Помоги проекту - поделись книгой:
Иллюстрация к рассказу Макса Олина
– В учебных модулях все упаковки с лекарствами стандартные, видишь? По сто колёс в каждой. А тут не хватает! Я так и знала, что никакой ты не псих!
– Я не понимаю, – жалобно промямлил Игорёк.
– Либо в модуле кто-то страдает бессонницей, либо…
– Либо…
– Да блин, либо тебе снотворное подсыпает! Ты после него спишь, а в это время кто-то тебя подставляет!
– Нифига себе… Ну ты башка, Пуська!
Пуся собралась было скромно и гордо ответить «да, я такая», но вместо этого сказала:
– Вообще-то это бабки моей идея… снотворное в санитарке проверить…
– Ну, всё равно, – пожал плечами Игорёк, не отводя восхищённого взгляда от Пуси. – И что теперь?
– Теперь ничего, на прак идти пора. У меня ж выход в космос сегодня – образцы обшивки буду соскабливать. А после обеда бабке позвоним и вместе подумаем.
Бывают мгновения, которые хочется помнить годами, но бывает и то, о чём лишь бы забыть немедля, как о кошмарном сне. Пуся хотела бы, если б такое в принципе было возможно, отформатировать небольшой участок своего мозга, чтобы выкинуть из него тот момент, когда она едва не улетела в безвоздушное пространство. Да-да, у Пуси были все шансы не пообедать после прака и не обсудить с бабкой заговор против Игорька после обеда.
Страховка, которой крепят работающего снаружи модуля человека, оказалась перерезанной. Не до конца, но ровно настолько, чтобы лопнуть в момент натяжения, когда Пуся неспешно отдрейфовала на максимальное расстояние от шлюза.
Ощущение невероятной свободы (которая суть одиночество и непривязанность во всех смыслах этого слова), ужас смерти, животную реакцию тела, мгновенно вытянувшегося в сторону уплывающего модуля, и пальцев, из последних сил вцепившихся в выступ у иллюминатора – всё это Пуся хотела бы забыть и как можно скорее. И именно об этом она подумала в первую очередь, когда Хэ-эМ, дежуривший у шлюза, с неслышными в вакууме матюками втащил её внутрь. Его-то страховка была в полном порядке и выдержала даже двоих.
– Дело хуже, чем мне представлялось, – резюмировала бабка, хмуро выслушав послеобеденный рассказ Пуси.
– Это я, я чуть её не убил! – Игорёк стукнул Дриса, который стоял у его ног, кулаком. Дрис отъехал в сторону, вздыхая и постанывая непристойным голосом Йакуш.
– Не ты, а кто-то, – поправила Пуся. – Кто снотворным тебя кормил. Знать бы, кто, я б его… я б ему!
Бабка заявила:
– Вот нам и предстоит выяснить, кто. Найти сумасшедшего, и как можно скорее, не дожидаясь его следующего шага. Полицию хорошо бы подключить… но пока они до вас доберутся… придётся самим.
– Может, я должен рассказать всё Бергману? Пусть меня отправят на Землю, да хоть на Фобос… тогда остальным будет неопасно тут оставаться.
Пуся одарила Игорька нежным взглядом. Такой самоотверженный!
– Подожди, милое дитя, горячку пороть. Давайте для начала очертим круг подозреваемых.
– Давайте! – Пуся с Игорьком одновременно наклонились к экрану, едва не стукнувшись лбами.
– Итак, кому выгодно? Кто хочет, чтобы Игорь, скажем так, сошёл с дистанции, чтобы его научная карьера оборвалась в самом начале?
– Хэ-эМ! – воскликнула Пуся.
– Айза! – брякнул Игорёк и немедленно покраснел.
– Почему? – спросила бабка непонятно кого. Наверное, сразу обоих.
– Да Бергман терпеть Игоря не может, это же очевидно! – с досадой бросила Пуся. – А вот про Айзу, пожалуйста, поподробнее!
– Ну… – Игорь отвёл глаза, – там такое дело… Я не то, чтобы ухаживал за ней или что – просто в киношку ходили пару раз. Знаешь, на эти эн-мерные сеансы. Ты была когда-нибудь?
– Неа, – Пуся старательно разглядывала потолок.
– Да фигня, ничего стоящего. Типа обычного пять-дэ. Пуська, но это давно было! Год назад примерно… Я потом, в общем, сказал ей – ну, давай останемся с тобой типа друзьями…
Пуся оборвала неловкую речь Игорька:
– Короче, уАйзы, получается, есть этот самый…
– Мотив, – неожиданно и страстно выдохнул Дрис.
– Заглохни, чучело, – пробормотал Игорь и отключил Дрису вербальную связь.
– Ага, мотив. Ревность и все дела. И у Бергмана мотив. Я думаю, он завидует, что это ты придумал саморазвивающийся искусственный мозг. Тоже как бы ревнует, вот.
– Ну да, было б чему завидовать. Дрис же тупой, как не знаю даже что. С ним бы диплом защитить, и уже спасибо.
Бабка хмыкнула и сказала:
– Два подозреваемых – уже неплохо, но, дети мои, попробуйте мыслить шире.
– Это как это? – спросила Пуся.
– Например, могла ли это всё подстроить ты, дитя моё?
– Я?! Ба, да ты чо, того?
– Деточка, мы же просто ищем варианты…
– Да нафига мне вытворять такое надо было, а? У меня этого самого, мотива нет!
– Как сказать. Допустим, ты создаёшь Игорю сложности, чтобы помочь из них выпутаться. У тебя появляется повод заботиться о нём, успокаивать… В ответ у Игоря растёт чувство благодарности… И вообще странно, что, обнаружив надпись на кухне, ты отправилась поговорить именно к Игорю, а не к кому-нибудь ещё… – бабка, похоже, увлеклась теоретическим построением.
– Да я случайно, так просто совпало!
Раскрасневшаяся, едва не рыдающая Пуся посмотрела на Игорька. Побледневший Игорёк посмотрел на Пусю. А бабка, как ни в чём не бывало, сказала:
– Больше всего меня смущают таблетки… Они ведь у вас в санитарке унифицированные, верно? Одинаковые пузырьки… и все таблетки одной формы, цвета и размера. Почему тогда снотворного не хватает?
Игорёк, устав, видимо, разбираться в бабкиных маловнятных шарадах, махнул рукой и вышел из комнаты.
– Н-да, загадка. Подумай над этим, дитя моё, и я подумаю. Через час выходите на связь и… знаешь что, Бергман тоже пусть будет. И Айзу пригласите! И, Пуся, пока будешь думать – поищи шапочку!
Пуся выключила видеофон и заплакала. Уж очень обидной оказалась бабкина широта мысли. Тем более обидной, что она была недалека от истины: утешать Игорька Пусе нравилось.
И вот прошёл час, и даже чуть больше. В Пусином отсеке стоял гул. Бабка только что изложила события двух последних дней Бергману и Айзе, и Бергман, как обычно, стал грубо ругаться, а Айза, как водится, ему поддакивала.
Пуся, на радость бабке, сидела в углешёлковой шапочке. Наплакавшись вволю и бестолково поразмыслив о колёсах (вывод из загадки про снотворное напрашивался, по мнению Пуси, странный), она решила прибрать, наконец, у себя в комнате, закрепить всё, что валялось, и вымести всё, что попадало после очередной учебной невесомости. Шапочку Пуся обнаружила во время уборки в пакете с носками. Хорошо, что с чистыми!
– Итак, ваши версии, дети мои, – бесцеремонно занизив значимость Бергмана, прервала неорганизованное обсуждение бабка. Все замолчали и замерли, даже Дрис перестал бестолково кружить по комнате. В воздухе, как нечто живое, повисла неловкость.
– Игорь? – позвала бабка.
– Ну… типа ничего нового. Я вроде как думаю, что это Айза и всё такое…
– Чо?! Нафиг ты мне сдался, ага! Мечтать не вредно! Да у меня на Фобосе жених!
– Айза, не кричи, скажи лучше, кто, по-твоему, виноват.
– Сергеев и виноват! Сам всё подстроил! Типа – пожалейте меня, меня все хотят извести!
– Дура!
– Псих!
– Тишина! – неожиданно заорал Бергман. Немножко поругался для приличия в наступившей-таки тишине и сказал, кивнув на Пусю:
– Я лично думаю, это она. Типа шибко умная.
Бабка сладко улыбнулась.
– Пуся, а ты что скажешь?
Пуся лежала на полу, подперев рукой голову в нелепой шапочке.
– Я, ба, думала про снотворные колёса… Думала-думала, и вот что мне придумалось. Понимаете, мы ведь все здесь ходим в санитарку за витаминами. Каждый день. И жрём их, кому сколько надо. Как нам медики после комиссий рекомендовали, да? Кому пять штук, кому две… Эти витамины просто бесконтрольно у нас расходуются. А снотворное не расходуется совсем. Ну, и короче, если бы кто-нибудь из нас взял снотворное, чтобы подсыпать другому, он бы что по логике сделал? Добавил бы в банку со снотворным витаминов. Чтобы типа в банке со снотворным опять стало сто колёс. Они ж одинаковые внешне, колёса-то. И никто бы и не понял, что кто-то брал…
– Тварь я дрожащая или право имею! – вдруг неэротично завизжал Дрис и, разогнавшись, помчался прямо на Пусю. Раздался глухой удар, и, как говаривали оставленные за бортом жизни литераторы древности, свет померк в глазах героини.
Пуся очнулась уже на кровати: чьи-то руки осторожно ощупывали её голову.
– Вроде цела, – произнёс некто голосом Бергмана.
– Ох, от души отлегло… слава мифрилу, то есть углешёлку, – это, разумеется, была бабка. – Наипрочнейший материал, сверхзащитный! Мне ногу спас, Пусеньку вот уберёг… Я давно твержу, что одежду только из углешёлка надо шить.
Пуся осторожно повернулась на равномерный звук ударов по железу. Это Игорёк пинал по комнате отключённого безвольного Дриса.
Убедившись, что про углешёлк все всё услышали, а Пуся после сильнейшего удара в голову получила лишь маленькую шишку, бабка переключилась на разбор полётов.
– Откровенно говоря, я поначалу и впрямь на Пусеньку, бедняжку, грешила. Прости, дитя моё, но любовь порой творит с людьми странное. Заставляет совершать не обязательно хорошие поступки. Но после того, как стало ясно, что снотворного в пузырьке не хватает, я поняла, что ошиблась. Даже влюблённый человек сообразил бы досыпать недостающие таблетки. И потом, ты не стала бы рисковать, перерезая себе самой страховку: результат мог выйти непредсказуемым.
Так вот, из-за таблеток получалось, что действовал кто-то, кто не знал о витаминах. Причём кто-то с не совсем человеческой логикой. Кроме того, среди людей в принципе не могло оказаться субъекта с девиантными наклонностями: космические медкомиссии – это не шуточки. И потом, я вспомнила все ваши издевательства, начиная с безобразного имени, по отношению к бедному роботу… вот и глубокоуважаемый Бергман, насколько я знаю, всегда делал на этот счёт замечания. Но кто бы мог подумать, что результатом нейронного взаимодействия становится не столько разум, подобный человеческому, сколько чувства! Которые раз за разом ранили жестокие люди! Неудивительно, что бедняжка озверел. Интересно лишь одно: откуда несчастное создание так уместно откопало цитату из Достоевского?
– Я в него ваши библиотеки заливал, – признался Игорёк. Он уже давно утомился бить Дриса, сел рядом с Пусей и обнимал её за плечи. – Их всё равно никто нифига не читает.
– И вот что получилось, ба! Может, Дрис не из-за нас озверел, а из-за твоих книжек. Я ж говорила, что чтение – бесполезное типа занятие. А оказывается, даже вредное. Недаром уже сто лет никто никакой выдуманной фигни не пишет… хотя насчёт углешёлка ты была, по ходу дела, права… – Пуся пощупала голову.
– Ох, я старая идиотка! – воскликнула бабка, всплеснув руками. – Да и вы хороши. Вы б сказали, что вам для работы литература нужна – я бы фантастику прислала. Три закона робототехники Азимова… да мало ли… а я ж всё классику больше, всё стихи… Ты, Игорёк, когда будешь бедняжку программировать по новой, обязательно запиши ему подборочку, я тебе вышлю в ближайшее время, договорились?
Вдруг загорелся красный индикатор, и через десять секунд в воздухе забултыхались Бергман, Айза, Игорёк, Пуся и индифферентный Дрис. А прочее осталось на своих местах, потому как, на радость ректору, было зафиксировано или спрятано. Согласно инструкции, вот.
Контраст
Майк Гелприн
Майк Гелприн
8 мая 1961 г.
Майор Самохин затянулся по последнему разу, протянул остаток беломорины.
– Кури, – сказал он. – Ах, да, ты же не куришь. Так что, Цукерторт, сделаешь?
Арон Григорьевич, подслеповато щурясь, принялся вновь рассматривать фотографии. Девочка была хороша. Чудо как хороша была девочка.
Идеальной формы лицо, глаза огромные, чёрные, улыбка такая, что… Чтоб он так жил, какая улыбка. И льняная коса, длиннющая, до земли. Снегурочка, чистая Снегурочка, кто бы мог подумать, что дочка этого шмака.
– Поста’гаюсь, – сказал Арон Григорьевич. – Сколько у меня в’гемени?
– Да в том-то и дело, что в обрез, – Самохин досадливо крякнул. – Упустил я совсем, понимаешь. Завтра у Леночки день рождения. И приезжает аккурат завтра, из Москвы. Отпросилась у себя в верситете, чтобы, значит, с отцом встретить. За ночь надо, Цукерторт. Сдюжишь? Я прожектора прикажу подтащить. Сдюжишь, а?
– Хо’гошо, – Арон Григорьевич поднялся. – ’Газ’гешите идти, г’гажданин начальник лаге’гя?
– Вот это шмара, – восхищённо сказал Кальмар. Фотография целиком помещалась у него в ладони. – Козырная маруха, гадом буду. Эй, Клоп, ходи сюда. Скажешь уркам, пускай чифиря варят, понял? Тортик ночью ишачить будет, кум, сука, подписал.
Был Кальмар в законе. Угрюм, коренаст, поперёк себя шире да растатуирован от щиколоток до подбородка. Лагерников держал крепко. Поговаривали, что сам кум с ним за руку здоровался, когда не на людях. Цукерторта взял Кальмар под свою мазу. После того взял, как слепил Арон Григорьевич его покойную мать. По ветхому, выцветшему и потрескавшемуся фотоснимку слепил, за двое суток на тридцатиградусном морозе. Кальмар стоял тогда перед матерью с непокрытой головой, с распахнутым навстречу февральской стуже воротом рубахи. Медный крестик на верёвке вмёрз в вытатуированный на груди церковный купол. Молча стоял, потом сказал:
– Как живая. Спасибо, Тортик, век буду помнить, – и, ссутулившись, пошёл в барак. Встал на пороге и бухнул глухо: – Кто жидка тронет – порву.
К утру Арон Григорьевич едва стоял на ногах. Длинные, сильные пальцы, пальцы скульптора, единственное сильное, что в нём было, не гнулись. Боль раздирала застуженное горло, чифирь, что носили из барака зэки, уже не согревал тщедушное, костлявое тело.
Поделиться книгой: