Помоги проекту - поделись книгой:
«ВОЕННЫЙ ЗАГОВОР» ДЛЯ КРЕМЛЯ
Влад Смоленцев
После полного провала с попыткой фабрикации "военного заговора" в деле Холодова Прокуратура с удвоенным рвением взялась за новый "военный заговор”. Буквально на днях в деле покушения на Чубайса появились новые фигуранты. Были арестованы ещё два бывших офицера "спецназа" Роберт Яшин и Александр Найденов, которые тут же получили статус обвиняемых и заключены в следственный изолятор. Но на этом аресты, судя по всему, не закончатся. По заявлению некоторых чинов, близких к следствию, сегодня рассматривается ещё как минимум четыре возможных кандидата на арест, ещё один подозреваемый объявлен в розыск. Итого, восемь человек. Покушение на Чубайса медленно превращается из слабо подготовленного и почти карикатурного покушения в некий грозный заговор с целым арсеналом обязательных для такого масштаба элементов.
Но вот что любопытно. Уже после самого первого ареста, когда в тюрьме по подозрению в организации и исполнения покушения оказался полковник ГРУ, бывший командир бригады "спецназ" ГРУ Владимир Квачков, в прессу пошла утечка о том, что раскрыто не просто покушение, а некий "военно-националистический заговор".
"Обновлённые" спецслужбы с начала девяностых годов получили задачу взять под плотный контроль все наиболее боеспособные структуры Вооружённых Сил и в первую очередь ВДВ и ГРУ. Во всех секретных инструкциях и приказах прямо указывалось, что офицерский корпус, особенно та его часть, которая начинала службу ещё при СССР, не может рассматриваться как лояльная новому государству социальная группа и потому требует особого контроля со стороны спецслужб.
Уже в 1992 года было принято решение удвоить количество осведомителей в частях и штабах ВДВ, ГРУ и Генерального штаба, разрешено вербовать в качестве платных осведомителей офицеров, чего раньше не было. При этом территориальные подразделения ФСБ, впервые за всё современное время, получили указание вести слежку за расположенными на их территории военными частями и вербовать собственную агентуру, не ставя об этом в известность отделы военной контрразведки самих частей.
Под особый контроль были взяты все общественные офицерские организации и союзы. Внедрение в них агентуры и составление подробных досье на всех членов таких организаций стало оной из первоочередных задач управления по борьбе с политическим экстремизмом ФСБ.
При этом на всех лидеров и наиболее активных участников были открыты так называемые "ДОРы" — дела оперативной разработки, каждое из которых в любой момент могло стать уголовным делом.
Фактически все действующие общественные организации офицеров запаса, вне зависимости от целей, которые были провозглашены при их создании, находятся сегодня под плотным контролем ФСБ и МВД. В каждой действует целая сеть осведомителей.
Понятно, что такой контроль даёт в руки спецслужбам уникальные возможности по проведению так называемых "активных мероприятий" — провоцированию фактически любой ситуации и инспирированию любого "заговора", который позволил бы уничтожить опасную структуру, до того как она наберёт политический вес и самостоятельность.
В кругах, близких к спецслужбам, такие варианты называют "Троянским конём" или "Козлом на бойне". Таким "конями" и "козлами" становятся агенты ФСБ, которые по команде кураторов фактически провоцируют ту или иную организацию, того или иного опасного для ФСБ лидера на противоправные действия, после чего тут же "раскрывают заговор" и ликвидируют опасный очаг.
Именно эти "сценарии" все последние годы с успехом используются против таких "экстремистски опасных" организаций, как НБП, АКМ и чеченская диаспора
Но первый раз этот сценарий был использован именно против армии. В 1994 году по подозрению в организации убийства журналиста "МК" Д. Холодова была арестована группа офицеров полка "спецназа" разведки ВДВ и управления разведки.
На тот момент полк "спецназа" был фактически самой боеспособной частью российских Вооружённых Сил, а разведка ВДВ стала одной из наиболее эффективных разведывательных служб, работавших на постсоветском пространстве.
Эти аресты и громкие судебные заявления стали фактически поводом для последовавшего за тем разгрома "спецназа" ВДВ и разведки ВДВ.
Сегодня уже хорошо известно, что все "обвинения" строились на показаниях единственного свидетеля, бывшего ефрейтора 45-го полка Александра Маркелова, который, как выяснилось, изначально был агентом ФСБ, внедрённым в полк для сбора информации об обстановке в полку…
А теперь вернёмся к делу Квачкова.
Известно, что всё последнее время перед арестом Владимир Квачков активно работал в различных офицерских общественных организациях. Он был близок к стремительно набирающему авторитет "Военно-державному союзу России", который возглавляет генерал-полковник Леонид Ивашов.
Ещё один подозреваемый в деле Чубайса бывший министр печати Борис Миронов, так же член "Военно-державного союза", а его сын, объявленный в розыск якобы как один из участников покушения Иван Миронов, является ещё к тому же и помощником депутата фракции "Родина" Елены Мухиной. Как известно, "Родина", наиболее динамично растущая нынешняя политическая партия, стоит на патриотических позициях и с недавнего времени находится в жёсткой оппозиции Кремлю.
Ещё два бывших офицера, арестованных по подозрению в участии, Роберт Яшин и Александр Найденов, проходили службу в 45-м полку ВДВ, всё в том же, где служили пятеро из шести офицеров, арестованных по "делу Холодова.
Они вместе окончили Рязанское училище ВДВ, оба служили в Афганистане.
Роберт Яшин служил в ГРУ, уволился из армии два года назад в звании капитана. Последние годы Яшин работал в общественном объединении ветеранов спецназа "Тропа", которая также близка к "Военно-державному союзу".
В общем, налицо целый военно-националистический заговор. Мечта пылких либеральных журналистов, генералов от ФСБ и прокуратуры. Для первых — простор фантазий, для вторых — перспектива грядущих повышений и наград.
Ведь выросла же на "деле десантников" прокурор И. Алёшина из безвестного прокурорского "майора" до целого "государственного советника юстиции" — генеральский чин. И это, несмотря на то, что само дело с треском развалилось!
К тому же и кураторы из Кремля довольны. Сразу стольких своих врагов "замазали". И "Родину", и Ивашова с его "державниками", и патриотов вообще.
Всё это здорово, но вот что настораживает.
По словам посетившего редакцию одного из участников следственной бригады, офицера МВД, в раскручивающемся "деле Квачкова" вся загвоздка в том, что сегодня руководство следствия усиленно занимается упрятыванием того факта, что никакого "случайного свидетеля" в деле не было и нет. А есть некто другой. А именно — изначально внедрённый в окружение Квачкова агент, который, собственно говоря, всё это время "собирал материал" на Квачкова и его товарищей.
Более того, именно этот агент, по словам источника, и изготовил ту самую мину, которая почему-то толком не взорвалась. На её элементах обнаружены именно его биологические отпечатки.
При этом в деле полностью отсутствуют какие бы то ни было доказательства участия самого Квачкова в покушении. Основная же доказательная база дела строится на тотальной "прослушке" телефонных разговоров, из которых следствие нарезает удобные делу куски и фразы.
Конечно, нам сложно судить, что есть правда в словах этого визитёра, а что нет. Но это удивительным образом совпадает с появлением в деле некого "военнослужащего Игоря Кроватко", который, будучи приглашённым на загородный пикник, почему-то оказывается свидетелем покупки деталей для сбора бомбы. Примечательно и то, что сам Кроватко после своего появления в качестве свидетеля тут же таинственно исчез. По словам всё того же гостя, "он вывезен и содержится под охраной на одном из московских объектов МВД". На наш вопрос, в качестве кого он содержится, наш гость лишь пожал плечами: "Ну уж точно не в качестве подозреваемого…"
И у любого внимательного наблюдателя почти сразу возникает некое ощущение "дежа-вю".
Не слишком ли много совпадений между "делом Чубайса" и "делом Холодова"?
В обоих делах главными фигурантами являются штатные стукачи спецслужб. И там и тут следствие раскручивает некий "военный заговор", и там и тут главным элементом заговора является покушение на убийство. И там и тут усиленно педалируется тема политического
Создаётся полное впечатление, что следствие и спецслужбы, обломившись на "деле Холодова" и пообточив мастерство, вновь взялись за повторение пройденного.
Остаётся только выяснить, что стоит за "делом Квачкова"? Личные счёты прокуратуры, проигравшей процесс Холодова, или некий политический заказ сверху? При всей ретивости устиновской прокуратуры и коварстве ФСБ, всё же нет смысла подозревать оных в неких собственных тайных замыслах. И прокуратура и ФСБ сегодня не более чем послушные инструменты Кремля. Прикажут — "закроют" хоть кого, не глядя на чины, звания и награды. Судя по последним громким приговорам, всё в этом мире любит повторяться, и времена Вышинского — Крыленко в том числе. Бухарина от Ходорковского по большому счёту отличает только те девять грамм, которые ОГПУ отмеряло от своих щедрот первому и которые теперь заменены более гуманными "годами"…
Кремлю сегодня крайне выгодно иметь в рукаве козырь в виде раскрытого спецслужбами экстремистского военного заговора, да ещё с антисемитскими и антиолигархическими "оттенками". Это в глазах Запада поднимает Кремль как борца с "русским экстремизмом" и припугивает всё тот же Запад призраком надвигающейся "националистической контрреволюции", заставляя его смириться с Путиным, как с надёжным и предсказуемым обер-бургомистром покорённой "Руссландии".
С другой стороны, внутри страны такой образцово-показательный политический процесс должен поставить на место некоторых зарвавшихся, по мнению Кремля, оппозиционных лидеров. Ведь ещё никто не отменял частные определения суда, например, о проверке и приостановлении деятельности той или иной экстремистской политической партии. И не нужно долго гадать какой. Если "дело Квачкова" и дойдёт до суда, то никак не раньше середины следующего года, а там суд да дело затянется ещё как минимум на год, и в итоге перспектива приговора замаячит — дай Бог — к концу 2007 года. То есть накануне выборов. И выгодное власти частное определение — обвинение в адрес той же "Родины" — в политическом экстремизме станет удобным поводом для запуска механизма недопущения лидирующей оппозиционной партии до выборов…
…Сегодня в застенках прокуратуры томятся три боевых офицера. Все ветераны нескольких войн, все награждены боевыми орденами и медалями, все крещены огнём и кровью. Каждый не раз и не два доказал свою верность Родине, присяге и долгу. Если бы не страшный переворот 1991 года, они и сегодня бы служили Родине, носили офицерские погоны, сражались за Россию где-нибудь в южноамериканской сельве или африканской пустыне, где когда-то пролегали границы влияния Империи. Они были бы Героями. Но сегодня они узники.
Их обвиняют в покушении на жизнь Чубайса. Того самого Чубайса, который обобрал половину страны и не стесняется громко и гордо заявлять о своих преступлениях. Чубайса, чьё имя и лицо ещё не одно десятилетие будет мрачным символом страшной ельцинской эпохи. За покушение на его жизнь их собираются судить и заточить на годы в тюремные казематы. И очень многие русские люди с невыразимой ненавистью посматривают на здание РАО ЕЭС. И если Чубайс думает, что тюремные стены "одели камнем" всех мстителей, то "рыжий Толик" сильно заблуждается. Ещё 140 миллионов его врагов всё ещё на свободе
ДУША НЕИЗЪЯСНИМАЯ
ДУША НЕИЗЪЯСНИМАЯ
Владимир Личутин
Владимир Личутин
ДУША НЕИЗЪЯСНИМАЯ
Федор Александрович Абрамов, пожалуй, единственный из русских писателей, кто своей литературной вселенной сделал глухую родовую деревеньку Верколу; не какую-то надуманную фантазией, что бессонной ночью однажды пришла на ум, привиделась, — но свою, родимую, любимую и желанную от околицы до родной завалинки, поместил в центр русского народного мира; и оказалось, что не надо ничего сочинять, населять страницы романов пришлыми героями, стоит лишь навострить взгляд и сладко закалить любовью к ближнему, а душу поновить блаженной сердечностью да так, чтобы на дне её не заиливался, не умирал гремучий родник. Бросил ведерко на дно того колодца-кладезя, потянул воротком из замшелого срубца на свет Божий, — и пей, родимый; а из этого хрустального студенца, от которого зубы ломит, — веком не напиться. И оказалась эта старинная деревнюшка Веркола столь притягливой душе, что годами езживая, с великими ломотами попадая в родные домы на перекладных, Абрамов так и не смог утолить жажды, насытиться впечатлениями, огрубеть мыслью, устать душевно от вроде бы затрапезной, невзрачной, мелкой сельской жизни, умудряясь с каждым годом открывать для себя все новые краски, характеры, судьбы, оттенки чувств, что и составляет главное богатство писателя; и с чем большей зоркостью проникал Абрамов в центр своей вселенной, духовно обогащаясь родиной, тем сокровенее становился Пинежский угор миллионам читателей. Вдруг обнаружилось ими, что у каждого тоже есть своя родова, свой отчий уголок, они тоже не могут променять его на чужой каравай, бессознательно храня в груди верность малой родине, — но ее невыразимые прелести, её таинства, её особость приоткрылись и стали осязаемо ощутимы сердцем и поняты умом лишь по прочтении романов Федора Абрамова. Литературное существование вроде бы чужой северной деревеньки Пекашино (Верколы) непонятно как, но раскупорило, обнажило в людях любовь к своему отчему гнезду ; словно бы солнечный свет из-за тучи упал с неожиданной стороны и вдруг выказал то, самое родное, припорошенное забвением, что скрывалось прежде в сутемках. Таким удивительным свойством обладает искренняя, совестная русская литература…
Абрамов многое почерпнул из книжных премудростей, был на войне, в столицах долго живывал, закорел и укоренился в космополитическом Питере, по миру много езживал, но отчего-то все мысли и чувства однажды сошлись на Пинеге-реке. Без всякого умысла заузил Божий мир до Верколы (Пекашино), хотя долго пытался разрастись "мысленным кореньем" по самым окраинам России ; и вот все великие реки Руси однажды повернули водами к паутинке истока, в речушку Пинегу, а все селитбы вдруг обрели обличье родимой деревнюшки, схоронившейся в суземках; серые избы, похожие на древние валуны-одинцы, выросшие из земли, как грибы-боровики, Богом забытый угол, для сосыланных до революции казавшийся краем земли и почти адом, мужики в овчинах и кабатах, деревенские изморщенные житухою бабы, по которым прокатилась судьба-горюха подобием асфальтового катка; но ведь не потеряли душевной мягкости, песенности и сердечной открытости. В войну ломили не за страх: "все для фронта, все для победы". Это про них, несущих "второй фронт на девичьих плечах", пели на Северах: "Она и баба, и мужик, она и лошадь, она и бык". Федор Абрамов, жалеючи писал про своих женщин-горюх, добровольно натянувших на слабую шею тугой деревенский хомут: "И если бы вы знали нашу лесную Россию, сколько поколений девушек после войны были повенчаны с пнем в лесу вместо мужика". Это сострадание писателя вопило о "братьях и сестрах". А одна из землячек, однако, признается, рассказывая о своей судьбе: "Мужиков вроде бы и не осталось, а все как-то замуж повыходили". Не по любви (драма же!), а "повыходили", как привелось по природе, памятуя старинное: "стерпится-слюбится", "хоть за батожок, да на свой бережок", только чтобы не остаться пнем в лесу, но оплодиться, дать росту "траве-мураве".
В каждый приезд в Верколу Абрамов пасся не по избам, а по землякам; уже спозаранку, как монастырский сторож на послушании, делал обход и картину рассвета, тени и шорохи природы, свет и полусвет, звяки и бряки, людскую молвь спозаранку не только запоминал, но и, примостившись на ступеньку крыльца, иль на пенек возле своей избы, иль на травянистый косогор, заносил поразившее иль просто любопытное в неразлучную записную книжицу, чтобы оставить засечку, за кою позднее можно будет зацепиться памятью и дать пути воображению. С этого Абрамовского угора бежит к реке Паладьина тропа, по ней много лет ходила на пекарню Пелагея, героиня знаменитой повести. После, прочитав про себя, бурчала стряпуха своей внучке с укоризною: "Ты не водись с писателем, а то всего про тебя напридумает. Люди-то после смеяться будут?" (Помню так же брюзжала на меня Параня Москва: "Парень, ты пошто про меня пишешь-то? Пиши про других, а про меня не пиши". А подруги её успокаивали от горячки: "Паранька, лучше скажи писателю спасибо. Вот в ямку тебя закопают, а память-то останется"). Нет, Абрамов не работал по принципу архивариуса иль списывателя с голой натуры, "человека с трубой", когда с "миру по нитке-голому рубаха", хотя оттенок собирательства, "охоты за человеческой историей" был и ему не чужд, как и большинству литераторов. Он разживлялся не самим фактом, но тем, что по— за ним крылось, его духовной стороною. Потому Абрамов, стал учителем, проповедником, но не простым бытописателем, хотя принцип работы, вроде бы, одинаков. Одна из героинь Абрамова Александра Михайловна Яковлева вспоминает: "Придет, бывало, Федор Александрович, а я дежурю — время уходить ещё не приспело. Раненько приходил. Станет на берегу, оглянется кругом и уж обязательно скажет: "Ты посмотри, Михайловна, красотища-то какая!" Постоим, вместе полюбуемся. А потом, глядишь, и разговоримся".
Если пойти по избам Верколы, то старожильцы невольно приоткроют в разговоре что-то особенное из характера Федора Абрамова; из этих воспоминаний встает писатель, как живой, будто никогда и не покидавший бренной земли. Однажды архангельскую писательницу Людмилу Егорову навестило во сне откровение-наставление, кое она восприняла серьезно, с душевным трепетом, как Божий наказ; де, она обязана, как монастырская трудница-послушница, пойти по деревенской тропе Федора Александровича и, через людские судьбы, так талантливо запечатленные в художественной прозе, воссоздать главный бытийный путь пинежского самородка. Надо поспешать, сказал ей Божий глас, ибо для многих деревенских кончается земной удел и можно не успеть. Этому послушанию Егорова посвятила пятнадцать лет, поставив любимому Абрамову "литературно-документальный памятник". Она "разоблачила" Верколу с редким чувством умиления, удивления и поклончивости. Эта почти детская восторженность делает книгу "Мой Федор Абрамов" особенной, как бы неким даром ученика — учителю. Нет в работе ложного пафоса, который убивает искренность, но нет и излишней пригрубости, земляной натуры, что невольно снижает образ, позволяет запанибратски хлопать нашего героя по плечу, дескать он из нас, он, как все мы, и нет в этой судьбе никакой диковинки: "Подумаешь, писатель, эко диво: посиживай себе за столом и постукивай пальцами по машинке. И никаких забот". Людмила Егорова — мастер фотопортрета и вот это редкое единство текста и фотографии создает особенный путеводитель не только по романам Абрамова, но и по его жизни. Как бы из марева вытаиваются прежде затаившиеся в тени земляки, попутчики, свидетели, соработники по жизни и настигают писателя, и вот уже все они поравнялись, идут рядышком, дружиною, плечо к плечу, подпирая земляка в невзгодах, потом растворяются за околицей на погосте, но уже не бессловесные, но запечатленные, постоянно живые спопутчики Абрамова, обретшие, благодаря таланту Егоровой, новую литературную судьбу.
Ведь человек живет, пока его помнят.
ЗОВ ИЗ ЛАТВИИ
ЗОВ ИЗ ЛАТВИИ
Клавдия Морозова
Клавдия Морозова
ЗОВ ИЗ ЛАТВИИ
Иеромонах Роман
Что за жизнь у нас, русских Латвии ("русскоязычных" Латвии или, как принято выражаться, "латвийцев") — не знаешь, как и назвать-то нас — те 720 000 "соотечественников", которые, по справке МИД РФ, постоянно проживают в Латвии? Есть ли жизнь в затерянном мире в центре Европы, который взял и сам собой образовался — без малейшего участия и осознанной политической воли большинства объектов известных исторических процессов.
Так уж получается, что, говоря о русских Латвии, я буду говорить преимущественно о "негражданах", людях, которые по сей день не имеют никакого гражданства. Проблемы этих людей, к которым принадлежит и автор этих строк, — это та капля воды, в которой отражается положение русских в мире вообще, отражаются национальные проблемы в самой России, а также — отсутствие сколько-нибудь внятно выраженной воли к их решению. Есть ли эти проблемы? А вот мы и посмотрим, глядя на русских Латвии, на малую часть из 25.000.000 русских вне пределов России. И задумаемся, может быть, и об остальных.
История появления неграждан — отдельная тема. Она подробно освещена и разными ПАСЕ и ОБСЕ, и МИДом РФ, и сетевыми и прочими СМИ. Но сама проблема не решается вот уже 15 лет, и около 700 000 человек в Латвии и Эстонии продолжают оставаться все в том же межеумочном положении, несмотря на все рекомендации комиссаров Совета Европы, несмотря на все спекуляции, их проблемами.
Абсолютное большинство "неграждан" — русские. Именно в этом качестве они и оказались вынужденными "натурализоваться", то есть подавать заявление на гражданство ЛР, сдавать экзамены по латышскому языку, истории и культуре. Латышам же гражданство ЛР предоставляется автоматически.
Вопреки распространенному мнению и навязчиво внушаемому мифу, никакие русские Латвии никогда не желали отделения последней от СССР, ни на каких потешных баррикадах "вместе с латышами" не стояли и за "независимость" не боролись. Для них, строителей великого государства, принявших на себя основной груз "братской взаимопомощи" народам СССР, осознающими себя именно в этом качестве русскими, ясны были все уловки и обманки местных националистов. 600.000 членов Интерфронта, противостоявших "нацикам" в том страшном 1991 году, — это ли не доказательство!
Мотив, особенно распространенный среди молодежи — нежелание служить в армии ЛР, теперь уже входящей в НАТО. Русские не хотят служить в армии, которая состоит в военном блоке, обращенном против их Родины. Подтверждением сказанному могут служить данные о крайне низких темпах натурализации — за 10 лет гражданство ЛР путем "натурализации" получили не более 80.000 "негров".
Следствием существования института неграждан оказывается то, что значительная часть активного населения лишена права участвовать в политическом процессе. Неграждане не могут участвовать в выборах, не могут оказывать влияния на политику ЛР. По глубокому убеждению значительной их части — и слава Богу. Все призывы принимать латвийское гражданство, назойливо проталкиваемые некоторой частью профессиональных защитников прав "неграждан", в частности, членов партии ЗаПЧЕЛ, — остаются втуне. Русские остро ощущают несправедливость поражения их в правах по 70-ти пунктам по сравнению с латышами, не хотят доказывать свою соприродность Латвии (а ведь натурализация — это именно доказательство того, что ты "свой" в том или ином государстве), повторять на экзамене ложь о "советской оккупации", следствием которой и является якобы их присутствие на латвийской земле. Да и предавать своих братьев, тех, кому гражданство ЛР не может быть предоставлено в принципе — тех, кто служил в советских органах госбезопасности, участвовал в 1991 г. в Интерфронте, компартии и других массовых организациях советской эпохи, — русские не хотят.
Единственным государственным языком ЛР является латышский. И, конечно, как бы ни потупляли глазки чины из ЕС, бодро рапортующие о благополучии с правами человека и меньшинств, вопрос языка стоит не менее остро, чем вопрос гражданства.
Всем известно, какую волну возмущения вызвало решение перевести русские школы на латышский язык обучения, как протестовали русские дети, как мерзли на митингах возле президентского дворца, как ездили в Страсбург и Брюссель в наивном желании добиться правды и права обучаться на родном языке… Но лишь немногие в Латвии писали о том, что среднее образование — это еще не все, что не меньшей проблемой остается вытеснение русского языка, исторически широко распространенного в Прибалтике вообще и в Латвии в особенности, языка 40% населения, на самую обочину жизни.
Уже более 10 лет языком высшего образования в Латвии остается только латышский язык. Это касается государственных ВУЗов, но и частные стремятся проводить политику, созвучную языковой политике государства.
Какое уж там образование на латышском языке — говорить не будем. Отметим лишь тот, например, факт, что учебника даже по латышскому языку для ВУЗов в Латвии не написали и не издали по сей день; стало быть, будущие преподаватели этого самого языка, столь остро востребованные на рынке труда, учатся без книг. Что уж тогда говорить о технических дисциплинах, об экономике, о точных науках… Пусть завеса молчания скроет от наших глаз все то, что ежедневно происходит на ниве образования в ЛР. Умолчим и о том, что исторически высокий культурный уровень русских не может быть удовлетворен плодами латышской культуры, что русскому достижения этой культуры представляются просто детским лепетом.
А коли образования на русском языке нет, коли все государственные институции, равно как и бизнес, и образование, и значительная часть информационного поля, отданы лишь латышскому языку, то естественным становится и то, что русские изгнаны в те области, где востребован не квалифицированный труд, труд специалистов, а черная работа — в сферу услуг, в мелкий и микроскопический бизнес. По статистике, во времена СССР русские составляли около 80% людей, занятых в сфере производства, тогда как представители "титульной" нации на 80% были представлены в госаппарате, в управленческих структурах, в интеллектуальной сфере.
Зная, что промышленность Латвии уничтожена на корню, куда, вы думаете, могли пойти работать вчерашние инженеры или конструкторы, да и рабочие тоже? Да-да, именно туда они и пошли. Много их — более 270 000 — уехали в Россию, но еще больше пробавляется тяжелым или случайным трудом, случайными заработками. Счастьем считается работать продавцом в магазине. Карьера бухгалтера — о, это уже для тех, кто знает госязык, то есть не просто пишет бумажки-отчеты, но еще способен общаться с титульными — в фининспекции, например.
Госязык-то как таковой знают все — в большей или меньшей степени. Все сдали экзамены "на категорию", которая определяет уровень владения латышским; все пережили это, еще одно в череде многих, унижение. Без него не было бы вообще никакой работы.
Но латышский язык не любим. Родным он не стал и никогда не станет. На нем не читают книг; конечно, никто и никогда не смотрит латвийское телевидение; конечно, на нем не говорят в семьях, не думают на нем и не поют песен. Латышский язык остается языком угнетателей, языком этнократии, языком врага. "Враг" не остается в долгу, используя всяческие инструменты ассимиляции, наиболее действенным из которых, конечно, остается возможность получения работы.
В Евросоюзе как в Евросоюзе — лишение работы автоматически означает лишение всего, прежде всего, жилья. Никакой капитализм с жильем не шутит, а латвийский, нищенский, — тем более. Квартплата, включая отопление, стоит очень дорого, и те, у кого накапливаются долги по квартплате, выселяются без предоставления другого жилья. За годы независимости из своих, приватизированных, квартир, было выселено более 7000 семей. Они ушли, исчезли, растворились. Но об их судьбе прекрасно помнят все. Не дай Бог потерять работу, квартиру — это значит физическую смерть.
Латвийца просто поражают в самое сердце круглосуточно горящие лампочки в московских подъездах или отсутствие счетчиков на воду и газ. Сам факт того, что вода льется из крана просто так, "чтобы стекла" — может буквально травмировать психику. Автор этих строк безуспешно искал выключатель, чтобы выключить свет, ясным светлым днем горевший на лестничной клетке. Выключателя просто не было. Московские друзья хохотали над этими поисками…
Не будем утверждать, что экономическим преследованиям подвергаются только русские — законы капитализма равны для всех и для всех безжалостны. Но латыши находятся изначально в привилегированном положении. Они учатся на родном языке, на нем общаются; устраиваясь на работу, используют национальные и дружеские — не говоря о семейных — связи. Тут не до жиру, тут не до интернационализма, который так любят вспоминать сторонники "братского союза народов СССР". Конечно, никакому русскому невозможно попасть в эту замкнутую среду. Русский по определению — не свой, чужой, и конкуренция с его стороны исключена изначально, законами этнократического государства. Хотите иллюстраций? Посмотрите на национальный состав депутатов латвийского парламента, Саэймы — едва ли вы обнаружите там более десяти депутатов с русскими именами…
Так и живет русский мир в центре Европы, затерянный мир, полный отчаяния, полный неразрешимых проблем. Выход каждый ищет в одиночку. Прошло то время, когда за спиной каждого из нас стояло великое государство; теперь за спинами русских Латвии (русских из Латвии? русскоязычных латвийцев?) не стоит государство никакое. У русских ведь нет своего государства, нет их страны, Родины-матери.
Кто подумает об их будущем, о культурном уровне их детей, о том, что они лишены счастья и права мыслить на родном языке, постигать слово Божье на родном языке и познавать мир на родном языке? Кто подумает о русских детях, не живущих в России, но таких же родных для нее, как дети удмуртские или марийские — или, по крайней мере, долженствующих быть такими же родными, ибо у них тоже должна быть Родина — безусловная Родина — Россия.
Когда Родина говорила "Надо!", наши люди ехали и охранять границу в Туркмению, и строить города в пустыне и в тундре, и восстанавливать Ташкент, и работать на Огрском трикотажном комбинате, и много еще куда и зачем... А теперь, когда "коренные" народы CССР "самоопределились" — кто скажет нам: "Возвращайтесь домой!" Кто защитит нашу честь, наше достоинство, наши права?
Защищаются ли кем-нибудь сегодня права латвийских "негров", сотен тысяч людей, лишенных Родины произволом местной этнократии? Нет, конечно! И нет никаких предпосылок к тому, что положение в ближайшее время изменится.
— Россия нас бросила, — говорят сотни тысяч русских в Латвии. — Россия нас продала за нефтяную трубу.
Правда ли это? Продала ли? Буду ждать ответа от вас, русские России, братия мои и сестры. Дождусь ли?
ВЕРТОЛЕТ
ВЕРТОЛЕТ
Поделиться книгой: