Козыри судьбы

— А тебе-то что от него было надо?

— Так, была мысль немного у него поучиться. Только он меня отвадил.

— Значит, и ты в это дело влез. Я думал…

— Ни во что я не влезал, — оборвал Рик. — Когда-то я пробовал заниматься то тем, то другим — вот что я имею в виду. Каждый проходит через разные фазы. Я тоже хотел достичь, расширить, приблизиться. Кто не хочет? Но так и не смог. — Он снова сел как сидел и хорошенько приложился к стакану. — Иногда я чувствовал, что был близок, что сила есть, есть видение, что я почти могу дотронуться или увидеть. Почти. Затем все исчезало. Дерьмо все это. Только себя обманывать. Хотя я тоже иногда думал, что это у меня уже есть. Но проходит несколько дней, и понимаешь, что опять солгал сам себе.

— У тебя это было до Джулии?

Он кивнул.

— Да. Может, именно это и держало нас какое-то время вместе. Мне ведь и до сих пор нравится трепаться про всю эту чушь собачью, хотя я в нее уже не верю ни на грош. Но она так серьезно к этому относилась, а я — наоборот, не чувствовал особого желания вновь пойти по этой дорожке.

— Ясно.

Рик осушил стакан и наполнил снова.

— Все это одни разговоры, — сказал он. — Есть бесконечное множество способов лгать себе, давать рациональные объяснения вещам, которые его не имеют, а настоящей магии в мире просто не существует.

— Поэтому ты и запустил в меня Библией?

Он фыркнул.

— С тем же успехом могли подвернуться Веды или Коран[18]. Было бы интересно увидеть, как ты исчезаешь в огненной вспышке. Но не прошло.

Я улыбнулся.

— Как мне найти Мелмана?

— Сейчас… где-то у меня это было. — Рик глянул в сторону стола и открыл ящик. — Вот.

Он вытащил небольшую записную книжку и пролистал. Списал адрес на каталожную карточку и дал мне. Потом сделал глоток вина.

— Спасибо.

— Это его студия, но он там и живет, — добавил Рик.

Я кивнул и поставил стакан.

— Спасибо за информацию.

Он поднял бутылку.

— Еще вина?

— Благодарю, не надо.

Рик пожал плечами и наполнил свой стакан до краев. Я поднялся.

— Знаешь, это и правда грустно, — сказал он.

— Что грустно?

— Насчет магии. Что ее нет, никогда не было и, вероятно, уже не будет.

— Ну, насчет «грустно», думаю, здесь ты ошибаешься, — сказал я.

— Мир был бы во много раз интереснее.

— Ага.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Сделай одолжение, — сказал он.

— Что?

— Поставь по пути стрелки на три часа и захлопни дверь посильней.

— Непременно.

Я оставил его одного и сделал как он просил. Небо стало темнее, ветер пробирал холодом. Я дошел до угла и еще раз попытался дозвониться до Льюка, но он по-прежнему где-то шлялся.

Мы были счастливы. День стоял потрясающий. Погода была просто чудо, и все, что мы делали, получалось. Тот вечер мы провели в одной забавной компании, а после устроили себе поздний обед в очень даже приличном местечке, на которое натолкнулись чисто случайно. Мы засиделись за выпивкой, единственно что проклиная, так это день — за то, что он так быстро кончался. Затем мы решили: раз уж пошла полоса удач, то надо, чтобы она продлилась подольше. И мы поехали на другой пляж, попустынней: посидели, поплескались в воде, посмотрели на луну, понюхали ветра. Долго-долго. Затем я кое-что сделал, чего я вроде как обещал себе никогда не делать. Интересно, а Фауст думал, что прекрасное мгновение стоит души?[19]

— Идем, — сказал я, бросая пивную банку в мусорный ящик и ловя Джулию за руку. — Прогуляемся.

— Куда? — спросила она, когда я поставил ее на ноги.

— В Страну Фейери[20], — отозвался я. — Выдуманные владения стародавних времен. Эдем. Пошли.

Смеясь, она позволила взять себя за руку, и мы пошли вдоль берега туда, где пляж делался уже, поджимаемый высокими ограждениями набережной. Луна была щедра и желта, море пело мою любимую песню.

Рука в руке мы прошагали мимо утесов, где быстрый изгиб дороги увел нас от полоски песка. Я поискал глазами пещеру, которая скоро должна была нам открыться, узкую и высокую…

— Пещера, — сказал я мгновением позже. — Давай залезем.

— Там же темно.

— Ну и что, — сказал я, и мы вошли.

Лунный свет провожал нас еще шагов шесть. Но я уже заметил поворот налево.

— Сюда, — позвал я.

— Здесь темно!

— Темно. Ты просто держись за меня. Все будет нормально.

Еще пятнадцать-двадцать шагов, и справа забрезжил свет. Я вел ее к тому повороту, и дорога делалась все светлее.

— Мы заблудимся, — тихо сказала она.

— Со мной — нет.

Света прибавилось. Дорога сделала еще один поворот, и, одолев последний участок, мы вышли у подножия горы вблизи низких верхушек леса; утро было в разгаре, над деревьями стояло солнце.

Она замерла, синие глаза распахнулись.

— Здесь день! — сказала она.

— Tempus fugit[21], — ответил я. — Идем.

Некоторое время мы шли по лесу, слушая птиц и ветер, — я и темноволосая Джулия, — а затем я провел ее через каньон зеленых трав и разноцветных скал, рядом с потоком, который скоро перешел в реку.

Мы двигались вдоль реки, пока неожиданно не вышли к обрыву; река здесь срывалась вниз, разбрасывая радуги и туманы. Мы стояли, а перед нами открывалась огромная долина, и сквозь утро и прозрачную дымку мы увидели город из шпилей и куполов, позолоты и хрусталя.

— Где… мы? — спросила она.

— Просто свернули за угол, — сказал я. — Идем.

Я повел ее влево, затем вниз по тропе, которая снова вывела нас к утесу, а потом нырнула под водопад. Тени и алмазные бусины… рев, по мощи приближающийся к тишине…

Наконец мы попали в туннель, поначалу в нем было сыро, но с подъемом сырость ушла. Он вывел нас мимо открывшейся слева галереи в ночь, и — звезды, звезды, звезды… Распахнулись бесконечные дали, они сверкали невиданными созвездиями, света их было достаточно, чтобы мы отбрасывали тени на стену за нашими спинами. Она прислонилась к низкому парапету, кожа ее была из драгоценного мрамора, голова опущена вниз.

— Внизу они тоже есть, — сказала она. — И вверху и внизу! Под нами ничего, одни звезды. И по сторонам…

— Да. Здорово, правда?

Мы долго стояли так и смотрели, пока я не уговорил ее уйти и не повел по туннелю дальше.

На этот раз он привел нас к руинам античного амфитеатра под вечереющим небом. Плющ обвивал скамьи и потрескавшиеся колонны. Тут и там лежали разбитые статуи, будто сброшенные землетрясением. Весьма живописно. Я решил, что ей это понравится, и был прав. Мы свернули — посидеть и поговорить. Акустика здесь была замечательная.

Так мы шли с ней, рука в руке, по тысячам тысяч дорог под меняющими свой цвет небесами, пока не вышли к тихому озеру, где, склонившись над дальним берегом, готовилось закатиться солнце. Справа мерцало нагромождение скал. Мы добрались до небольшой прогалины, где подушками лежал мох и рос папоротник.

Я обнял ее, и так мы стояли долго, а ветер в деревьях звенел мелодией лютни, контрапунктом невидимым птицам[22]. Потом я расстегнул на ней блузку.

— Прямо здесь? — сказала она.

— Мне здесь нравится. А тебе?

— Здесь прекрасно. О’кей. Подожди минуту.

Мы любили друг друга, пока нас не накрыли тени. Скоро она заснула, как я того пожелал.

Я наложил на нее чары, чтобы до поры до времени она продолжала спать, потому что начал уже подумывать, а не глупость ли я сморозил, затеяв все это путешествие. Потом оделся, одел ее и взял на руки. Возвращался я коротким путем.

На пляже, с которого мы стартовали, я положил Джулию на песок и вытянулся рядом. Скоро я уснул тоже.

Мы так и не просыпались, пока не взошло солнце и нас не поднял шум голосов и плеск купающейся неподалеку компании.

Джулия села и уставилась на меня.

— Эта ночь… Она не могла быть сном. Но и наяву этого тоже быть не могло? Ведь так?

— Согласен, — ответил я.

Джулия сдвинула брови.

— С чем согласен? — спросила она.

— С завтраком, — сказал я. — Давай поедим. Идем?

— Подожди минуту, — она положила ладонь мне на руку. — Случилось что-то, чего не бывает. Что это было?

— Зачем разрушать магию разговорами? Пойдем лучше пожуем.

После этого она часто расспрашивала меня, но я был тверд как кремень и на все ее приставания отвечал отказом. Глупо, все было глупо. Не надо мне было водить ее на эту прогулку. Ведь именно из-за этого и случился тот наш последний спор, приведший к окончательному разрыву.

И теперь, управляясь с рулем машины и размышляя о том самом случае, я додумался еще до одной вещи, и то, что мне пришло в голову, было гораздо большим, чем моя глупость. Я любил ее — вот что это была за мысль — любил и люблю по-прежнему. Не возьми я ее тогда на прогулку или хотя бы скажи ей: «Да» — когда она обвинила меня потом в колдовстве, Джулия не пошла бы никогда той дорогой, которую выбрала, не стала бы искать силы — чтобы себя защитить. Она была бы жива.

Я прикусил губу и заплакал. Я врезался в затормозившую передо мной машину и разбил фару. Если я убил ту, которую любил, то и обратное не так уж неверно — в этом я был уверен.

III

Мир мой съежился от печали и гнева, и это раздражало меня больше всего. Такое чувство, что печаль и гнев парализуют мою память о временах счастливых, о друзьях, мирах, вещах и поступках. Зажатый в тисках разбуянившихся, неуспокоенных эмоций, я словно сплющился по одному из измерений своей свободы. Отчасти это, конечно, из-за того, что я заранее отказался от многих вариантов разрешения ситуации, нарушив в какой-то мере свободу воли. Мне это сильно не нравится, потому что всегда наступает такой момент, после которого подобная ситуация выходит из-под контроля. И я начинаю чувствовать себя так, будто капитулировал перед некой разновидностью детерминизма, и это злит меня еще больше. В результате — порочный круг: злость подпитывает эмоции, которые мною движут, а любой мой порыв усиливает злость. Простейший способ разорвать этот круг — предпринять лобовую атаку, чтобы уничтожить его причину. Способ более трудный подразумевает философский подход и заключается в отступлении и восстановлении потерянного контроля. Обычно предпочтительнее способ тот, что потрудней, — второй. При лобовой атаке ведь, не ровён час, можно и шею сломать.

Поставив машину в первом же подходящем месте, я опустил стекло и раскурил трубку. Я поклялся не уезжать из города, пока не возьму себя в руки. Всю жизнь меня терзает склонность слишком близко все принимать к сердцу. Похоже, это семейное. Но на прочих родственников я походить не хотел. Слишком много они попортили себе крови таким стилем жизни. По большому счету принцип «все или ничего» хорош, если ты всегда побеждаешь, но уж если случится вляпаться во что-то из ряда вон, то или высокая трагедия, или по меньшей мере драма на этом пути тебе обеспечены точно. И именно сейчас все симптомы такого расклада были налицо. Следовательно, я — дурак. Я повторял это себе до тех пор, пока не поверил.

Тогда я прислушался к моему более спокойному «я», которое вполне со мной согласилось: да, действительно, ты — дурак, потому что: первое — не принимал в расчет свои чувства, когда можно было их отрегулировать; второе — потому что во главу угла ставил силу, отрицая ее последствия; третье — потому что все это время ни разу не попытался задуматься о странной природе своего врага; и последнее — даже теперь слишком уж ты несерьезно относишься к предстоящей встрече. Не стоило выволакивать на белый свет Виктора Мелмана и пытаться выбить из него правду. Я решил действовать осторожно, все время подстраховываясь. Простой жизнь никогда не бывает, сказал я себе. Сиди спокойно и думай, думай и перестраивайся.

Я почувствовал, как напряжение постепенно уходит. И так же медленно мир опять стал большим, и в его границах я увидел еще один возможный ответ: на самом деле Z меня знает, знает хорошо и даже может устраивать события так, чтобы я, отбросив в сторону разум, поддавался мгновенным порывам. Нет уж, на прочих родственников я походить не хочу…

Так я сидел и думал — долго думал, — прежде чем завести мотор и медленно отправиться в путь.

Это было мрачное кирпичное здание в четыре этажа высотой, стоявшее на углу. Стены со стороны переулка и улицы расписаны тут и там непристойностями, намалеванными краской из баллончиков. Пока я медленно прогуливался под окнами, я успел прочитать граффити[23], заметил несколько выбитых стекол и обнаружил пожарную лестницу. Между тем начинал накрапывать мелкий дождик. Два нижних этажа, согласно вывеске возле лестницы в маленьком холле, куда я зашел, занимала складская компания Брута. Воняло мочой, а на пыльном подоконнике справа лежала пустая бутылка из-под «Джека Дэниэльса»[24]. К облупившейся стене прилепились два почтовых ящика. На одном было написано: «Компания Брута», на втором — инициалы «В. М.». Оба были пустые.