Помоги проекту - поделись книгой:
– С наступающим! – Смерть смущённо протянула старичку две гвоздики.
– Ох! – вырвалось у волшебника.
Даже интеллигентным людям не всегда удаётся скрыть замешательство при встрече с неожиданным. Но они, по крайней мере, стараются загладить неловкость. Скоро Смерть удобно устроилась в глубоком кресле у камина и с удовольствием слушала рассказ гостеприимного хозяина о временах его молодости (а о чём ещё вспоминать старикам?), о любви и страсти (а что сильнее может волновать женщин?), и – как ни удивительно – о красоте. Старый чародей оказался эстетом.
– Красота – это доступное всем волшебство, – заявил он. – Красота бывает грозной – посмотрите хотя бы на водопад; красота бывает нежной – возьмите пушистого ещё не блохастого котёнка. Красота всегда функциональна…Да-да, моя милая леди, по внешнему виду встречают, и по нему же часто провожают, вопреки известной поговорке. Уродливому врачу труднее лечить больных, да и пациенты идут к нему неохотно. Или взять, например, вас…
Волшебник выдержал эффектную паузу.
– …Вы прекрасны, сударыня!
Смерть с улыбкой поклонилась.
– Но прекрасны той грозной красотой, что обрамляет мощь водопада. И потому ваши пациенты не горят желанием доверить утлые челны своих судеб вашим бурным водам. А, наоборот, испытывают страх перед стихией, что вполне естественно. Скажите, много ли вы видели исключений?
– Ни одного, – подтвердила Смерть.
– Я так и думал. А представьте теперь, что вы сияли бы той нежной почти детской красотой, что не насторожит и самого отъявленного труса. Не теряя при этом ваших… хм-м… боевых возможностей, разумеется. Разве не легче вам было бы выполнять работу в этом случае?
– Боюсь, я отвыкла от макияжа, – холодновато ответила Смерть. – А тем более от молодости.
– Увы, сударыня, над временем не властен никто из нас, – сказал старый волшебник. – Но вот что касается внешности… Вы пришли ко мне в канун новогоднего праздника, и пришли с подарком. Разрешите и мне преподнести вам в ответ что-то полезное, небольшой сувенир… да хоть вот эту снежинку!
Он сделал почти неуловимое движение рукой, будто выхватывая что-то прямо из воздуха, и в его пальцах оказалась хрустальная шестиконечная звезда на тонкой английской булавке – сверкающая миниатюрная брошь.
– Примерьте, пожалуйста!
Смерть поднялась, мельком взглянув на часы: без десяти, старик хотел умереть ровно в полночь, время ещё есть. Взяла протянутую с поклоном снежинку, затруднилась на миг, куда приколоть, но решила не модничать и прикрепила к свисающему с плеча лоскуту. Оглянулась в поисках зеркала.
Широким жестом волшебник сотворил зеркальное полотно рядом с камином.
Она взглянула. Ого!
В зеркале отразилась очень юная девушка, скорее ребёнок, чем подросток, в голубой шубке, отороченной белым мехом, и в белых сапожках. Руки её были свободны, а длинные белокурые волосы заплетены в тугую косу почти до пола. Взгляд наивный и добрый. Смерть подняла руку с инструментом – девушка дотронулась до волос.
– Ого! – сказала Смерть вслух.
– Вам понравилось, леди? – спросил волшебник.
– Это ведь не навсегда?
– Навсегда… когда на вас брошь. Но летом шубка будет выглядеть неуместно.
– Спасибо! Мне очень пригодится.
– Посмотрим, сможете ли вы в таком виде разлить шампанское.
Иллюстрация к рассказу Макса Олина
Смерть усмехнулась (отражение в зеркале мило улыбнулось волшебнику) и взяла с сервировочного столика уже откупоренную бутылку. Всё было прекрасно спланировано, ей не пришлось сделать ни единого лишнего движения.
– За то, что нас ждёт впереди, за то, что пугает и завораживает, что подводит итог и освобождает, за тебя, моя девочка! – поднял фужер волшебник.
Зазвучала далёкая музыка, ярче вспыхнули свечи, затрещали фитили фейерверков и шутих, готовых взорваться с первым ударом старинных часов. Минутная стрелка дрогнула, сдвигаясь к последней цифре…
– А ведь подарок вы приготовили для себя, – шепнула Смерть волшебнику. – Но мне он тоже очень понравился.
И девочка в зеркале распустила косу.
Найти сумасшедшего
Ирина Маруценко
Ирина Маруценко
10 октября 1977 г.
Бабка у Пуси всегда была со странностями, а после укуса марсианского воблана окончательно «тогокнулась» – в смысле, стала совсем того. Однако внимательности прежней не утратила: правильно говорят, что космические разведчики бывшими не бывают. Даже если отходят от дел и селятся в сибирских заповедных лесах на Земле.
Для Пуси, впрочем, бабкин острый глаз явился неожиданностью. В космосе отчего-то любые милые и не очень особенности близких забываются на раз.
Вечерний сеанс связи с домом – с чащобной бабкой в Пусином случае – разворачивался по отработанному сценарию. Первым делом бабка отругала Пусю за ненадетую шапочку из углешёлка – её же, бабкин, подарок. В углешёлк после встречи с вобланом бабка верила крепко. Если б не портки из этого сверхнанонаучного волокна, которое бабка, фиг её разберёт почему, иногда называла мифрилом, ходить бы ей с эндопротезом. А так просто кровь, испорченную ядом гада, перелили полностью и отправили разведчицу с миром на пенсию.
По мнению бабки, любой космический модуль недостаточно защищён от радиации, и шапочка из углешёлка призвана была уберечь нежный Пусин мозг от всепроникающего излучения.
Вторым пунктом обязательной программы являлись книги. Бабка и до воблана была архаичной, как первый искусственный спутник Земли, а в глухих лесах пристрастилась даже и читать по старинке. Никакой ночной загрузки через слот в затылке! Только страницы, только хардкор – с этим маловнятным заголовком шли по альфа-связи к Пусе письма с подборками художественной, как её бабка называла, литературы.
Но Пуся оставалась тверда. Ишь чего придумала, читать ей. Да ещё не учебники, не статьи или мало-мальски полезные мануалы, а выдуманную чужим нездоровым сознанием ерунду…
Словом, попеняв Пусе за отсутствие мифриловой шапочки и за пренебрежение последней высланной подборкой художки, бабка вместо того, чтобы свернуть беседу в сторону прощанья, неожиданно подалась к экрану и спросила:
– Что у вас там происходит? Личико у тебя, дитя моё, слишком встревоженное – уж не эксперимент ли провалился?
И Пуся, в душе обрадовавшись, что можно хоть с кем-то поделиться, выпалила:
– Ба, у нас Игорёк по ходу дела с ума сошёл!
Помолчала и решительно прибавила:
– Только я лично в это нифига не верю.
И впрямь, поверить было сложновато. На дипломном космическом модуле оказывались лучшие из лучших студенты Высшего Космического. Здоровые лбы, получившие допуск на полёт не только благодаря собственной научной перспективности, но и крепкому здоровью – физическому и психическому.
В этом году лбов оказалось трое. Собственно, сама Пуся, похожая на рыжего земного хомяка (дипломная работа – «Влияние конвекторного типа завихрения тахионов жёлтых карликов на степень износа обшивки»), длинный и скорбный лицом приколист Игорёк («Использование принципов нейронного взаимодействия при разработке саморазвивающегося искусственного интеллекта») и аккуратистка Айза – потомок переселенцев на Фобос, на лицо страшная, как переселенцам и положено («Возможность противодействия квантовым струнам в кривом поле обратного притяжения»).
Командовал дипломниками легендарный ректор Высшего Космического, строгий и, по единому мнению всех студентов, крайне несправедливый Бергман, проходивший под кодовой кличкой Хэ-эМ, что означало… впрочем, ну его, это отвратительное молодёжное остроумие.
– Понимаешь, ба, сегодня было моё дежурство по кампусу. Завтрак-обед-ужин, как обычно. Я, естественно, приползла на кухню раньше всех, гляжу, а там по всей стене надпись: вы безумны. Вот такенные вот буквы повидлом из зрягоды, прикинь? Оно ж красное такое, как кровища… Я и подумала сначала, что кровь. Даже страшно немного стало… Ну, я притащила сразу Дриса…
– Пуся, следи за языком!
– Нет, ба, я языком эту надпись не лизала, ты чо… Говорю же, Дрис…
– Пуся! Вот оно, ваше нечитающее поколение. Да и предыдущее не лучше! Взять даже многоуважаемого Бергмана – говорит, как уголовник. Никакой культуры речи, вас же слушать неприятно. Коверкаете священный человеческий язык! Надо читать, Пуся, книги, хотя бы понемножку сначала, хотя бы по чуть-чуть…
– Ба, ну не отвлекайся, при чём тут это. Я же про Дэ-Рэ-И-Са, ты забыла? Дипломная-Работа-Игоря-Сергеева, робот же его, я ведь рассказывала! Помнишь, Игорь вечно с ним всякие приколы придумывает. Он ему сейчас женский голос выставил, м-да… умора! И вот Дрис проанализировал эту штуку, чем написано было, и определил, что повидлом. В общем, оставила его стену отмывать, а сама к Игорьку, потому что не к Бергману же идти… а рассказать хоть кому-то надо.
– Это ты зря, что не к Бергману.
– Нет, это хорошо, что я не к нему! – с жаром воскликнула Пуся. – Слушай, что дальше было: Игорёк спал у себя, а в руке у него знаешь, чего было?
– Пустой тюбик?
– Ба, да ну тебя, так неинтересно. Да, выжатый тюбик из-под зрягоды, прикинь! Я его, в смысле Игорька, а не тюбик, еле растолкала. Спрашиваю – чо за фигня у тебя тут, откуда? Ничего не помнит. Короче, получается, что он ночью встал, написал повидлом про безумие и опять лёг дрыхнуть… Игорёк теперь боится, что его признают негодным к полётам… или вообще отбракуют нафиг из науки… ой-ёй. Если б я тогда к Бергману пошла, за Игорьком бы уже космическая карета летела, точно. Наш Хэ-эМ всех вообще студентов ненавидит, только Айзу, может, поменьше. А Игорёк его знаешь, как бесит! Хэ-эМ даже к названию Дриса цеплялся, заставлял переименовать. Правда, без толку. Игорёк у нас упрямый. Не, Хэ-эМ – вот кто тут реально с головой не дружит, а с Игорьком просто какое-то недоразумение…
– Про Бергмана ты, Пусенька, зря, – вздохнула бабка. – Он стольких учеников в настоящие учёные вывел.
– Да он только из себя вывести может, – фыркнула Пуся.
– А насчёт Игоря… Спать, говоришь, он любит?
– Ба, да мы тут никто не любим спать, ты чего. Мы ж тренинги на шестом курсе не зря проходили: четыре часа забытья – и полная боевая готовность! Я вообще три с половиной часа сплю, потому что не успеваю нифига…
– Тогда, дитя моё, тебе имеет смысл заглянуть в санитарку. Посмотреть, есть ли там снотворное, и в каком оно количестве. Да, и шапочку, будь добра, отыщи!
Попрощавшись с бабкой, Пуся пошла к Игорьку. Тот как раз заканчивал возню с Дрисом: загружал в его обогащённый нейронным взаимодействием пластиковый мозг свежую информацию. Пуся села на пол и молча наблюдала за работающим другом.
Наконец, тот щёлкнул крышкой на условной голове Дриса.
– Ну, чучело, скажи что-нибудь умное, – печально попросил Игорёк своё обновлённое создание.
– Из какой области? Может быть, вы желаете побеседовать о гуманитарных науках? Или о науках естественных? Я могу… – Дрис, хотя и был условно-мужского полу, говорил голосом звезды тач-порно Нэнси Йакуш.
– Пофиг.
Дрис на мгновение запнулся и вдруг с придыханием сказал:
– Моя жена печёт блины различной формы и длины.
– Вали нафиг, – Игорёк дал Дрису лёгкого пинка, и тот выкатился за дверь, посверкивая колёсиками.
– Я в него уже всю художку твоей бабки залил, а он тупеет и тупеет день ото дня. Хотя кто это говорит тут про тупость? Это говорит псих. Я псих, да, Пуська?
Пуся уже было открыла рот для слов утешения, как вдруг лампочка под потолком засветилась красным.
– Ой-ёй! – в один голос закричали они с Игорьком. – Ничего ж не закреплено!
Это была одна из многочисленных засад Хэ-эМ: в любое время суток, кроме разве что отведённого на сон, неожиданно отключать в модуле гравитацию. Учебная невесомость. Якобы для предупреждения перед тем врубались сигнальные плафоны – но многое ли можно привести в порядок за десять секунд? Вот и сейчас из незавёрнутой бутылки вылетели шарики энергетического напитка, заплясали по каюте припрятанные (теперь уже не поймёшь где) крекеры, величественно взметнулось к потолку одеяло…
В каюту вплыл, как барракуда, Бергман, высказал всё, что о них думает, и влепил обоим по минус десять к мане.
Из троих дипломников только Айза постоянно всё пристёгивала, завинчивала и закрепляла – как раз на случай невесомости.
На следующее утро Игорёк опоздал к общеукрепляющей зарядке. Бергман, изрыгая проклятья, пригрозил ему высадкой и полным уничтожением маны. Айза наблюдала за развернувшейся сценой с нескрываемым злорадством, а Пуся наблюдала за Айзой. Если уж кто и подходил на роль сумасшедшего в их маленьком уютненьком модуле, так это переселенка. Чего это она обрадовалась, спрашивается? По большому счёту, все переселенцы не только на лицо ужасные, но и на голову нездоровые.
За завтраком Игорёк, морщась, шепнул Пусе:
– Блин, я точно псих. Знаешь, чего я сегодня у себя под подушкой обнаружил?
Пуся округлила глаза.
– Лазерный резак! Вообще не помню, чтобы я его брал. Да я им и пользоваться не умею – вот попроси меня его сейчас включить, а я фиг знает, как. Нафига он мне? И спать до сих пор хочется… Пуська, мне конец… башка ещё трещит…
Пуся спохватилась: вчера у неё совсем из головы вылетел бабкин совет насчёт снотворного.
– Пойдём в санитарку за колёсами от башки, – предложила она.
Врача в дипломном экипаже не было по причине повального здоровья участников. Вся модульная аптечка состояла из одинаковых пузырьков, подписанных по назначению: «болевой синдром», «витамины» или вот, пожалуйста – «бессонница». Именно содержимое последнего пузырька Пуся и вытряхнула прямо на стол.
– Два, четыре, шесть, восемь…
– Что ты делаешь? – спросил Игорёк.
– Не мешай… восемнадцать, двадцать…
Игорёк с кислой миной грыз таблетку от мигрени и наблюдал за торопливым счётом. Снотворное, подталкиваемое ловкими пальцами Пуси, с тихим щёлканьем падало обратно в упаковку.
– Девяносто, девяносто один… всё! – торжественно сказала Пуся, загоняя последнее колесо. – Девяти таблеток не хватает.
Она постучала пальцем по этикетке, на которой, помимо названия, было написано «100».
Поделиться книгой: