passed the meridian, Captain Nemo took his sextant, and watched with great attention. The perfect rest of the water greatly helped the operation. The Nautilus was motionless; it neither rolled nor pitched.	На следующий день "Наутилус" маневрировал все теми же кругами. Ясно, что он искал в этой части океана какой-то нужный ему пункт. Так же, как накануне, капитан Немо вышел определить высоту солнца. Море было спокойно, небо чисто. На линии горизонта вырисовывалось большое паровое судно. На корме не развивалось никакого флага, и я не мог определить его национальность. За несколько минут до прохождения солнца через меридиан капитан Немо взял секстан и с исключительным вниманием стал наблюдать показания его. Полное спокойствие моря облегчало наблюдение. Не подвергаясь ни боковой, ни килевой качке, "Наутилус" стоял недвижно.
I was on the platform when the altitude was taken, and the Captain pronounced these words: "It is here."	В это время я тоже находился на палубе. Закончив свое определение, капитан произнес: - Здесь!

He turned and went below. Had he seen the vessel which was changing its course and seemed to be nearing us? I could not tell. I returned to the saloon. The panels closed, I heard the hissing of the water in the reservoirs. The Nautilus began to sink, following a vertical line, for its screw communicated no motion to it. Some minutes later it stopped at a depth of more than 420 fathoms, resting on the ground. The luminous ceiling was darkened, then the panels were opened, and through the glass I saw the sea brilliantly illuminated by the rays of our lantern for at least half a mile round us.

И он сошел в люк. Заметил ли он, что появившееся судно изменило направление и как будто шло на сближение с нами? Этого я не могу сказать. Я вернулся в салон. Створы задвинулись, я услыхал шипение воды, наполнявшей резервуары. "Наутилус" стал погружаться по вертикальной линии. Спустя несколько минут "Наутилус" остановился на глубине восьмисот тридцати трех метров и лег на дно. Светящийся потолок в салоне погас, окна опять раскрылись, и я сквозь хрусталь стекол увидел море, ярко освещенное лучами прожектора в радиусе полумили. Я поглядел направо, но увидал лишь массу спокойных вод. С левого борта виднелась на дне моря какая-то большая вздутость, сразу обратившая на себя мое внимание. Можно было подумать, что это какие-то развалины, окутанные слоем беловатых раковин, как снежным покровом. Внимательно приглядываясь к этой массе, мне казалось, что она имеет форму корабля без мачт, затонувшего носом вниз. Это грустное событие, видимо, совершилось давно. Если эти останки кораблекрушения успели покрыться таким слоем отложений извести, они должны были уже много лет лежать на дне.

I looked to the port side, and saw nothing but an immensity of quiet waters. But to starboard, on the bottom appeared a large protuberance, which at once attracted my attention. One would have thought it a ruin buried under a coating of white shells, much resembling a covering of snow. Upon examining the mass attentively, I could recognise the ever-thickening form of a vessel bare of its masts, which must have sunk. It certainly belonged to past times. This wreck, to be thus encrusted with the lime of the water, must already be able to count many years passed at the bottom of the ocean.

Что это за корабль? Почему "Наутилус" приплыл навестить его могилу? Не вследствие ли кораблекрушения затонуло это судно? Я не знал, что думать, как вдруг рядом со мной заговорил капитан Немо и с расстановкой, не спеша поведал следующее:

What was this vessel? Why did the Nautilus visit its tomb? Could it have been aught but a shipwreck which had drawn it under the water? I knew not what to think, when near me in a slow voice I heard Captain Nemo say:

- Когда-то корабль этот носил имя "Марселец". Он был спущен в тысяча семьсот шестьдесят втором году и нес на себе семьдесят четыре пушки. Тринадцатого августа тысяча семьсот семьдесят восьмого года он смело вступил в бой с "Престоном". Четвертого июля тысяча семьсот семьдесят девятого года он вместе с эскадрой адмирала Эстэна способствовал взятию Гренады. Пятого сентября тысяча семьсот восемьдесят первого года он принимал участие в битве графа де Грасс в бухте Чезапик. В тысяча семьсот девяносто четвертом году французская республика переменила ему имя. Шестнадцатого апреля того же года он присоединился в Бресте к эскадре Вилларэ-Жуайоз, имевшей назначение охранять транспорт пшеницы, который шел из Америки под командованием адмирала Ван Стабеля. Одиннадцатого и двенадцатого прериаля второго года эта эскадра встретилась с английским флотом. Сегодня тринадцатое прериаля, первое июня тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года. Семьдесят четыре года тому назад ровно, день в день, на этом самом месте, сорок седьмом градусе двадцать четвертой минуте северной широты и семнадцатом градусе двадцать восьмой минуте долготы, упомянутый корабль вступил в героический бой с английским флотом, а когда все три его мачты были сбиты, трюм наполнила вода и треть экипажа вышла из боя, он предпочел потопить себя вместе с тремястами пятьюдесятью шестью своими моряками, и, прибив к корме свой флаг, команда с криком: "Да здравствует

республика" - вместе с кораблем исчезла в волнах.

"At one time this ship was called the Marseillais. It carried seventy-four guns, and was launched in 1762. In 1778, the 13th of August, commanded by La Poype-Ver trieux, it fought boldly against the Preston. In 1779, on the 4th of July, it was at the taking of Grenada, with the squadron of Admiral Estaing. In 1781, on the 5th of September, it took part in the battle of Comte de Grasse, in Chesapeake Bay. In 1794, the French Republic changed its name. On the 16th of April, in the same year, it joined the squadron of Villaret Joyeuse, at Brest, being entrusted with the escort of a cargo of corn coming from America, under the command of Admiral Van Stebel. On the 11th and 12th Prairal of the second year, this squadron fell in with an English vessel. Sir, to-day is the 13th Prairal, the first of June, 1868. It is now seventy-four years ago, day for day on this very spot, in latitude 47° 24', longitude 17° 28', that this vessel, after fighting heroically, losing its three masts, with the water in its hold, and the third of its crew disabled, preferred sinking with its 356 sailors to surrendering; and, nailing its colours to the poop, disappeared under the waves to the cry of Long live the Republic!'"	- "Мститель"! - воскликнул я.
"The Avenger!" I exclaimed. "Yes, sir, the Avenger! A good name!" muttered Captain Nemo, crossing his arms.	- Да, "Мститель"! Какое прекрасное имя, -прошептал капитан Немо и задумчиво скрестил руки на груди.
CHAPTER XXI A HECATOMB	21. ГЕКАТОМБА
The way of describing this unlooked-for scene, the history of the patriot ship, told at first so coldly, and the emotion with which this strange man pronounced the last words, the name of the Avenger, the significance of which could not escape me, all impressed itself deeply on my mind. My eyes did not leave the Captain, who, with his hand stretched out to sea, was watching with a glowing eye the glorious wreck. Perhaps I was never to know who he was, from whence he came, or where he was going to, but I saw the man move, and apart from the savant. It was no common misanthropy which had shut Captain Nemo and his companions within the Nautilus, but a hatred, either monstrous or sublime, which time could never weaken. Did this hatred still seek for vengeance? The future would soon teach me that. But the Nautilus was rising slowly to the surface of the sea, and the form of the Avenger disappeared by degrees from my sight. Soon a slight rolling told me that we were in the open air. At that moment a dull boom was heard. I looked at the Captain. He did not move.	Эта неожиданная сцена, эта манера говорить, эта историческая справка о корабле-патриоте, начатая холодным тоном, затем волнение, с каким этот своеобразный человек произносил последние слова, наконец самое название "Мститель", сказанное в подчеркнутом, ясном для меня значении, - все это глубоко запало в мою душу. Я не сводил глаз с капитана. А он, простирая руки к морю, смотрел горящим взором на достославные останки корабля. Может быть, мне и не суждено узнать, кто этот человек, откуда он пришел, куда идет, но я все яснее видел, как самый человек в нем выступал из-за ученого. Нет, не пошлая мизантропия загнала капитана Немо с его товарищами в железный корпус "Наутилуса", но ненависть, столь колоссальная и возвышенная, что само время не могло ее смягчить. Но эта ненависть, была ли она действенной, искала ли она возможностей для мести? Будущее мне это показало очень скоро. Между тем "Наутилус" стал тихо подниматься к морской поверхности; смутные формы "Мстителя" все больше и больше уходили с моих глаз. Наконец, легкая качка показала, что мы уже вышли на чистый воздух. В это время послышался глухой звук пушечного выстрела. Я взглянул на капитана. Капитан даже не пошевелился.

"Captain?" said I.	- Капитан? - вопросительно окликнул я его.
He did not answer. I left him and mounted the platform. Conseil and the Canadian were already there.	Он не ответил. Я ушел и поднялся на палубу. Канадец и Консель меня уже опередили.
"Where did that sound come from?" I asked.	- Откуда этот выстрел? - спросил я.
"It was a gunshot," replied Ned Land. I looked in the direction of the vessel I had already seen. It was nearing the Nautilus, and we could see that it was putting on steam. It was within six miles of us.	Взглянув по направлению к замеченному кораблю, я увидал, что он стал приближаться и усилил пары. Нас разделяли шесть миль пространства. - Пушка, - ответил мне канадец.
"What is that ship, Ned?"	- Что это за судно, Нед?
"By its rigging, and the height of its lower masts," said the Canadian, "I bet she is a ship-of-war. May it reach us; and, if necessary, sink this cursed Nautilus."	- Судя по оснастке, по низким мачтам, бьюсь об заклад, что корабль военный, - отвечал канадец. -Пусть он идет на нас и, коли нужно, потопит этот проклятый "Наутилус".
"Friend Ned," replied Conseil, "what harm can it do to the Nautilus? Can it attack it beneath the waves? Can its cannonade us at the bottom of the sea?"	- Друг мой Нед, - сказал Консель, - а что он может сделать "Наутилусу"? Разве он может атаковать его в воде? Расстрелять на дне моря?
"Tell me, Ned," said I, "can you recognise what country she belongs to?"	- Скажите, Нед, - спросил я, - можете вы определить национальность корабля?
The Canadian knitted his eyebrows, dropped his eyelids, and screwed up the corners of his eyes, and for a few moments fixed a piercing look upon the vessel.	Канадец нахмурил брови, сощурил глаза и несколько минут всей силой своей зоркости вглядывался в корабль.
"No, sir," he replied; "I cannot tell what nation she belongs to, for she shows no colours. But I can declare she is a man-of-war, for a long pennant flutters from her main mast."	- Нет, господин профессор, не могу. Флаг не поднят. Могу только сказать наверно, что корабль военный, потому что на конце его главной мачты полощется длинный вымпел.
For a quarter of an hour we watched the ship which was steaming towards us. I could not, however, believe that she could see the Nautilus from that distance; and still less that she could know what this submarine engine was. Soon the Canadian informed me that she was a large, armoured, two-decker ram. A thick black smoke was pouring from her two funnels. Her closely-furled sails were stopped to her yards. She hoisted no flag at her mizzen-peak. The distance prevented us from distinguishing the colours of her pennant, which floated like a thin ribbon. She advanced rapidly. If Captain Nemo allowed her to approach, there was a chance of salvation for us.	Мы уже четверть часа наблюдали за кораблем, который шел на нас. Я не мог допустить, чтобы он разглядел "Наутилус" на таком расстоянии, а еще менее, чтобы он понял, с какой морской машиной имеет дело. Вскоре канадец сообщил мне, что это военный корабль, с тараном и о двух блиндированных палубах. Густой черный дым валил из его двух труб. Убранные паруса сливались с линиями рей. На гафеле никакого флага. Расстояние не позволяло определить цвет вымпела, который вился тонкой ленточкой. Он быстро шел вперед. Если капитан Немо даст ему подойти близко, то нам представится возможность на спасение.
"Sir," said Ned Land, "if that vessel passes within a mile of us I shall throw myself into the sea, and I should advise you to do the same."	- Господин профессор, - сказал Нед Ленд, - если корабль подойдет к нам на милю, я брошусь в море и предлагаю вам сделать то же.

I did not reply to the Canadian's suggestion, but continued watching the ship. Whether English, French, American, or Russian, she would be sure to take us in if we could only reach her. Presently a white smoke burst from the fore part of the vessel; some seconds after, the water, agitated by the fall of a heavy body, splashed the stern of the Nautilus, and shortly afterwards a loud explosion struck my ear.	Я не ответил на предложение канадца и продолжал разглядывать корабль, выраставший прямо на глазах. Будь он английский, французский, американский или русский, он, несомненно, подберет нас, если мы доплывем до его борта. - Господин профессор, соблаговолите припомнить, - сказал канадец, - что мы лично имеем некоторый навык в плавании, и если господин профессор согласится последовать за своим другом Недом, то он может возложить на меня обязанность своего буксира. Только я хотел ему ответить, как белый дымок пыхнул с передней части корабля. Через несколько секунд морская вода, взбаламученная падением тяжелого тела, обрызгала корму "Наутилуса". Чуть позже раскат выстрела донесся до моих ушей.
"What! they are firing at us!" I exclaimed.	- Как? Они по нас стреляют! - воскликнул я. -Молодцы! - пробормотал канадец. - Значит, они не принимают нас за потерпевших кораблекрушение и уцепившихся за какой-то обломок судна!
"So please you, sir," said Ned, "they have recognised the unicorn, and they are firing at us."	- Не в обиду будет сказано господину... Здорово! -буркнул канадец, стряхивая с себя воду, брызнувшую на него от второго ядра. - Не в обиду будет сказано господину профессору, но они признали вашего нарвала и палят по нарвалу.
"But," I exclaimed, "surely they can see that there are men in the case?"	- Но ведь они должны видеть, что имеют дело с людьми! - воскликнул я.
"It is, perhaps, because of that," replied Ned Land, looking at me.	- Может быть, поэтому-то и палят! - ответил Нед Ленд, поглядывая на меня.

A whole flood of light burst upon my mind. Doubtless they knew now how to believe the stories of the pretended monster. No doubt, on board the Abraham Lincoln, when the Canadian struck it with the harpoon, Commander Farragut had recognised in the supposed narwhal a submarine vessel, more dangerous than a supernatural cetacean. Yes, it must have been so; and on every sea they were now seeking this engine of destruction. Terrible indeed! if, as we supposed, Captain Nemo employed the Nautilus in works of vengeance. On the night when we were imprisoned in that cell, in the midst of the Indian Ocean, had he not attacked some vessel? The man buried in the coral cemetery, had he not been a victim to the shock caused by the Nautilus? Yes, I repeat it, it must be so. One part of the mysterious existence of Captain Nemo had been unveiled; and, if his identity had not been recognised, at least, the nations united against him were no longer hunting a chimerical creature, but a man who had vowed a deadly hatred against them. All the formidable past rose before me. Instead of meeting friends on board the approaching ship, we could only expect pitiless enemies. But the shot rattled about us. Some of them struck the sea and ricochetted, losing themselves in the distance. But none touched the Nautilus. The vessel was not more than three miles from us. In spite of the serious cannonade, Captain Nemo did not appear on the platform; but, if one of the conical projectiles had struck the shell of the Nautilus, it would have been fatal. The Canadian then said, "Sir, we must do all we can to get out of this dilemma. Let us signal them. They will then, perhaps, understand that we are honest folks."	Меня сразу осенило. Теперь они, конечно, знали, как относиться к существованию этого якобы чудовища. Еще тогда, при абордаже, когда канадец хватил нарвала гарпуном, капитан Фарагут, конечно, понял, что нарвал не что иное, как подводная лодка, гораздо более опасная, чем сверхъестественный представитель китообразных. Наверно, это было так, и несомненно, что теперь по всем морям гонялись за этой страшной машиной разрушения. И в самом деле, страшное орудие, если капитан Немо, как можно было и подозревать, предназначал "Наутилус" для мести! Разве той ночью в Индийском океане, когда он запер нас в глухую камеру, он не совершил нападения на какой-то корабль? А тот человек, похороненный в коралловой гробнице, не стал ли жертвою удара, нанесенного "Наутилусом" кораблю? Да, да, наверно, это было так. Одна частица таинственной жизни капитана Немо прояснилась. И хотя бы его личность была не установлена, объединившиеся нации теперь гонялись не за каким-то химерическим животным, а за человеком, который обрекал их своей непримиримой ненависти! Все это страшное прошлое предстало вновь моим глазам. Вместо друзей на этом военном корабле, который шел на нас, мы, может быть, найдем только безжалостных врагов. Между тем ядра падали все чаще вокруг нас. Некоторые, ударяясь о воду, делали рикошет и отлетали на большое расстояние. Но ни одно ядро не попало в "Наутилус". Бронированный корабль был от нас не далее трех миль. Несмотря на сильный обстрел, капитан Немо не появлялся на палубе. А между тем стоило одному коническому ядру ударить прямо в корпус "Наутилуса", и оно стало бы роковым для его существования. В это время канадец мне сказал: - Господин профессор, нам надо сделать все, чтобы выпутаться из этого дрянного положения. Давайте сигнализировать! Тысяча чертей! Может быть, там поймут, что мы-то порядочные люди!
Ned Land took his handkerchief to wave in the air; but he had scarcely displayed it, when he was struck down by an iron hand, and fell, in spite of his great strength, upon the deck.	И Нед Ленд вынул носовой платок, чтобы махать им в воздухе. Но едва он развернул его, как был сбит с ног железною рукою и, несмотря на свою огромную силу, упал на мостик.
"Fool!" exclaimed the Captain, "do you wish to be pierced by the spur of the Nautilus before it is hurled at this vessel?"	- Негодяй! - крикнул капитан. - Ты хочешь, чтобы я всадил в тебя бивень "Наутилуса" раньше, чем он ударит в этот корабль!

Captain Nemo was terrible to hear; he was still more terrible to see. His face was deadly pale, with a spasm at his heart. For an instant it must have ceased to beat. His pupils were fearfully contracted. He did not speak, he roared, as, with his body thrown forward, he wrung the Canadian's shoulders. Then, leaving him, and turning to the ship of war, whose shot was still raining around him, he exclaimed, with a powerful voice, "Ah, ship of an accursed nation, you know who I am! I do not want your colours to know you by! Look! and I will show you mine!"	Страшно было слушать капитана Немо, но еще страшнее был его вид. Лицо его стало белым от спазмы в сердце, которое, наверно, перестало биться на одно мгновенье. Его зрачки расширились невероятно. Он не говорил, а рычал. Наклонившись над канадцем, он тряс его за плечи. Бросив канадца, он обернулся к кораблю, сыпавшему ядра вокруг "Наутилуса", и крикнул могучим голосом: - Ага! Корабль проклятой власти! Ты знаешь, кто я такой! Мне не нужно расцветки твоего флага, чтобы знать, чей ты! Гляди! Я покажу тебе цвет моего флага!
And on the fore part of the platform Captain Nemo unfurled a black flag, similar to the one he had placed at the South Pole. At that moment a shot struck the shell of the Nautilus obliquely, without piercing it; and, rebounding near the Captain, was lost in the sea. He shrugged his shoulders; and, addressing me, said shortly, "Go down, you and your companions, go down!"	И капитан Немо развернул черный флаг, такой же, какой он водрузил на Южном полюсе. В эту минуту одно ядро ударило по касательной в корпус "Наутилуса", не повредив его, рикошетировало мимо капитана и зарылось в море. Капитан Немо только пожал плечами. Потом, обращаясь ко мне, отрывисто сказал: -Сходите вниз, и вы и ваши товарищи!
"Sir," I cried, "are you going to attack this vessel?"	- Капитан, - воскликнул я, - неужели вы атакуете этот корабль?
"Sir, I am going to sink it."	- Я потоплю его!
"You will not do that?"	- Вы этого не сделаете!
"I shall do it," he replied coldly. "And I advise you not to judge me, sir. Fate has shown you what you ought not to have seen. The attack has begun; go down."	- Сделаю, - холодно ответил капитан Немо. - Не советую вам судить меня. Рок дал вам возможность увидеть то, чего вы не должны бы видеть. На меня напали. Ответ будет ужасным. Сходите!
"What is this vessel?"	- Чей это корабль?
"You do not know? Very well! so much the better! Its nationality to you, at least, will be a secret. Go down!"	- А вы не знаете? Тем лучше! По крайней мере его национальность будет для вас тайной. Сходите!
We could but obey. About fifteen of the sailors surrounded the Captain, looking with implacable hatred at the vessel nearing them. One could feel that the same desire of vengeance animated every soul. I went down at the moment another projectile struck the Nautilus, and I heard the Captain exclaim:	Мне, канадцу и Конселю не оставалось ничего делать, как повиноваться. Пятнадцать моряков "Наутилуса" окружили капитана и с выражением непримиримой ненависти смотрели на корабль, все ближе подходивший к ним. Чувствовалось, что они все дышали единым веянием мести. Я сходил по трапу в тот момент, когда еще одно ядро скользнуло по "Наутилусу", и я слышал, как крикнул капитан:
"Strike, mad vessel! Shower your useless shot! And then, you will not escape the spur of the Nautilus. But it is not here that you shall perish! I would not have your ruins mingle with those of the Avenger!"	- Бей, сумасшедший корабль! Трать бесполезно свои ядра! Ты не уйдешь от бивня "Наутилуса"! Но ты погибнешь не в этом месте! Я не хочу, чтобы твои останки мешались с останками героического "Мстителя"!

I reached my room. The Captain and his second had remained on the platform. The screw was set in motion, and the Nautilus, moving with speed, was soon beyond the reach of the ship's guns. But the pursuit continued, and Captain Nemo contented himself with keeping his distance.	Я ушел к себе в каюту. Капитан и его помощник остались на палубе. Винт заработал. "Наутилус" быстро отдалился за пределы действия снарядов с борта корабля. Преследование все же продолжалось, но капитан Немо удовольствовался только тем, что стал держаться на определенном расстоянии.
About four in the afternoon, being no longer able to contain my impatience, I went to the central staircase. The panel was open, and I ventured on to the platform. The Captain was still walking up and down with an agitated step. He was looking at the ship, which was five or six miles to leeward.	Часам к четырем вечера, сгорая нетерпением и беспокойством, я вернулся к центральной лестнице. Крышка люка была открыта. Я осмелился подняться на палубу. Капитан прохаживался быстрым шагом, посматривая на корабль, оставшийся под ветром в пяти-шести милях расстояния. Капитан Немо кружил вокруг двухпалубного корабля, как хищное животное, и, вызывая на преследование, заманивал его в восточном направлении. Однако сам не нападал. Может быть, он еще колебался в своем решении.
He was going round it like a wild beast, and, drawing it eastward, he allowed them to pursue. But he did not attack. Perhaps he still hesitated? I wished to mediate once more. But I had scarcely spoken, when Captain Nemo imposed silence, saying:	Я хотел заступиться еще раз. Но едва я обратился к капитану Немо, как он принудил меня умолкнуть.
"I am the law, and I am the judge! I am the oppressed, and there is the oppressor! Through him I have lost all that I loved, cherished, and venerated-country, wife, children, father, and mother. I saw all perish! All that I hate is there! Say no more!"	- Я сам право и суд! - сказал он. - Я угнетенный, а вон мой угнетатель! Он отнял у меня все, что я любил, лелеял, обожал: отечество, жену, детей, отца и мать! А все, что я ненавижу, там! Молчите!
I cast a last look at the man-of-war, which was putting on steam, and rejoined Ned and Conseil.	Я посмотрел в последний раз на корабль, усиливший пары. Затем я сошел в салон к канадцу и Конселю.
"We will fly!" I exclaimed.	- Бежим! - воскликнул я.
"Good!" said Ned. "What is this vessel?"	- Отлично! - сказал Нед. - Чей это корабль?
"I do not know; but, whatever it is, it will be sunk before night. In any case, it is better to perish with it, than be made accomplices in a retaliation the justice of which we cannot judge."	- Не знаю; но чей бы ни был, его потопят еще до ночи! Во всяком случае, лучше погибнуть вместе с ним, чем быть сообщниками в возмездии, когда не знаешь, справедливо ли оно.
"That is my opinion too," said Ned Land, coolly. "Let us wait for night."	- Я так же думаю, - ответил Нед. - Подождем ночи!

Night arrived. Deep silence reigned on board. The compass showed that the Nautilus had not altered its course. It was on the surface, rolling slightly. My companions and I resolved to fly when the vessel should be near enough either to hear us or to see us; for the moon, which would be full in two or three days, shone brightly. Once on board the ship, if we could not prevent the blow which threatened it, we could, at least we would, do all that circumstances would allow. Several times I thought the Nautilus was preparing for attack; but Captain Nemo contented himself with allowing his adversary to approach, and then fled once more before it.	Настала ночь. Полная тишина царила на "Наутилусе". Компас показывал, что курс не изменился. Я слышал биение винта, быстрым ритмичным движением врезавшегося в воду. "Наутилус" плыл на поверхности моря, покачиваясь с боку на бок. Мои товарищи и я решили бежать, как только военный корабль подойдет настолько близко, что нас могут услыхать или увидеть, благо луна, за три дня до полнолуния, светила полным светом. Очутившись на борту военного корабля, мы если и не сумеем предупредить грозящий ему удар, то сделаем по крайней мере все, что обстоятельства позволят предпринять. Несколько раз мне казалось, что "Наутилус" готовится к атаке. Нет, - он только давал противнику подойти поближе, а затем опять пускался в бегство.
Part of the night passed without any incident. We watched the opportunity for action. We spoke little, for we were too much moved. Ned Land would have thrown himself into the sea, but I forced him to wait. According to my idea, the Nautilus would attack the ship at her waterline, and then it would not only be possible, but easy to fly.	Часть ночи прошла без всяких происшествий. Мы дожидались возможности бежать. Нед Ленд хотел теперь же бросаться в море. Я вынудил его повременить. По моим соображениям, "Наутилус" должен атаковать двухпалубный корабль на поверхности моря, а тогда наше бегство станет не только возможным, но и легким.
At three in the morning, full of uneasiness, I mounted the platform. Captain Nemo had not left it. He was standing at the fore part near his flag, which a slight breeze displayed above his head. He did not take his eyes from the vessel. The intensity of his look seemed to attract, and fascinate, and draw it onward more surely than if he had been towing it. The moon was then passing the meridian. Jupiter was rising in the east. Amid this peaceful scene of nature, sky and ocean rivalled each other in tranquillity, the sea offering to the orbs of night the finest mirror they could ever have in which to reflect their image. As I thought of the deep calm of these elements, compared with all those passions brooding imperceptibly within the Nautilus, I shuddered.	В три часа утра я, тревожась, поднялся на палубу. Капитан не сходил с нее все это время. Не сводя с корабля глаз, он стоял возле своего флага, и легкий ветер развевал черное полотнище над головою капитана. Казалось, его взгляд, необычайно напряженный, держал, тянул и влек за собой этот корабль вернее, чем буксир! Луна переходила меридиан. На востоке показался Юпитер. В этом Мирном спокойствии природы небо и океан соперничали своею безмятежностью, морская гладь предоставляла ночным звездам смотреться в свою зеркальную поверхность - в самое прекрасное из всех зеркал, когда-либо отражавших их светлый образ. И, когда я сравнивал этот глубокий покой стихий с тем чувством злобы, какое таилось в недрах неуловимого "Наутилуса", все существо мое содрогалось.
The vessel was within two miles of us. It was ever nearing that phosphorescent light which showed the presence of the Nautilus. I could see its green and red lights, and its white lantern hanging from the large foremast. An indistinct vibration quivered through its rigging, showing that the furnaces were heated to the uttermost. Sheaves of sparks and red ashes flew from the funnels, shining in the atmosphere like stars.	Военный корабль находился от нас в двух милях. Он приближался, все время держа курс по фосфорическому свету, который указывал ему местонахождение "Наутилуса". Я видел его сигнальные огни, красный и зеленый, и белый фонарь на большом штаге бизань-мачты. Расплывчатый отраженный свет давал возможность разглядеть его оснастку и определить, что огонь в топках доведен был до предела. Снопы искр и раскаленный шлак вылетали из его труб, рассыпаясь звездочками в темном пространстве.

I remained thus until six in the morning, without Captain Nemo noticing me. The ship stood about a mile and a half from us, and with the first dawn of day the firing began afresh. The moment could not be far off when, the Nautilus attacking its adversary, my companions and myself should for ever leave this man. I was preparing to go down to remind them, when the second mounted the platform, accompanied by several sailors. Captain Nemo either did not or would not see them. Some steps were taken which might be called the signal for action. They were very simple. The iron balustrade around the platform was lowered, and the lantern and pilot cages were pushed within the shell until they were flush with the deck. The long surface of the steel cigar no longer offered a single point to check its manoeuvres. I returned to the saloon. The Nautilus still floated; some streaks of light were filtering through the liquid beds. With the undulations of the waves the windows were brightened by the red streaks of the rising sun, and this dreadful day of the 2nd of June had dawned.	Я пробыл на палубе до шести часов утра, но капитан Немо делал вид, что меня не замечает. Корабль шел в полутора милях от нас и при первых проблесках зари открыл обстрел. Наступало время, когда "Наутилус" нападет на своего противника, а я и мои товарищи навсегда расстанемся с этим человеком, которого я лично не решаюсь осуждать. Я собирался сойти вниз, чтобы предупредить моих товарищей, а в это время на палубу взошел помощник капитана. Его сопровождали несколько моряков. Капитан Немо не видел или не хотел их видеть. Но они сами приняли необходимые меры, которые можно было бы назвать "изготовкой к бою". Их меры были очень просты. Балюстраду из железных прутьев вокруг палубы опустили вниз. Кабина с прожектором и рубка рулевого тоже вошла в корпус "Наутилуса" заподлицо. Теперь на поверхности длинной стальной сигары не осталось ни одной выпуклости, которая могла бы помешать ее маневру. Я вернулся в салон. "Наутилус" продолжал держаться на поверхности. Проблески наступавшего дня проникли и в верхний слой воды. При определенных колебаниях волн стекла окон оживлялись красноватым отсветом восходящего солнца. Наступал ужасный день 2 июня.
At five o'clock, the log showed that the speed of the Nautilus was slackening, and I knew that it was allowing them to draw nearer. Besides, the reports were heard more distinctly, and the projectiles, labouring through the ambient water, were extinguished with a strange hissing noise.	В пять часов лаг показал, что "Наутилус" убавил скорость. Я понял, что он подпускал к себе противника. Выстрелы слышались гораздо отчетливее. Снаряды падали вокруг "Наутилуса" и с особым шипеньем врезались в воду.
"My friends," said I, "the moment is come. One grasp of the hand, and may God protect us!"	- Друзья, - сказал я, - подадим друг другу руки, и да хранит нас бог!
Ned Land was resolute, Conseil calm, myself so nervous that I knew not how to contain myself. We all passed into the library; but the moment I pushed the door opening on to the central staircase, I heard the upper panel close sharply. The Canadian rushed on to the stairs, but I stopped him. A well-known hissing noise told me that the water was running into the reservoirs, and in a few minutes the Nautilus was some yards beneath the surface of the waves. I understood the manoeuvre. It was too late to act. The Nautilus did not wish to strike at the impenetrable cuirass, but below the water-line, where the metallic covering no longer protected it.	Нед Ленд был решителен, Консель спокоен, я нервничал и еле сдерживал себя. Мы перешли в библиотеку. Но, отворяя дверь, выходившую к центральному трапу, я услыхал, как крышка люка резко опустилась. Канадец кинулся к ступенькам, но я остановил его. Хорошо знакомое шипенье дало нам знать, что вода стала поступать в резервуары. Через несколько минут "Наутилус" опустился на несколько метров ниже поверхности воды. Я понял его маневр. Теперь нам было поздно действовать. "Наутилус" оставил мысль нанести удар двухпалубному кораблю в его непроницаемую броню, а собирался это сделать ниже ватерлинии - там, где его обшивка не защищена металлической броней.

We were again imprisoned, unwilling witnesses of the dreadful drama that was preparing. We had scarcely time to reflect; taking refuge in my room, we looked at each other without speaking. A deep stupor had taken hold of my mind: thought seemed to stand still. I was in that painful state of expectation preceding a dreadful report. I waited, I listened, every sense was merged in that of hearing! The speed of the Nautilus was accelerated. It was preparing to rush. The whole ship trembled. Suddenly I screamed. I felt the shock, but comparatively light. I felt the penetrating power of the steel spur. I heard rattlings and scrapings. But the Nautilus, carried along by its propelling power, passed through the mass of the vessel like a needle through sailcloth!	Снова мы оказались в заключении и невольными свидетелями зловещей драмы, готовой разыграться. Впрочем, мы не успели задуматься над этим. Забравшись в мою каюту, мы только глядели друг на друга, не произнося ни слова. Мой мозг впал в полное оцепенение. Остановилась работа мысли. Я находился в том тягостном моральном состоянии, когда ждешь, что вот-вот произойдет страшный взрыв. Я ждал, прислушиваясь, и весь обратился в слух. Между тем скорость движения "Наутилуса" заметно возросла. Так он делал разбег. Весь его корпус содрогался. И вдруг я вскрикнул: "Наутилус" нанес удар, но не такой сильный, как можно было ждать. Я ощутил пронизывающее движение стального бивня. Я слышал лязг и скрежет. "Наутилус" благодаря могучей силе своего стремления вперед прошел сквозь корпус корабля так же легко, как иголка парусного мастера сквозь парусину.
I could stand it no longer. Mad, out of my mind, I rushed from my room into the saloon. Captain Nemo was there, mute, gloomy, implacable; he was looking through the port panel. A large mass cast a shadow on the water; and, that it might lose nothing of her agony, the Nautilus was going down into the abyss with her. Ten yards from me I saw the open shell, through which the water was rushing with the noise of thunder, then the double line of guns and the netting. The bridge was covered with black, agitated shadows.	Я был не в силах удержаться. Вне себя я, как безумный, вылетел из комнаты и вбежал в салон. Там стоял капитан Немо. Молча, мрачно и непримиримо смотрел он в хрустальное окно правого борта. Огромная масса тонула в океане, а вровень с нею погружался в бездну "Наутилус", чтобы не терять из виду ни одного момента этой агонии. В десяти метрах от меня я увидал развороченную корму, куда вливалась с грохотом вода, затем пушки и предохранительные переборки; по верхней палубе метались толпы черных призраков. Вода все поднималась. Несчастные карабкались на ванты, цеплялись за мачты, барахтались в воде. Это был человеческий муравейник, внезапно залитый водой! Я был парализован, скован горем, волосы вставали дыбом, глаза выходили из орбит, дыхание спирало, ни голоса, ни вздоха и... все же я смотрел! Непреодолимая сила влекла меня к окнам.
The water was rising. The poor creatures were crowding the ratlines, clinging to the masts, struggling under the water. It was a human ant-heap overtaken by the sea. Paralysed, stiffened with anguish, my hair standing on end, with eyes wide open, panting, without breath, and without voice, I too was watching! An irresistible attraction glued me to the glass! Suddenly an explosion took place. The compressed air blew up her decks, as if the magazines had caught fire. Then the unfortunate vessel sank more rapidly. Her topmast, laden with victims, now appeared; then her spars, bending under the weight of men; and, last of all, the top of her mainmast. Then the dark mass disappeared, and with it the dead crew, drawn down by the strong eddy.	Громадный корабль погружался медленно. "Наутилус" следовал за ним, следя за каждым его движением. Внезапно раздался взрыв. Сжатый воздух взорвал палубы, словно кто-то поджег пороховые погреба. Толчок воды был такой силы, что отбросило наше судно. Теперь несчастный корабль стал быстро идти ко дну. Вот показались марсы, облепленные жертвами, реи, согнувшиеся от громоздящихся людей, и, наконец, вершина главной мачты. Темная масса скрылась под водой со всем своим экипажем мертвецов, захлестнутых ужасным водоворотом.

I turned to Captain Nemo. That terrible avenger, a perfect archangel of hatred, was still looking. When all was over, he turned to his room, opened the door, and entered. I followed him with my eyes. On the end wall beneath his heroes, I saw the portrait of a woman, still young, and two little children. Captain Nemo looked at them for some moments, stretched his arms towards them, and, kneeling down, burst into deep sobs.

Я обернулся и поглядел на капитана Немо. Этот страшный судия, настоящий архангел мести, не отрывал глаз от тонущего корабля. Когда все кончилось, капитан Немо направился к своей каюте, отворил дверь и вошел к себе. Я провожал его глазами. На стене против двери, над портретами его героев, я увидал портрет еще молодой женщины и двух детей. Капитан Немо несколько секунд смотрел на них, протянув к ним руки, затем упал на колени и горько зарыдал.

CHAPTER XXII THE LAST WORDS OF CAPTAIN NEMO

22. ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА КАПИТАНА НЕМО

The panels had closed on this dreadful vision, but light had not returned to the saloon: all was silence and darkness within the Nautilus. At wonderful speed, a hundred feet beneath the water, it was leaving this desolate spot. Whither was it going? To the north or south? Where was the man flying to after such dreadful retaliation? I had returned to my room, where Ned and Conseil had remained silent enough. I felt an insurmountable horror for Captain Nemo. Whatever he had suffered at the hands of these men, he had no right to punish thus. He had made me, if not an accomplice, at least a witness of his vengeance. At eleven the electric light reappeared. I passed into the saloon. It was deserted. I consulted the different instruments. The Nautilus was flying northward at the rate of twenty-five miles an hour, now on the surface, and now thirty feet below it. On taking the bearings by the chart, I saw that we were passing the mouth of the Manche, and that our course was hurrying us towards the northern seas at a frightful speed. That night we had crossed two hundred leagues of the Atlantic. The shadows fell, and the sea was covered with darkness until the rising of the moon. I went to my room, but could not sleep. I was troubled with dreadful nightmare. The horrible scene of destruction was continually before my eyes. From that day, who could tell into what part of the North Atlantic basin the Nautilus would take us? Still with unaccountable speed. Still in the midst of these northern fogs. Would it touch at Spitzbergen, or on the shores of Nova Zembla? Should we explore those unknown seas, the White Sea, the Sea of Kara, the Gulf of Obi, the Archipelago of Liarrov, and the unknown coast of Asia? I could not say. I could no longer judge of the time that was passing. The clocks had been stopped on board. It seemed, as in polar countries, that night and day no longer followed their regular course. I felt myself being drawn into that strange region where the foundered imagination of Edgar Poe roamed at will. Like the fabulous Gordon Pym, at every moment I expected to see "that veiled human figure, of larger proportions than those of any inhabitant of the earth, thrown across the cataract which defends the approach to the pole." I estimated (though, perhaps, I may be mistaken)-I estimated this adventurous course of the Nautilus to have lasted fifteen or twenty days. And I know not how much longer it might have lasted, had it not been for the catastrophe which ended this voyage. Of Captain Nemo I saw nothing whatever now, nor of his second. Not a man of the crew was visible for an instant. The Nautilus was almost incessantly under water. When we came to the surface to renew the air, the panels opened and shut mechanically. There were no more marks on the planisphere. I knew not where we were. And the Canadian, too, his strength and patience at an end, appeared no more. Conseil could not draw a

Жуткое зрелище кончилось, и створы закрылись; но свет в салоне не зажегся. Внутри подводного корабля царили безмолвие и мрак. "Наутилус" уходил от места скорби с невероятной быстротой, на глубине ста метров. Куда он шел? На юг

или на север? Куда бежал этот человек, совершив свое ужасное, возмездие? Я вернулся к себе в

каюту, где молча сидели Консель и Нед. Я чувствовал отвращение к капитану Немо. Сколько бы он ни пострадал от других людей, он не имел права наказывать их так жестоко. Он превратил меня если не в сообщника, то в свидетеля деяний своей мести! Это уже слишком! В

одиннадцать часов дали свет. Я прошел в салон. В нем было пусто. Я посмотрел на инструменты. "Наутилус" несся к северу со скоростью двадцати пяти миль в час то на поверхности, то на тридцать футов ниже. По отметкам на карте я видел, что мы прошли мимо Ла-Манша и с невероятной скоростью идем по направлению к северным морям. Я еле успевал ловить глазами мелькавших перед окнами длинноносых акул, рыб-молотов, морских волков, частых посетителей этих вод, больших морских орлов, тучи морских коньков, похожих на шахматных коней, угрей, извивавшихся, как фейерверочные змейки, полчища крабов, плывших в наклонной плоскости, скрестив клешни на панцире, наконец стаи касаток, соперничавших с "Наутилусом" в быстроте. Но, конечно, о наблюдении, изучении, классификации не могло быть речи. К вечеру мы прошли Атлантическим океаном двести миль. Смеркалось, и до восхода луны море окутал мрак. Ужасная сцена разгрома все время воскресала в моем воображении. С этого дня кто мог

сказать, куда нас увлечет "Наутилус" в этом бассейне Северной Атлантики? Все время шедший с непостижимой скоростью! Все

время в полу потемках! Дойдет ли он до шпицбергенских кос, до круч Новой Земли? Пройдет ли по неведомым морям - по Белому и Карскому, по Обскому заливу, архипелагам Ляхова, вдоль неизвестных берегов Азиатского материка? Трудно сказать. Не знаю, сколько прошло времени. Время остановилось на судовых часах. Казалось, день и ночь шли не обычным чередом, а как в полярных странах. Я чувствовал себя во власти фантастического мира, где так свободно вращалось больное воображение Эдгара По. Каждую минуту я был готов увидеть мифического Гордона Пима, "эту туманную человеческую фигуру, гораздо большего объема, чем у любого обитателя земли, распростертого поперек водопада, который преграждает доступ к полюсу! " Я предполагаю, - может быть, и

ошибочно, - что отважный бег "Наутилуса" длился пятнадцать или двадцать дней, и

word from him; and, fearing that, in a dreadful fit of madness, he might kill himself, watched him with constant devotion. One morning (what date it was I could not say) I had fallen into a heavy sleep towards the early hours, a sleep both painful and unhealthy, when I suddenly awoke. Ned Land was leaning over me, saying, in a low voice, "We are going to fly." I sat up.	неизвестно, сколько бы он продолжался, если бы не катастрофа, закончившая это путешествие. О капитане Немо не было ни слуху ни духу. О помощнике капитана - не больше. Ни один человек из экипажа не появлялся ни на одну секунду. Почти все время "Наутилус" держался под водой. Когда он поднимался на поверхность, чтобы обновить воздух, створы открывались и закрывались автоматически. Ни одной отметки на карте. Я не имел понятия, где мы находимся. Добавлю, что канадец, утратив силы и терпение, не появлялся тоже. Конселю не удавалось выжать из него ни одного слова, и он боялся, как бы канадец в припадке безумия или под влиянием невыносимой тоски по родине не покончил самоубийством. Он следил за ним, не оставляя его ни на одну минуту. Каждому понятно, что в таких условиях наше положение стало невыносимым. Однажды утром, но какого числа сказать трудно, в первые часы дня я заснул, но сном болезненным, тяжелым. Когда я пробудился, я увидал Неда, который нагнулся надо мной и шепотом сказал: - Бежим! Я вскочил.
"When shall we go?" I asked.	- Когда? - спросил я.
"To-night. All inspection on board the Nautilus seems to have ceased. All appear to be stupefied. You will be ready, sir?"	- В эту же ночь. Похоже на то, что "Наутилус" остался без присмотра.
"Yes; where are we?"	Можно сказать, что на судне все оцепенели. Вы будете готовы?
"In sight of land. I took the reckoning this morning in the fog-twenty miles to the east."	- Да. А где мы? - В виду земли; сегодня я ее заметил сквозь туман, на расстоянии двадцати миль к востоку.
"What country is it?"	- Что это за земля?
"I do not know; but, whatever it is, we will take refuge there."	- Не знаю, но, какая б ни была, мы там найдем пристанище.
"Yes, Ned, yes. We will fly to-night, even if the sea should swallow us up."	- Да, Нед! Да, этой ночью мы бежим, хотя бы нам грозило утонуть в море.
"The sea is bad, the wind violent, but twenty miles in that light boat of the Nautilus does not frighten me. Unknown to the crew, I have been able to procure food and some bottles of water."	- Море бурное, ветер крепкий; но сделать двадцать миль на легкой посудинке с "Наутилуса" меня нисколько не пугает. Я сумею незаметно перенести в шлюпку немного еды и несколько бутылок с водой.
"I will follow you."	- Я буду с вами, Нед.
"But," continued the Canadian, "if I am surprised, I will defend myself; I will force them to kill me."	- А если меня застанут, - добавил Нед, - я буду защищаться, пока меня не убьют.
"We will die together, friend Ned."	- Мы умрем вместе, Нед.

I had made up my mind to all. The Canadian left me. I reached the platform, on which I could with difficulty support myself against the shock of the waves. The sky was threatening; but, as land was in those thick brown shadows, we must fly. I returned to the saloon, fearing and yet hoping to see Captain Nemo, wishing and yet not wishing to see him. What could I have said to him? Could I hide the involuntary horror with which he inspired me? No. It was better that I should not meet him face to face; better to forget him. And yet-- How long seemed that day, the last that I should pass in the Nautilus. I remained alone. Ned Land and Conseil avoided speaking, for fear of betraying themselves. At six I dined, but I was not hungry; I forced myself to eat in spite of my disgust, that I might not weaken myself. At half-past six Ned Land came to my room, saying, "We shall not see each other again before our departure. At ten the moon will not be risen. We will profit by the darkness. Come to the boat; Conseil and I will wait for you."	Я решился на все. Канадец ушел. Я вышел на палубу, где с трудом мог удержаться на ногах, -так сильно били волны. Небо не предвещало ничего хорошего, но, раз в этом густом тумане была видна земля, надо бежать. Мы не могли терять ни дня, ни часа. Я вернулся в салон, опасаясь и вместе с тем стремясь встретить капитана Немо, желая и не желая его видеть. Что я ему скажу? Смогу ли скрыть невольный ужас, какой внушал он мне? Нет! Лучше не встречаться лицом к лицу! Лучше забыть его! А все-таки!.. Как долго тянулся этот день, последний день, который я должен провести на "Наутилусе"! Я оставался один. Нед Ленд и Консель избегали говорить со мной, чтобы не выдавать себя. В шесть часов я сел обедать, хотя мне не хотелось есть. Но, несмотря на отвращение, я принуждал себя, чтобы не ослабеть. В половине седьмого Нед вошел ко мне в каюту. Он сказал: - До нашего отплытия мы не увидимся. В десять часов луны еще не будет. Мы воспользуемся темнотой. Приходите в лодку. Консель и я будем вас ждать.
The Canadian went out without giving me time to answer. Wishing to verify the course of the Nautilus, I went to the saloon. We were running N.N.E. at frightful speed, and more than fifty yards deep. I cast a last look on these wonders of nature, on the riches of art heaped up in this museum, upon the unrivalled collection destined to perish at the bottom of the sea, with him who had formed it. I wished to fix an indelible impression of it in my mind. I remained an hour thus, bathed in the light of that luminous ceiling, and passing in review those treasures shining under their glasses. Then I returned to my room.	Канадец сейчас же вышел, не дав мне времени ответить. Я захотел проверить курс "Наутилуса" и сошел в салон. Мы шли на северо-северо-восток с пугающею скоростью на глубине пятидесяти метров. В последний раз я поглядел на чудеса природы, на великолепные произведения искусства, теснившиеся в этом музее, на эти бесподобные коллекции, обреченные когда-нибудь погибнуть на дне моря вместе с тем, кто их собрал. Мне хотелось запечатлеть их навсегда в моей памяти. Так я провел здесь целый час; залитый струями света, падающего с потолка, я все ходил и любовался сокровищами, сиявшими в своих витринах.
I dressed myself in strong sea clothing. I collected my notes, placing them carefully about me. My heart beat loudly. I could not check its pulsations. Certainly my trouble and agitation would have betrayed me to Captain Nemo's eyes. What was he doing at this moment? I listened at the door of his room. I heard steps. Captain Nemo was there. He had not gone to rest. At every moment I expected to see him appear, and ask me why I wished to fly. I was constantly on the alert. My imagination magnified everything. The impression became at last so poignant that I asked myself if it would not be better to go to the Captain's room, see him face to face, and brave him with look and gesture.	Затем я вернулся к себе в каюту. Там я надел непромокаемый морской костюм. Собрал свои записки и спрятал их на себе. Сильно билось сердце. Я не мог умерить его стук. Мое смущение, мое волнение не ускользнули бы, конечно, от капитана Немо. Что делал он в эту минуту? Я подошел к двери его каюты. Там слышались шаги. Немо был у себя. Он не ложился спать. При каждом его движении мне все казалось, что он вот-вот появится передо мной и спросит: "Почему хотите вы бежать?" Я пугался малейшего звука. Воображение преувеличивало мои страхи. Это болезненное состояние настолько обострилось, что я не раз спросил себя: не лучше ли войти к капитану, стать перед ним и вызывающе взглянуть ему в лицо?

It was the inspiration of a madman; fortunately I resisted the desire, and stretched myself on my bed to quiet my bodily agitation. My nerves were somewhat calmer, but in my excited brain I saw over again all my existence on board the Nautilus; every incident, either happy or unfortunate, which had happened since my disappearance from the Abraham Lincoln-the submarine hunt, the Torres Straits, the savages of Papua, the running ashore, the coral cemetery, the passage of Suez, the Island of Santorin, the Cretan diver, Vigo Bay, Atlantis, the iceberg, the South Pole, the imprisonment in the ice, the fight among the poulps, the storm in the Gulf Stream, the Avenger, and the horrible scene of the vessel sunk with all her crew. All these events passed before my eyes like scenes in a drama. Then Captain Nemo seemed to grow enormously, his features to assume superhuman proportions. He was no longer my equal, but a man of the waters, the genie of the sea.	Сумасшедшая мысль! К счастью, я удержался и, возвратясь к себе, лег на койку, чтобы ослабить физическое возбуждение. Нервы успокоились, но мой разгоряченный мозг работал, - в нем быстро проносились воспоминания о жизни на борту "Наутилуса"; перед моим духовным взором промелькнуло все, что случилось после Моего исчезновения с "Авраама Линкольна", все происшествия, плохие и хорошие; я снова увидал: подводные охоты, пролив Торреса, берега Папуасии, мель, коралловую гробницу, Суэцкий канал, Санторинский остров, критского ловца, бухту Виго, Атлантиду, ледяной затор, Южный полюс, ледяную тюрьму, бой со спрутами, бурю в Гольфстриме, "Мстителя" и ужасное зрелище корабля, потопленного вместе с экипажем! Все эти события развертывались перед глазами, как движущаяся декорация на театральном заднем плане. И в этом своеобразном окружении фигура капитана возрастала непомерно. Его личность выделялась и получала сверхчеловеческие соотношения. Он становился не подобием меня, а властелином вод, гением морей!
It was then half-past nine. I held my head between my hands to keep it from bursting. I closed my eyes; I would not think any longer. There was another half-hour to wait, another half-hour of a nightmare, which might drive me mad.	Настала половина десятого. Зажмурив глаза, я сдавливал голову руками, чтобы не дать ей лопнуть. Мне не хотелось думать. Еще полчаса ожидания!
At that moment I heard the distant strains of the organ, a sad harmony to an undefinable chant, the wail of a soul longing to break these earthly bonds. I listened with every sense, scarcely breathing; plunged, like Captain Nemo, in that musical ecstasy, which was drawing him in spirit to the end of life.	Полчаса такого кошмара, что можно сойти с ума! И в это время я услыхал смутные звуки аккордов на органе, печальную гармонию вроде заунывной песни, истинный плач души, готовой порвать земные связи. Я слушал всем существом своим, едва дыша и отдаваясь целиком тому же музыкальному восторгу, какой, бывало, увлекал и капитана Немо в нездешний мир.
Then a sudden thought terrified me. Captain Nemo had left his room. He was in the saloon, which I must cross to fly. There I should meet him for the last time. He would see me, perhaps speak to me. A gesture of his might destroy me, a single word chain me on board.	Но вдруг я ужаснулся одной мысли. Капитан Немо вышел из своей каюты. Он был в салоне, а мне, чтобы бежать, надо пройти через салон. И там я встречусь с ним в последний раз, он меня увидит, а может быть, заговорит! Он может уничтожить меня одним жестом, приковать к борту одним словом!
But ten was about to strike. The moment had come for me to leave my room, and join my companions. I must not hesitate, even if Captain Nemo himself should rise before me. I opened my door carefully; and even then, as it turned on its hinges, it seemed to me to make a dreadful noise. Perhaps it only existed in my own imagination.	Сейчас пробьет десять часов. Настало время выходить из каюты и присоединиться к моим друзьям. Не могло быть колебаний, хотя бы капитан Немо стоял передо мной. Я отворил дверь очень осторожно, и все-таки мне показалось, что она вращается на петлях с ужасным скрипом. Возможно, этот скрип был лишь игрой моего воображения!

I crept along the dark stairs of the Nautilus, stopping at each step to check the beating of my heart. I reached the door of the saloon, and opened it gently. It was plunged in profound darkness. The strains of the organ sounded faintly. Captain Nemo was there. He did not see me. In the full light I do not think he would have noticed me, so entirely was he absorbed in the ecstasy.	Я начал двигаться ползком по темным проходам "Наутилуса", все время останавливаясь, чтобы сдержать сердцебиение. Я добрался до угловой двери салона и тихонько приотворил ее. Полный мрак царил в салоне. Слабо звучали органные аккорды. Капитан Немо сидел у органа. Он не видал меня. Мне кажется, он не заметил бы меня даже при полном свете, настолько он весь ушел в свое восторженное состояние.
I crept along the carpet, avoiding the slightest sound which might betray my presence. I was at least five minutes reaching the door, at the opposite side, opening into the library. I was going to open it, when a sigh from Captain Nemo nailed me to the spot. I knew that he was rising. I could even see him, for the light from the library came through to the saloon. He came towards me silently, with his arms crossed, gliding like a spectre rather than walking. His breast was swelling with sobs; and I heard him murmur these words (the last which ever struck my ear):	Я пополз по мягкому ковру, стараясь ни на что не натыкаться, - малейший шум мог меня выдать. Понадобилось пять минут, чтобы добраться до главной двери, ведущей в библиотеку. Я уже собрался отворить ее, как вдруг глубокий вздох капитана Немо приковал меня на месте. Я понял, что он вставал. Мне даже удалось, хотя и смутно, разглядеть его, поскольку тонкий луч света из освещенной библиотеки проникал в салон. Капитан шел по направлению ко мне, молча, скрестив на груди руки, как-то скользя, а не шагая, точно призрак. Его стесненная грудь вздымалась от рыданий. И мне послышались его слова, последние, дошедшие до моего слуха:
"Almighty God! enough! enough!"	- Боже всемогущий! Довольно! Довольно!
Was it a confession of remorse which thus escaped from this man's conscience?	Что это? Голос совести, крик души этого человека?
In desperation, I rushed through the library, mounted the central staircase, and, following the upper flight, reached the boat. I crept through the opening, which had already admitted my two companions.	В полном смятении я проскочил библиотеку, взобрался по центральному трапу и по верхнему проходу добрался до лодки. Я проник в нее сквозь отверстие, уже впустившее туда моих товарищей.
"Let us go! let us go!" I exclaimed.	- Едем! Едем! - крикнул я.
"Directly!" replied the Canadian.	- Сейчас! - ответил канадец.
The orifice in the plates of the Nautilus was first closed, and fastened down by means of a false key, with which Ned Land had provided himself; the opening in the boat was also closed. The Canadian began to loosen the bolts which still held us to the submarine boat.	Сначала мы закрыли отверстие, проделанное в стальной обшивке "Наутилуса", и закрепили его гайками при помощи английского ключа, которым запасся Нед Ленд. Таким же образом закрыли и отверстие для лодки, а затем канадец стал отвинчивать гайки, еле соединявшие нас с "Наутилусом".
Suddenly a noise was heard. Voices were answering each other loudly. What was the matter? Had they discovered our flight? I felt Ned Land slipping a dagger into my hand.	Вдруг внутри послышался какой-то шум, чьи-то голоса быстро, коротко перекликались. Что там случилось? Неужели они заметили наш побег? Я почувствовал, как Нед Ленд дал мне в руки кинжал.
"Yes," I murmured, "we know how to die!"	- Да, - прошептал я, - мы сумеем умереть!
The Canadian had stopped in his work. But one word many times repeated, a dreadful word, revealed the cause of the agitation spreading on board the Nautilus. It was not we the crew were looking after!	Канадец приостановил свою работу. В это время до меня донеслось одно слово, повторенное раз двадцать, - слово страшное, и благодаря ему мне сразу стала ясной причина волнения, охватившего весь "Наутилус". Его экипажу было не до нас!

"The maelstrom! the maelstrom!" Could a more dreadful word in a more dreadful situation have sounded in our ears! We were then upon the dangerous coast of Norway. Was the Nautilus being drawn into this gulf at the moment our boat was going to leave its sides? We knew that at the tide the pent-up waters between the islands of Ferroe and Loffoden rush with irresistible violence, forming a whirlpool from which no vessel ever escapes. From every point of the horizon enormous waves were meeting, forming a gulf justly called the "Navel of the Ocean," whose power of attraction extends to a distance of twelve miles. There, not only vessels, but whales are sacrificed, as well as white bears from the northern regions.	- Мальстрим! Мальстрим! - крикнул я. Мальстрим! Могло ли в нашем и без того ужасном положении раздаться слово более ужасное, чем это? Значит, мы очутились в самых опасных водах Норвежского побережья. Неужели в эту пучину затянуло "Наутилус", и как раз в то время, когда наша лодка была уже готова отделиться от его железных стен? Давно известно, что здесь морские воды, зажатые в часы прилива между Лофотенами и островами Феро, превращаются в стремнину неодолимой силы. В ней образуется водоворот, из которого еще никогда ни один корабль не мог спастись. Со всех точек горизонта неслись чудовищные волны. Они-то и образуют эту бездну, справедливо названную "пуп Атлантического океана" -водоворот такой мощи, что втягивал в себя все плывущее на расстоянии пятнадцати километров. Его бездна засасывала не только корабли, но и китов и белых медведей полярных стран.
It is thither that the Nautilus, voluntarily or involuntarily, had been run by the Captain. It was describing a spiral, the circumference of which was lessening by degrees, and the boat, which was still fastened to its side, was carried along with giddy speed. I felt that sickly giddiness which arises from long-continued whirling round. We were in dread. Our horror was at its height, circulation had stopped, all nervous influence was annihilated, and we were covered with cold sweat, like a sweat of agony! And what noise around our frail bark! What roarings repeated by the echo miles away! What an uproar was that of the waters broken on the sharp rocks at the bottom, where the hardest bodies are crushed, and trees worn away, "with all the fur rubbed off," according to the Norwegian phrase!	В этой бездне и оказался "Наутилус", попав туда невольно, а может быть, и волей капитана Немо. "Наутилус" кружился по спирали, радиус которой становился все короче. Само собою разумеется, что и наша лодка, еле прикрепленная к "Наутилусу", носилась с головокружительною быстротой. Я это чувствовал, испытывая такое же болезненное состояние, какое наступает после долгого вращения на одном месте. Нас обуял предельный ужас, кровь застывала в жилах, нервная реакция исчезла, все тело покрылось холодным потом, как при агонии! А какой шум стоял вокруг утлой нашей лодки! Какой рев, разносимый эхом на много миль! Какой грохот волн, разбивающихся об острые вершины подводных скал - там, где дробятся самые твердые тела, где бревна перемалываются и превращаются в мочало!
What a situation to be in! We rocked frightfully. The Nautilus defended itself like a human being. Its steel muscles cracked. Sometimes it seemed to stand upright, and we with it!	Какое положение! Нас трепало во все стороны! "Наутилус" боролся, как человеческое существо. Стальные мускулы его трещали. Временами он вздымался кверху, а вместе с ним и мы!
"We must hold on," said Ned, "and look after the bolts. We may still be saved if we stick to the Nautilus."	- Надо держаться и завинтить гайки! - сказал Нед.- Пока мы прикреплены к "Наутилусу", мы можем еще спастись!..
He had not finished the words, when we heard a crashing noise, the bolts gave way, and the boat, torn from its groove, was hurled like a stone from a sling into the midst of the whirlpool.	Не успел он договорить, как раздался треск; гайки отлетели, лодку вырвало из углубления и швырнуло, как камень из пращи, в водоворот!
My head struck on a piece of iron, and with the violent shock I lost all consciousness.	Г олова моя ударилась о железный каркас лодки с такой силой, что я потерял сознание.
CHAPTER XXIII CONCLUSION	23. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Thus ends the voyage under the seas. What passed during that night-how the boat escaped from the eddies of the maelstrom-how Ned Land, Conseil, and myself ever came out of the gulf, I cannot tell. But when I returned to consciousness, I was lying in a fisherman's hut, on the Loffoden Isles. My two companions, safe and sound, were near me holding my hands. We embraced each other heartily.	Вот и конец моему путешествию. Что произошло той ночью, каким образом выскочила наша лодка из страшного водоворота, как Нед Ленд, я и Консель спаслись из этой бездны? Я не могу сказать. Но когда вернулось ко мне сознание, я уже лежал в хижине у рыбака с Лофотенских островов. Оба мои товарища - целы и невредимы -сидели около меня и пожимали мои руки. Мы горячо расцеловались.
At that moment we could not think of returning to France. The means of communication between the north of Norway and the south are rare. And I am therefore obliged to wait for the steamboat running monthly from Cape North. And, among the worthy people who have so kindly received us, I revise my record of these adventures once more. Not a fact has been omitted, not a detail exaggerated. It is a faithful narrative of this incredible expedition in an element inaccessible to man, but to which Progress will one day open a road.	В то время мы не могли и думать о возвращении во Францию. Пассажирское сообщение между северной Норвегией и южной бывает редко. Приходилось ждать парохода, совершающего раз в два месяца рейс к Северному мысу. И вот, оставшись жить у милых, приютивших нас людей, я пересматриваю рассказ о наших приключениях. Он точен - ни один факт не пропущен, ни одна частность не раздута. Это - достоверная повесть о невероятной экспедиции в недрах морской стихии, еще не доступных человеку; но прогресс культуры их превратит когда-нибудь в свободные пути, открытые для всех!
Shall I be believed? I do not know. And it matters little, after all. What I now affirm is, that I have a right to speak of these seas, under which, in less than ten months, I have crossed 20,000 leagues in that submarine tour of the world, which has revealed so many wonders.	Вопрос - поверят ли мне люди? В конце концов это неважно. Я твердо могу сказать одно, что теперь имею право говорить о тех морских глубинах, где, менее чем в десять месяцев, я проплыл двадцать тысяч лье и совершил кругосветное путешествие, которое открыло мне такое множество чудес - в Индийском и Тихом океане, в Красном и Средиземном море, в Атлантике и в южных и в северных морях!
But what has become of the Nautilus? Did it resist the pressure of the maelstrom? Does Captain Nemo still live? And does he still follow under the ocean those frightful retaliations? Or, did he stop after the last hecatomb? Will the waves one day carry to him this manuscript containing the history of his life? Shall I ever know the name of this man? Will the missing vessel tell us by its nationality that of Captain Nemo?	Однако что же сталось с "Наутилусом"? Устоял ли он против могучих объятий Мальстрима? Жив ли капитан Немо? Продолжает ли он плавать в глубинах океана и вершить свои ужасные возмездия, или же его путь пресекся на последней гекатомбе? Донесут ли волны когда-нибудь до нас ту рукопись, где описана история его жизни? Узнаю ли я, наконец, его настоящее имя? Не выдаст ли исчезнувший корабль своей национальностью национальность самого капитана Немо?

I hope so. And I also hope that his powerful vessel has conquered the sea at its most terrible gulf, and that the Nautilus has survived where so many other vessels have been lost! If it be so-if Captain Nemo still inhabits the ocean, his adopted country, may hatred be appeased in that savage heart! May the contemplation of so many wonders extinguish for ever the spirit of vengeance! May the judge disappear, and the philosopher continue the peaceful exploration of the sea! If his destiny be strange, it is also sublime. Have I not understood it myself? Have I not lived ten months of this unnatural life? And to the question asked by Ecclesiastes three thousand years ago, "That which is far off and exceeding deep, who can find it out?" two men alone of all now living have the right to give an answer—

Надеюсь. Надеюсь и на то, что его могучее сооружение победило море даже в самой страшной его бездне и "Наутилус" уцелел там, где погибало столько кораблей. Если это так и если капитан Немо все еще живет в просторе океана, как в своем избранном отечестве, пусть ненависть утихнет в этом ожесточенном сердце! Пусть созерцание такого множества чудес природы затушит огонь мести! Пусть в нем грозный судья уступит место мирному ученому, который будет продолжать свои исследования морских глубин. Если судьба его причудлива, то и возвышенна. А разве я его не понял? Разве не жил я десять месяцев его сверхъестественною жизнью? Уже шесть тысяч лет тому назад Экклезиаст задал такой вопрос: "Кто мог когда-либо измерить глубины бездны?" Но дать ему ответ из всех людей имеют право только двое: капитан Немо и я. 1870 г.