Помоги проекту - поделись книгой:
2. Уважение к законности.
3. Ненасилие.
«Гласность» в данной триаде означала полную открытость действий, «законность» - советское законодательство, «ненасилие» - отказ от всех форм вооружённого сопротивления.
Таким образом, под диссидентством сами участники этого движения подразумевали не только и не столько идейные течения, противопоставляемые ими официальному - идеология их могла быть какой угодно, вплоть до коммунистической - сколько
В этом смысле ВСХСОН, отвергавший в своих теории и практике все «три неоспоримых принципа», был полным антиподом диссидентского движения.
Напротив, системные патриоты с их легальностью и лояльностью в вопросах тактики тесно смыкались с диссидентами-правозащитниками, ибо чётко укладывались в «три неоспоримых принципа» диссидентства. Вот только правозащитников за их позицию бросали в тюрьмы и лагеря, а фрондирующие системные патриоты - в это время подкармливались из номенклатурных спецкормушек.
Помимо схожей тактики, была ещё одна черта объединявшая правозащитников с системными патриотами: и те, и другие так или иначе исходили из советско-коммунистической традиции, даже когда противостояли ей. Этим все они резко отличались от социал-христиан: ВСХСОН олицетворял собою абсолютное неприятие коммунистической традиции, объявив ей войну, не предполагающую ни компромиссов, ни перемирий, ни возможности совместного сосуществования.
«Социал-христиане, - писал Е.А. Вагин, - выступили - практически только
Со временем на страницах эмигрантской печати замелькали взаимные упрёки сторонников легального и нелегального путей сопротивления. А один из лидеров правозащитного движения, советский генерал и идейный коммунист П.Г. Григоренко дал книге своих мемуаров многозначительное и весьма красноречивое название: «В подполье можно встретить только крыс...» (острословы по поводу этого названия замечали, что генерал явно побывал не в том подполье: оппозиционную деятельность Григоренко начинал с основания подпольной организации марксистско-ленинского толка.)
Правозащитники осуждали подпольные методы борьбы, приравнивая подпольщиков чуть ли не к террористам. Правда, их отношение к этому вопросу становилось иным, если речь заходила не о Советском Союзе а, например, о подпольных организациях в Польше...104
В свою очередь критики диссидентства отмечали, что правозащитники стремятся лишь к «улучшению» советско-коммунистической системы, а не отвергают её, указывали, что требования диссидентов носят ограниченный, частный характер.
«Демократическое движение диссидентов, - заявлял во второй половине 1970-х годов Абдурахман Авторханов, - возникло на основе советской конституции и под лозунгом “Соблюдайте собственную конституцию!” Оно требовало, как требует и нынешнее движение за права человека, соблюдения советской конституции в целях укрепления того же самого “социалистического строя“. Оно само соблюдало не только основной закон, но и его оговорки, т.е. оно было политически лояльным и юридически вполне легальным движением»105.
А такие принципиальные противники диссидентской тактики, как писатель Юрий Ветохин, и вовсе считали её
Насколько противоречивыми и в то же время взаимосвязанными были отношения патриотов и западников, подпольщиков и диссидентов видно на примере известного общественного деятеля Владимира Николаевича Осипова. Бывший анархо-синдикалист, он познакомился с социал-христианами в мордовском концлагере, где пережил религиозное обращение и стал православным монархистом и русским националистом. В первой половине семидесятых В.Н. Осипов - один из людей, близких к ВСХСОН по своим идейным воззрениям. После освобождения он издаёт самиздатовские журналы «Вече» (1971-1974) и «Земля» (1974) - последний совместно с Вячеславом Родионовым - посвящённые проблемам возрождения православия и национального самосознания. Но в области тактики В.Н. Осипов придерживался диссидентских позиций, ратуя за создание «лояльной оппозиции».
Подчёркивая лояльность и открытость действий, Владимир Осипов демонстративно указывал на обложках журналов своё имя и адрес, избегал антисоветских высказываний. Более того - призывал читателей отказаться от конфронтации с властями и сосредоточить усилия на внутренних проблемах русской национальной жизни. Несмотря на это, в ноябре 1974 года он был вторично арестован КГБ и осуждён ещё на 8 лет строгого режима - за издание журналов с «реакционных славянофильских позиций»...
Пример В.Н. Осипова в очередной раз показал, что никакой демонстративный «легализм» оппозицию - ни патриотов, ни западников - отнюдь не легализовывал. КГБ безо всякого усилия, одного за другим, брал диссидентов «в оборот», «профилактировал» и, если это не давало результатов - распределял по психбольницам, тюрьмам, лагерям, ссылкам или выталкивал за рубеж.
Именно поэтому, осознавая невозможность легальной деятельности при тоталитарном режиме, социал-христианское движение с самого начала возникло и действовало в условиях подполья и конспирации. «Если бы у нас была возможность создать таковое движение легальным образом, - признавал И.В. Огурцов, - естественно отпала бы необходимость уходить в подполье. Такой возможности не было...»107
Здесь следует указать на одну черту, органически присущую лидеру социал-христиан. Несмотря на то что ВСХСОН впоследствии не раз подвергался критике и даже откровенным нападкам со стороны отдельных представителей диссидентских кругов, глава Социал-Христианского Союза нигде и никогда не позволял себе отвечать на эти выпады взаимной критикой. И.В. Огурцов высоко ценил все формы борьбы против коммунистической диктатуры и считал принципиально недопустимым подвергать нападкам тех людей и те организации, которые вели реальную борьбу против общего врага, даже если их взгляды отличались от социал-христианских. Он словно бы раз и навсегда принял для себя правило, когда-то провозглашённое одним из лидеров Белого движения и русской эмиграции генерал-лейтенантом Евгением Карловичем Миллером:
«Ни один эмигрант не имеет права что бы то ни было делать или говорить, что могло бы послужить на пользу большевикам или во вред другому эмигранту, т.е. тому, кто так или иначе борется с большевиками, и ни один эмигрант не имеет права не сделать того, что в его возможностях и что может так или иначе нанести ущерб коммунизму.
С этой мыслью нужно утром вставать и вечером ложиться спать, с этой точки зрения нужно расценивать каждый свой шаг, каждое своё слово, принося в жертву главному и единственно важному всё личное, второстепенное, партийное.
Никогда не делать того, что может порадовать общего врага. Все усилия - против коммунизма...»
Конечно, живя в Советском Союзе, И.В. Огурцов не мог читать этих строк, написанных рыцарем-генералом в октябре 1935 года, но рыцарская позиция по отношению ко всем соратникам по борьбе была воспринята им интуитивно, вытекая из внутреннего благородства и истинно христианского миропонимания.
В отличие от принципиальных противников диссидентской тактики или от правозащитников, хуливших подпольные методы, глава ВСХСОН не противопоставлял разные формы сопротивления друг другу: «Трагизм положения в том, что мы не успели встретиться с полулегальными движениями, - не раз говорил Игорь Огурцов. - Если бы подполье существовало одновременно с полулегальным диссидентским движением, это была бы колоссальная сила, которую выкорчевать в тот период не удалось бы даже ЧК. Но этой стыковки не произошло...»108
* * *
Дело ВСХСОН повлияло не только на развитие общественно-политической мысли в кругах оппозиционной интеллигенции. Оно повлекло за собой некоторые последствия и для внутриполитического курса самого правящего режима.
После раскрытия социал-христианского подполья председатель КГБ Ю. Андропов утвердился во мнении о чрезвычайной потенциальной опасности, грозящей коммунистическому режиму со стороны возрождающегося русского национального движения. Борьбу с «русистами» (так на чекистском «новоязе» глава КГБ именовал членов ВСХСОН, а вслед за ними и вообще всех тех, кто в той или иной степени был склонен к проявлению чувства русского патриотизма) Андропов считал одним из важнейших направлений деятельности Госбезопасности. «Главная забота для нас - русский национализм: диссиденты потом - их мы возьмём за одну ночь», - поучал шеф КГБ своих коллег109.
Так расставили свои приоритеты в споре между патриотами и западниками сами коммунистические руководители. Русское национальное движение представлялось им гораздо более серьёзной опасностью, чем прозападническое движение диссидентов.
Одним из последствий андроповской русофобии и прямым следствием «дела ВСХСОН» стало создание в июле 1967 года Пятого Управления КГБ - пресловутой «пятки».
На новое Управление госбезопасности была возложена задача борьбы с «идеологической диверсией», то есть с идейными противниками режима внутри страны. Именно «пятка» стала тайно следить за политическими взглядами советских граждан, в особенности творческой и технической интеллигенции, преподавателей и студентов ВУЗов, журналистов, спортсменов, священнослужителей, верующих... Пятое Управление «курировало» деятельность диссидентов, националистов, эмигрантских антисоветских организаций, Московской Патриархии, сектантов и, конечно же, ненавистных для КГБ «русистов», а впоследствии - «неформалов» и даже рокеров и панков, организуя агентурное проникновение во все эти круги и структуры110.
В связи с резко увеличенными после разгрома ВСХСОН масштабами внутриполитического шпионажа по приказу Андропова была воссоздана сеть агентуры КГБ - так называемых «секретных сотрудников» (сексотов), а попросту тайных доносчиков, «стукачей».
Считается, что старая, созданная ещё при Сталине, агентурная сеть, сверх всякой меры замаравшая себя в годы массовых репрессий, была упразднена при Хрущёве - во время очередной реорганизации чекистского ведомства111. Слишком уж много грязи, слёз и крови оказалось на счету тайных информаторов ВЧК-КГБ. Но, как видно, без практики тотального доносительства на ближнего коммунистическая система обходиться не могла.
Только в 1967 году гэбисты завербовали 24 952 новых агентов во всех слоях общества, что составило 15 процентов*21 всей их тогдашней агентуры112. Весьма показательное «достижение» в год пятидесятилетнего юбилея советской власти. А уже в следующем 1968 году агентурный аппарат вырос до 260 тысяч негласных сотрудников...113 И эта цифра из года в год продолжала увеличиваться...
Уроки ВСХСОН усваивали не только органы госбезопасности, но и партийное руководство: уже в августе 1967 года ЦК КПСС принял постановление «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве», в котором среди прочего потребовал усилить уровень идеологической работы в вузах114. Это было очевидным следствием дела ВСХСОН, зародившегося в среде студентов Ленинградского университета - одного из ведущих высших учебных заведений страны - и включавшего в орбиту своей деятельности не только студенчество и молодых выпускников, но и преподавателей нескольких вузов. Посыпались постановления, направленные на повышение коммунистического воспитания молодёжи... «Синдром ВСХСОН» на долгие годы породил у коммунистической власти параноидальный страх возрождения русского национального движения...
Глава IX
В ТЮРЬМАХ И ЛАГЕРЯХ: «ЗА ЧЕСТЬ РОССИИ!»
Для членов ВСХСОН тюрьмы и лагеря стали новым и, без сомнения, самым трудным этапом борьбы.
Казалось бы, весной 1968 года КГБ мог праздновать победу: органам удалось «обезвредить» крупнейшую в то время подпольную организацию в Советском Союзе. Однако точку в истории ВСХСОН ставить было рано... Это хорошо понимали и чекисты, и идейные руководители социал-христиан. Ведь даже брошенный в тюрьмы и концлагеря, но оставаясь при этом духовно не сломленным, Союз Освобождения Народа продолжал служить символом русского национального сопротивления. А это означало, что борьба не окончена...
Официально считалось, что в СССР политических заключённых нет. Формально при Брежневе уже не существовало и концентрационных лагерей: вскоре после XX съезда партии все они стали носить более благозвучное название - «исправительно-трудовые колонии». Но на деле политические тюрьмы и концлагеря, а также широко введённые в практику КГБ психиатрические больницы специального (тюремного) и обычного типов продолжали служить основой карательной политики.
Само слово «политзаключённый» в 1960-х - 1980-х годах оказалось под запретом. Советское законодательство рассматривало всех активных противников режима в качестве
К настоящим уголовным преступникам (или «бытовикам», как их ещё называли в заключении) коммунисты всегда относились терпимее, чем к политическим противникам. Даже условия содержания в заключении для уголовников были созданы более мягкие, чем для «антисоветчиков». Так, например, людей, осуждённых по 70-й или 72-й статьям Уголовного Кодекса РСФСР за антисоветскую пропаганду и тому подобные «преступления» не отправляли в лагеря с общим или даже усиленным режимом - эти лагеря были привилегией «бытовиков». К «антисоветчикам» же применялись более жёсткие режимы - строгий и особый*22. А для самых «неисправимых» из них - тюремный, отличавшийся нечеловеческими условиями содержания и применением особо изощрённых издевательств.
В период правления Л.И. Брежнева и его преемников в СССР не раз проводились амнистии, приуроченные к знаковым политическим событиям и юбилейным датам. Характерно, что под эти амнистии подпадали только лица, совершившие уголовные преступления. Но узников совести не амнистировали ни разу115. Советский режим инакомыслия не прощал.
Коммунистическая пенитенциарная система не ограничивалась карательными функциями. Партия возлагала на неё и задачу «перевоспитания». Нет, каратели не рассчитывали на то, что с помощью физических и моральных истязаний, изнуряющей работы в промзонах им удастся убедить противников режима в преимуществах советского строя. Довести человека до отчаяния, надломить его волю, физически и духовно растоптать, чтобы лишить сил и моральной потенции к сопротивлению - вот к чему по сути сводилась задача такого «перевоспитания».
Для достижения этой цели в распоряжении карательных органов партии имелся широчайший палаческий арсенал: от системы всевозможных ограничений, накладываемых на «провинившихся» заключённых, - до штрафных изоляторов (ШИЗО) и бараков усиленного режима (БУР). А помимо этих традиционных методов воздействия на заключённых, с конца шестидесятых годов распространилась и практика принудительного «лечения» здоровых людей в психбольницах - этот метод стал особенно широко применяться по инициативе Председателя КГБ Ю.В. Андропова. В 1969 году глава КГБ предложил ЦК партии усовершенствовать использование психбольниц «для защиты интересов советского государства и общественного строя»116. И усовершенствовали.
Бывший член Политбюро ЦК КПСС, а впоследствии председатель Комиссии при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий А.Н. Яковлев, имевший доступ ко многим грязным тайнам коммунистической партии, засвидетельствовал: «В то время власти начали всё чаще прибегать к психиатрии как средству борьбы с инакомыслящими. Эта инициатива связана прежде всего с именем Юрия Андропова. В 60-е годы был (по настоянию КГБ) выдуман новый тип болезни, позволяющий объявить больным любого человека»117.
Понятие «закон» в СССР было весьма условным даже «на свободе», за стенами же тюрем и колючей проволокой концлагерей, где вместо законов заправляла Инструкция, люди попадали во власть полного произвола своих тюремщиков. Оказывать сопротивление, пытаться морально противостоять режиму в таких условиях - было подвигом...
* * *
В апреле-июле 1968 года приговорённые к заключению члены ВСХСОН были этапированы в тюрьмы и лагеря. Руководителей «штаба» отправили во Владимирскую тюрьму, остальных - в Мордовию, за колючую проволоку Дубравлага*23.
Чекисты, традиционно применявшие тактику натравливания заключенных друг на друга, намеренно держали бывших подпольщиков вместе и отправили их в один лагерь. КГБ рассчитывал, что после провала организации, следствия и «суда» бывшие соратники перейдут к взаимным обвинениям и выяснению отношений. А значит, организация будет не только ликвидирована физически, но и внутренне расколота, утратит единство и волю к дальнейшему сопротивлению. Однако на сей раз эти расчёты не оправдались...
Ещё находясь на этапе, в пересыльной тюрьме города Потьма, социал-христиане организовали совместную массовую акцию протеста. В Потьме «рядовые» члены ВСХСОН были посажены в камеру с агрессивно настроенными уголовниками. Ситуация накалялась и грозила обернуться стычкой. На беду в это время тяжело заболел один из бывших подпольщиков - Владимир Веретёнов. На требование его соратников вызвать врача надзиратель отвечал отказом и циничными издёвками. Тогда социал-христиане объявили голодовку и письменно уведомили об этом начальство пересыльной тюрьмы. Стихийно, как бы в знак протеста против тюремного произвола, в камере зазвучала песня. А затем произошло неслыханное: при попытке надзирателей по одному вывести социал-христиан в тюремный коридор, члены ВСХСОН крепко сцепились за руки и хором запели:
Участник этой сцены, Леонид Бородин, так описал дальнейшее: «Надзиратели с вытаращенными глазами - век такого не слыхивали - попытались ворваться в камеру, но до нас так и не добрались. Ещё недавно враждебно настроенные «бытовики» в три ряда расселись на полу от двери до нар, на которых мы стояли в рост, и, отступая назад в коридор, прапорщики и офицеры в полной растерянности дослушивали припев нашей самодельной «Славянки»:
А потом без остановки и наш гимн*24. Похоже, в коридоре cобрался весь состав тюремной обслуги...»118
Эта первая массовая акция протеста, предпринятая членами ВСХСОН в заключении, закончилась победой. Тюремная администрация вынуждена была вызвать врача и убрать из камеры уголовников (в том числе из опасения, что политические оказывают «вредное» влияние на других заключённых). Но КГБ, конечно, не оставил этот случай без последствий...
31 июля 1968 года группу из четырнадцати «рядовых» соци-ал-христиан большим этапом доставили в лагерь ЖХ 383/11 (поселок Явас, Мордовской АССР), где с апреля месяца уже находились Евгений Вагин и Борис Аверичкин. 11-я зона была относительно большим политическим концлагерем, где содержалось не менее двух тысяч заключённых119.
В то время состав узников политлагерей был пёстрым. Значительную их часть составляли осуждённые за веру в Бога. При Хрущёве и Брежневе верующих официально приговаривали за «незаконные богослужения», «приобщение детей к религии», «тунеядство», «бродяжничество», отсутствие паспортов и т.п. В 1961 году в Уголовный кодекс РСФСР была введена статья 227, предусматривающая лишение свободы за «организацию или руководство группой, деятельность которой, проводимая под видом проповедования религиозных учений и исполнения религиозных обрядов, сопряжена с причинением вреда здоровью граждан или иными посягательствами на личность и права граждан, либо побуждением граждан к отказу от общественной деятельности или неисполнению гражданских обязанностей»120.
Конечно, ввели эту статью не в порядке проявления заботы о «правах» и «здоровье» граждан (о какой заботе о здоровье могла идти речь в стране, где испытывали ядерное оружие на десятках тысяч своих солдат, которых потом бросали умирать, запрещая им даже намекать врачам о причине заболевания?). 227-я статья была инструментом для расправы с церковным подпольем - духовной оппозицией, неподконтрольной гэбистскому Совету по делам Русской Православной Церкви. И инструмент этот использовали в полной мере. Только в 1961-1964 годах в СССР по религиозным мотивам приговорили к различным срокам заключения и к ссылке 1234 человека121.
А помимо этих новых жертв атеистического террора в лагерях содержались и верующие, репрессированные в предыдущие годы. Некоторые находились там ещё со времён Сталина, когда 15-ти и 25-летние сроки заключения считались обычным наказанием за веру. Среди этих людей были и такие, кто провёл в ГУЛАГовском аду по 30, даже 40 и более лет122, но не переставал держаться веры и обличать богоборческий режим, как это делали, например, катакомбники из Истинно-Православной Церкви (ИПЦ).
Катакомбники не признавали законности советской власти, принципиально не принимали гражданства СССР, поэтому на «воле» отказывались брать советские паспорта. Катакомбная Церковь предала анафеме членов КПСС и прокоммунистических организаций, а также сотрудничающих с ними священнослужителей - за «служение антихристу». Среди членов ИПЦ, упорно, в течение семи десятилетий, противостоявших богоборческой системе, было немало настоящих мучеников. И хотя в «постсоветской России» не принято широко вспоминать об этих людях (в учебниках истории начала 2010-х годов о Катакомбной Церкви не упомянуто ни строчкой), их подвижничество останется примером духовного стояния русских людей за христианскую веру.
Вместе с православными в лагерях находились литовские католики, западноукраинские униаты, баптисты, адвентисты, иеговисты, пятидесятники... Многие сектанты в отстаивании своей веры проявляли не меньшую стойкость, чем члены ИПЦ. Верующих чекисты преследовали с особой жестокостью, притесняли их не только «на свободе», но и в заточении, где подвергали истязаниям за соблюдение религиозных обрядов, избивали за ношение нательных крестов...
Большую группу заключённых политлагерей в конце 1960-х составляли члены различных вооружённых антибольшевистских формирований, находившиеся за колючей проволокой со времён Второй мировой войны: офицеры и солдаты Русской Освободительной Армии (РОА), казачьих частей и соединений, украинские и кавказские сепаратисты, прибалтийские «лесные братья» и т.п. Все они были объявлены в СССР «предателями». Многие из этих людей давно отсидели свой первый срок и отбывали дополнительные - за побеги, подлинные или мнимые «антисоветские» деяния, совершённые уже в заключении.
С особой ненавистью коммунисты относились к «власовцам» - участникам Русского Освободительного Движения. Советская пропаганда изображала их «изменниками Родине», но умалчивала об истинных причинах, подлинных целях и гигантском масштабе этого движения, ставшего естественной реакций народа на политику геноцида и этноцида, проводимую против него большевиками с 1917 года.
Попав в годы Второй мировой бойни меж огней двух тоталитарных человеконенавистнических режимов, народы Советского Союза могли бы, как несчастнейший из шекспировских королей, воскликнуть: «И злая тварь милее твари злейшей! Кто меньше зол, тот стоит похвалы!» Но какая из двух тварей была злейшей? Чья оккупация в конечном счёте была губительней для души и тела народа: оккупантов, что пришли насиловать Россию в 1941-м, или оккупантов, что к тому времени насиловали её уже несколько десятилетий? В начале войны русские
Ещё одна большая группа политзаключённых - «антисоветчики» послевоенных лет: всё те же марксисты-ревизионисты, круто разошедшиеся во мнениях с официальным курсом партии, активисты движения за эмиграцию из СССР, представители нового поколения националистов - из Галиции, Прибалтики и Армении... Впрочем, у армян, в отличие от прибалтов и украинцев-западенцев, часто почти отсутствовали антирусские настроения: их главные претензии были не к русским, а к туркам. Никаких иных «националов» - как свидетельствуют лагерные старожилы - в шестидесятые, семидесятые и начале восьмидесятых годов в политзонах не встречалось123. Если такие и были, то в виде единичных исключений: в других частях Советского Союза всплеск национал-сепаратизма возникнет в более позднюю эпоху (как и с чьей помощью - об этом рассказ впереди...)
Среди представителей послевоенного поколения «политиков» можно было встретить листовочников, перебежчиков через границу, самиздатовцев, демонстрантов-одиночек, представителей различных подпольных организаций, в том числе и молодёжных. Но эти организации были малочисленными по составу - от двух до пяти человек - и, как правило, не вполне последовательными во взглядах на теорию и практику коммунизма, а потому сколько-нибудь серьёзного влияния они оказывать не могли.
Наконец, особую группу лагерного населения составляли те, кто попал за колючую проволоку в результате бесконечной внутрипартийной грызни: бывшие сотрудники МГБ, осуждённые по делу Берии, и им подобная партийная публика - эти находились в лагерях на привилегированном положении и занимали там «тёплые местечки».
* * *
Прибытие в лагерь социал-христиан вызвало среди заключённых бурю эмоций. Во-первых, столь многочисленной антикоммунистической организации в брежневских концлагерях ещё никогда не было. Во-вторых, ВСХСОН был не просто подпольной группой, а молодой по составу христианской организацией российских патриотов. Потому появление на «зоне» социал-христиан было воспринято населением лагеря как сигнал, свидетельствующий о глубоком кризисе системы: «Если на воле в антикоммунистические организации стала объединяться молодёжь и в лагеря русских патриотов бросают уже десятками, то этому режиму - не устоять!»
Вероятно, чекисты поняли, что допустили промах, поместив столь большую и сплочённую группу в один лагерь. Ошибку поспешили исправить, разделив социал-христиан на несколько групп и раскассировав их по разным лагерям, с учётом степени «неисправимости» каждого конкретного члена ВСХСОН. Так, например, Вячеслав Платонов, Леонид Бородин и Николай Иванов были переведены в лагпункт 17-а, отличавшийся более жестоким режимом - этот небольшой концлагерь, располагавшийся в посёлке Озёрный, служил местом изоляции тех, кто, по мнению лагерного начальства, был «неисправим» и мог оказывать влияние на других заключённых. Но, в конечном счёте, эта мера обернулась для администраций лагерей другой неприятностью: весть о существовании ВСХСОН стала распространяться теперь уже и по другим зонам...
Среди заключённых статус членов ВСХСОН был высок. Один из социал-христиан, Владимир Ивойлов, вспоминает: «Нас на 19-м звали монархистами, и мы шли по рангу уважения почти так же, как верующие*26. А верующие - свидетельствует писатель Варлаам Шаламов - “и десять лет назад, и двадцать лет назад были самым лучшим контингентом во всех лагерях без исключения »124.
Гулаговская география ВСХСОН обширна: следственный изолятор КГБ в Ленинграде, пересыльные тюрьмы в Нижнем Новгороде, Вологде, Вятке, Перми, Рузаевке, Саранске, Потьме, мордовские лагеря №№ 3, и, 17, 19, пермские лагеря №№ 35, 36, тюрьмы в городах Владимире и Чистополе - это неполный список коммунистических застенков, через которые прошли социал-христиане. В большинстве своём - прошли с честью, поддерживая друг друга и новых товарищей по заключению, борясь, казалось бы, в уже совершенно безнадёжной ситуации.
Вот лишь некоторые из множества эпизодов этой борьбы.
В июне 1969 года десять заключённых 17-го лагеря, в том числе члены ВСХСОН Леонид Бородин и Вячеслав Платонов, в знак солидарности со своим голодающим товарищем по заключению Александром Гинзбургом объявили голодовку...
В декабре 1969 года четверо заключённых, в том числе члены ВСХСОН Леонид Бородин и Вячеслав Платонов, провели голодовку, протестуя против перевода во Владимирскую тюрьму двоих своих товарищей по заключению. В наказание все четверо брошены в БУР...
В декабре 1969 года семеро заключённых - члены ВСХСОН Михаил Садо, Леонид Бородин, Вячеслав Платонов, а также Юрий Галансков, Александр Гинзбург, Юрий Иванов, Виктор Калныньш направили видным деятелям советской культуры письмо, в котором описали преступную сущность коммунистической карательной системы и предупредили творческую интеллигенцию, формирующую общественное мнение, об ответственности за антинациональную политику...
28 октября 1970 года за участие в очередной коллективной акциии протеста были отправлены в посёлок Явас и отданы под «суд» Л.И. Бородин (ВСХСОН), Н.В. Иванов (ВСХСОН) и Ю.Т. Галансков. «Суд» постановил Иванова и Галанскова посадить на два месяца в БУР, Бородина - перевести до конца срока во Владимирскую тюрьму...
С 5 по 10 декабря 1970 года группа из 27 заключённых Владимирской тюрьмы, в том числе члены ВСХСОН Игорь Огурцов и Леонид Бородин, держала голодовку, приуроченную ко Дню конституции и Дню прав человека. Группа выдвинула требования: улучшение содержания женщин-заключённых, прекращение издевательств, связанных с питанием (заключённых кормили недоброкачественными продуктами), оказание медицинской помощи заболевшим (врач обычно являлся на двадцатый день после вызова), прекращение тюремного произвола...
Нужно помнить: в коммунистических застенках участники голодовок всегда находились на грани между жизнью и смертью. Ведь это только в старой императорской России, проявлявшей милосердие даже к своим врагам, существовали специальные пайки для ослабленных арестантов - так называемые «цинготные» и «особые» порции125. Ничего подобного в Советском Союзе не было. И без того измученный хроническим недоеданием политзаключённый, решив голодать, шёл на смертельный риск. Ведь даже после прекращения голодовки его ждала только... тяжёлая лагерная работа, голодавшим не приходилось рассчитывать не только на какое-то усиленное питание, но и на элементарную медицинскую помощь.
Нередко голодовки заканчивались для их участников смертью и безымянной могилой на постоянно растущем и никем не посещаемом тюремном или лагерном могильнике. В СССР политзаключённые были лишены права иметь настоящую могилу: тела умерших политзеков, согласно инструкции, не выдавались родственникам, а места их захоронения чаще всего не отмечались никакими знаками и всегда сохранялись в тайне...
* * *
Игорь Огурцов, Михаил Садо, Евгений Вагин, Борис Аверичкин изначально были изолированы от своих товарищей и после ленинградского судилища отправлены по этапу в пересыльную тюрьму в город Горький (Нижний Новгород). Затем их пути разделились: Аверичкина и Вагина ждал «Дубравлаг», Огурцова и Садо - Владимирская тюрьма...
В народе эта тюрьма по сей день широко известна под названием «Владимирского централа». Во второй половине XIX - начале XX веков, в последние десятилетия существования Российской Империи, во Владимирском централе содержались опасные уголовные и политические преступники. Среди них были и некоторые видные впоследствии руководители большевистской партии и Красной Армии. Впрочем, в ту благодатную для России эпоху царское правительство относилось к политическим узникам весьма гуманно. Сами революционеры позже рассказывали, что во Владимирском централе «режим был сравнительно свободный»126.
Совсем иная обстановка сложилась в тюрьмах после того, как в 1917 году законная российская власть была свергнута и в стране утвердился режим партийной диктатуры. При Ленине и Сталине камеры Владимирского централа заполнились сначала «контрреволюционерами», затем - «врагами народа» и «военными преступниками». А с конца 1950-х годов по 1978 год в печально знаменитой тюрьме наряду с матёрыми уголовниками и «ворами в законе» сидели политические, имевшие статус «особо опасных преступников»127.
Поделиться книгой: