Газета Завтра 6 (1158 2016)

Катастрофически не хватает времени, я вам скажу откровенно. Если бы в сутки можно было засунуть 48 часов, и в месяце было не 30, а 60 дней, это всё бы быстрее шло.

Владислав ШУРЫГИН. А какова сегодня криминогенная ситуация в республике? Республику довольно долго пытались выставить некой зоной "беспредела", где уголовники разбежались из тюрем и терроризируют мирное население.

Александр ЗАХАРЧЕНКО. У нас в настоящее время в тюрьмах и колониях находится около 9 тысяч осужденных, из них 150 женщин. Большая часть — это те, у кого срока от 10 и более лет. То есть сидят ещё с довоенного времени. Для осуждённых у нас есть зоны всех режимов. В том числе одна для "пожизненных" и одна туберкулёзная. То есть хозяйство большое, и никто тут никуда не разбежался.

За прошедший год судами было осуждено около 350 человек, так что рассказы о том, что у нас тут некий "беспредел" и отсутствие законности — это просто вымыслы. Закон работает! И работает эффективно! Хотя Украина в своё время сделала всё, чтобы максимально криминализовать Донбасс. Достаточно вспомнить приказ украинского МВД 2014 года, требующего от сотрудников полиции и прокуратуры покинуть Донбасс и прибыть на территории, контролируемые Киевом. Это была целенаправленная акция по дестабилизации ситуации в республике. Но мы всё это преодолели. Большая часть сотрудников МВД осталась верна своему народу, а на место тех, кто уехал, мы набрали новых сотрудников. Сегодня мы ведём обучение в нашей академии МВД по всем специальностям. Буквально на днях новый набор курсантов принял присягу. Вообще, криминогенная ситуация в республике стабилизировалась. Преступления, конечно, есть этого никто и не скрывает, но полиция, прокуратура, следствие работают эффективно. Хотя, конечно, есть и своя специфика, когда нетрезвый индивидуум идёт к ларьку за водкой, но денег у него на "сорокаградусную" уже нет, и он суёт в окошко гранату как средство убеждения, а оттуда высовывается пистолет: "Плати деньги". Такая "бытовуха"…

Владислав ШУРЫГИН. Я много гулял по Донецку. Видно, что город оживает. Открываются магазины, кафе, булочные, работают рынки, крупные сетевые гипермаркеты. То есть экономика республики оживает. Как вы оцениваете экономическую ситуацию?

Александр ЗАХАРЧЕНКО. Нам в наследство от Советского Союза досталась мощная промышленная база. Развитая угольная промышленность, обрабатывающая промышленность, машиностроение, сельское хозяйство. И этот ресурс — наша главная опора. Основная проблема сегодня — это непризнанность республики. Если бы мы сейчас были признаны, то уверенно и в кратчайшие сроки восстановили бы Донбасс и сделали его самым процветающим регионом. Но, к сожалению, нас по рукам и ногам вяжет непризнанный статус. Украина в нарушение всех подписанных в Минске соглашений организовала глухую блокаду Донбасса, и главным нашим спасением является граница с Россией. Благодаря ранее заключённым межправительственным соглашениям, мы можем более-менее уверенно организовывать торговлю и поставки всего необходимого из России, но в любом случае — граница есть граница. Это таможня, пошлины, ограничения. А мы нуждаемся в свободной торговле. Мы богатейший регион, который всегда был регионом‑донором.

С другой стороны, трудности заставляют нас искать нестандартные решения, действовать энергично. Сейчас одна из главных задач — обеспечить продовольственную безопасность республики. В России это называется импортозамещением, и идёт этот процесс ни шатко ни валко. У нас же, в условиях войны, времени на раскачку просто нет! И агитировать тут никого не надо. Люди отлично понимают, что это вопрос выживания, и потому задача эта решается впечатляющими темпами. Открываются пищевые производства, разбиваются тепличные хозяйства, республика готовится к весеннему севу. В перспективе я вижу сельское хозяйство как экспортную отрасль. Рядом Россия, огромный рынок сбыта, где у нашей продукции есть преимущество в цене при высоком качестве.

Вторая задача — добиться, чтобы наша машиностроительная продукция попала на рынок России. И этот вопрос мы сейчас решаем.

Конечно, необходимо наращивать и поставки нашего угля. Но в перспективе я не хочу, чтобы ДНР превратилась в сырьевой придаток. Если продавать, то не зерно, а муку, если продавать, то не уголь, а кокс. А связка уголь-кокс упирается в металл. Мы можем стать крупным металлургическим центром, а металл — это уже продукция: прокат, трубы. В общем — перспективы большие, но пока на их пути мёртвым камнем лежит наша непризнанность…

Владислав ШУРЫГИН. Что сегодня тормозит "вход" вашей продукции в Россию и обратные потоки: таможенные ограничения, российские законы или общее непонимание того, что делать с Донбассом вообще?

Александр ЗАХАРЧЕНКО. Наверное, все три фактора. И, причём, каждый по-своему. Главное, наверное, то, что в России далеко не все представляют, как нелегко нам приходится.  Чиновники действуют по закону и инструкции — они и должны так поступать, как люди государственные!  Всё должно быть согласовано и утверждено. Но для нас — это месяцы очень непростого выживания и борьбы. При этом ограничивать и запрещать, очевидно, легче, чем разрешать. Каждое решение — сложный и растянутый во времени процесс согласований и бюрократических процедур. К примеру, ещё в годы президентства Дмитрия Анатольевича Медведева им и Януковичем был подписан документ объявляющий Донбасс особой экономической зоной с упрощённым режимом торговли с РФ. Соглашение было подписано, но оно, как тогда не работало, так и сейчас, к сожалению, не работает, потому, что чиновники не смогли подготовить пакет законов, определяющий режим упрощённой торговли, а сегодня Киев, понятное дело, костьми ляжет, но не подпишет ни один такой документ. Но все вопросы постепенно решаются в прямом диалоге…

Владислав ШУРЫГИН. Не могу не задать главный вопрос, который волнует в России всех, кто следит за событиями на востоке Украины. Любимая тема российских либералов и пессимистов, что "Россия сдала Донбасс", что Донбасс вот-вот оккупирует Украина, что Россия прекратила помощь, что всех героев выгоняют и готовят сдачу Донбасса.

Александр ЗАХАРЧЕНКО. Знаете, сама по себе мысль, что Донбасс можно взять и "сдать" Украине, глубоко ущербна. Как будто Донбасс — это некая квартира, с которой можно делать, что хочешь, — продать, сдать. Недавно у меня было совещание с моими боевыми товарищами, с кем я прошёл долгий путь от первых митингов и протестов, до тяжелейших боёв за Дебальцево. С кем мне пришлось воевать, прикрывать друг друга, хоронить боевых друзей, разделять радость побед. Мне повезло, что я воевал практически на всех направлениях. Мы прошли здесь все этапы войны. Лисичанск, Снежное, Дмитриевка, Шахтёрск, Дебальцево, Енакиево, Нижняя Крынка, Докучаевск, Марьинка, Волноваха, Новоазовск. Весь юг тоже наш был. Так вот, мы собрались, много говорили о будущем, вспоминали прошлое и как-то сошлись на одной общей мысли — единственное право, которое у нас никто никогда не сможет отобрать, — это право жить и умереть на своей земле. И нас так просто не возьмёшь! Тот опыт, который мы получили за эти два года, то вооружение, которое мы имеем и которым мы в совершенстве научились владеть, станут непреодолимой стеной на пути врага. У нас действительно прекрасная современная армия, которая способна защитить нашу республику.

Владислав ШУРЫГИН. Вы заговорили о своих боевых товарищах. Как вы сейчас вообще оцениваете свою армию?

Александр ЗАХАРЧЕНКО. Проблем масса в любом армейском подразделении. Но я скажу откровенно. Те люди, которые сейчас в строю, те, кто выжили, те, кто не получили увечий, несовместимых со службой, — это уже настоящие воины. И по боевому духу, и по умению, и по отваге, и по профессионализму. И пусть это вчерашние шахтёры, но я уже в них шахтёров не вижу. Я вижу в них артиллеристов, танкистов, пехотинцев, разведчиков. И тот огонь, который в них горит, — это, поверьте, дорогого стоит. Бывший дальнобойщик, который всю жизнь, двадцать с лишним лет, просидел за баранкой, — теперь один из самых опытных командиров бригады, причём механизированной, другой — шахтёр, командует военным училищем, опытнейший боевой офицер.

Но я хочу вернуться к спору о том, сдаёт нас или нет Россия. Нет смысла окунаться в экономические и финансовые нюансы, перечислять всю ту помощь, которую мы получили и получаем… Цифры мало что скажут скептикам. Суть совершенно в ином. Мы строим республику. И это процесс, который правильнее было бы назвать экзаменом на зрелость. Только если мы сами научимся самостоятельно стоять на ногах, сможем доказать свою политическую зрелость, отстоять независимость — только тогда мы действительно сможем рассчитывать на будущее.

Выйдите на улицу и первого же встречного спросите — он скажет: мы русские. Всё! Неважно, что у многих из нас украинская национальность. Я — украинец, но это не значит, что я не русский. Для меня моя страна одна — Россия. Россия — это наша мать, которая бережно поддерживает нас, как ребёнка, который учится ходить. И мы всегда ощущаем за спиной её мощную поддержку и внимание.

Литература как божество

Литература как божество

Владимир Бондаренко , Александр Проханов

литература Русское Культура

беседа накануне 70-летия

Александр ПРОХАНОВ.

Дорогой друг, всю свою жизнь ты посвятил литературе. Сколько я тебя помню, ты всегда обложен книгами, статьями, ты постоянно пребываешь на вечерах, на встречах, во всевозможных литературных скитаниях. Как бы ты объяснил свою литературную миссию? В чём она?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Я с детства был влюблён в литературу. Я мечтал, чуть ли не с младших классов, всегда быть рядом с книгами. Слово для меня всегда было волшебным. Поначалу я сам писал какие-то стишата, рассказики, но со временем оказалось, что любовь к русской литературе выше, чем любовь к собственным стихам.

Я очень рано понял, что без художественного слова жизнь нации и страны беднеет и уходит в никуда. Как только наша литература ушла в диссидентство — никакая армия не помогла, Советский Союз рухнул. Перед 17-м годом был Максим Горький, перед 91-м — шестидесятники, Солженицын. Ведь слово всё-таки первично, как сказано в Евангелии от Иоанна "В начале было Слово и слово было Бог".

Меня всегда ругали и левые, и правые. Это происходило потому, что я был независимым критиком, я служил не Ананьеву, не Викулову, я служил слову. До конца своей жизни я буду служить слову. И миссия нас, служителей слова, по-моему, грандиозна. Да, сегодня нас потеснили куда-то на край, на обочину, в стране происходят страшные вещи, ибо нет идеологии в Конституции. По сути всех нас надо запретить! Критик должен концентрировать идею — нравственную, социальную, политическую, интимную, какую угодно. Неслучайно и в царское время, и в советское время литературные критики были не просто критиками, а настоящими идеологами общества.

Александр ПРОХАНОВ.

Хорошо. Ты наблюдал за Словом глазами жреца и хранителя. Какие ты сделал открытия за время своей литературной деятельности? Учёные открывают новые элементы, инженеры создают новые машины, а что ты открыл?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Без лишней скромности я считаю, что мною было сделано немало. Мне посчастливилось открыть немало писателей. Это и северные мои друзья, о которых я зачастую впервые рассказывал на федеральном уровне. Это и проза сорокалетних.

Талантливый писатель выявится и без критика. Но сформулировать то или иное возникшее литературное явление должен именно критик, и в этом смысле он необходим и поэту, и писателю. И именно я в своё время определил прозу сорокалетних как современное явление. Современное — до сих пор! Ушли поколения Бондарева, Быкова, шестидесятники, ушла деревенская проза, и вот теперь, начиная с конца 70-х годов, в литературе главенствует проза сорокалетних.

В начале перестройки России были искусственно навязаны постмодернисты, их успех был связан с политическим желанием антисоветчиков сбросить всю советскую литературу с борта современности. Они писали ни о чём. И до сих пор, надо сказать, пишут ни о чём и никому не нужны. Кто их тогда мог заменить, вытеснить? Я одним из первых заметил новых реалистов, именно в газете "День литературы" появилась первая публикация Захара Прилепина. Далее появились Шаргунов, Елизаров, Емелин, целая волна молодых. За мной немало открытых имён, и главное — литературных явлений, и я горжусь этим.

Александр ПРОХАНОВ.

Ты сказал, что тебе принадлежит концепция прозы сорокалетних. Но в чём идеология прозы сорокалетних?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Писатель — не математик, он пишет по наитию. Не всегда писатель имеет возможность посмотреть на своё произведение со стороны, понять и оценить его досконально. Поэтому критик как раз и требуется для того, чтобы понять и объяснить, что же написано.

И деревенская проза, и проза шестидесятников были очень конкретными, идеологически чётко разграниченными, по-настоящему чёрно‑белыми.

Шестидесятники проповедовали либеральный неоленинизм. Они не были антисоветчиками, они были антисталинисты, воспевали 20-е годы.

Деревенская проза шла от традиционной русской деревни, от русского деревенского уклада.

И вдруг появилось поколение писателей, которые оказались амбивалентны во многих областях своей жизни. У них стало прослеживаться весьма сложное отношение и к государственности, и к эпохе, и к социальным явлениям, которые происходили вокруг. Скорее всего, такое отношение было следствием усталости от политического общественного накала в течение многих и многих лет. Проза сорокалетних в разных вариантах, от Маканина до Личутина, от Проханова до Руслана Киреева, от Кима до Володи Орлова, очень многогранна, и во многом актуальна до сих пор. Если бы наши идеологи государства читали внимательно прозу сорокалетних, они бы поняли, что с государством надо что-то делать, что государство идёт к упадку.

Александр ПРОХАНОВ.

Если бы!.. Разве они не могли узнать об этом, читая деревенщиков или трифонианцев?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Нет-нет-нет. Деревенщики — это плакальщики, они оплакивали уходящий русский уклад, который ушёл и его уже не будет. Можно, конечно, идеализировать деревенскую прозу и её великих писателей, но при этом надо понимать, что уже той старой деревни не будет. Нет, деревенщики не предвещали, что государство вот‑вот рухнет.

Александр ПРОХАНОВ.

Деревенщики предъявляли страшный счёт государству.

Владимир БОНДАРЕНКО.

Вот именно! Конкретный счёт за прошедшее, за коллективизацию, за колхозы. Но они не говорили, что сейчас, в результате этого, нынешнее государство растеряно, оно не знает, куда идти дальше. По-своему такими же плакальщиками были и либералы-шестидесятники с их теорией неоленинизма. Сейчас это подзабылось, но я-то помню, что в начале Оттепели 20-е годы воспевались как нечто небывалое. Это потом уже пришли суровые диссиденты, которые стали противостоять всему советскому строю. А в чём сложное стремление прозы сорокалетних? В том, что ваше поколение попыталось разобраться, что же происходит в государстве, куда оно идёт. Ни — откуда пришло, как деревенщики, ни — на что опираться, как шестидесятники, а что же происходит сегодня? Что будет завтра? Какие будут завтра герои?

Александр ПРОХАНОВ.

Ты сформулировал школу сорокалетних как амбивалентное явление. Каждого из входящих в этот клуб трудно было определить и вписать в какую-то определенную клетку таблицы Менделеева. Но случился 1991 год и вся эта когорта амбивалентных писателей, которая дружила, вместе пила вино, ухаживала за одними и теми же женщинами, вдруг распалась. Секира 91-го года рассекла эту амбивалентную группу и они все резко поляризовались. В них не осталось амбивалентности. Одна часть ушла в либеральный контекст, другая — в националистический контекст. Значит, амбивалентность эта была мнимая?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Нет, она была настоящая. Само государство, скорее, было немножко мнимое. Когда говорят об обстоятельствах распада нашей империи, то забывают, что причиной краха могла служить и геронтократия. Быть может если бы у власти стояли не люди крайне усталого возраста, то может тогда, на самом деле, и не было бы амбивалентности. Она началась как раз в тот период, когда само государство стало пугаться и настоящего и будущего разом, не зная, не понимая, куда идёт. Вряд ли простой народ читал Солженицына под кроватью. Ещё чего! Его стали читать, если читали, только в годы перестройки. Вот когда резко изменилось государство, тогда одни писатели пошли в одну сторону, другие — в другую. При политическом расколе любое крупное литературное явление раскалывается…

Александр ПРОХАНОВ.

Но ты же сам сказал, что литература — это всегда явная или неявная идеология. Вот была пора, когда существовала идеология деревенской прозы. Это была идеология. И критики, которые писали об этом — были идеологами, из сюжетов они извлекали идеологическую. Или критики городской прозы извлекали идеологическую квинтэссенцию из городской прозы. А в чём же была идеология сорокалетних? Почему они не смогли создать модель, в которую потом влилось это время?

Владимир БОНДАРЕНКО.

И шестидесятники, и деревенщики оплакивали последнее состояние уходящей России. А проза сорокалетних пыталась заставить нас задуматься о том, какой будет Россия через двадцать лет. Они описывали модель существующей распадающейся державы для того, чтобы умные люди прочитали и удержали, но этого не случилось.

Александр ПРОХАНОВ.

Вы, критики, должны были вынести и из прозы сорокалетних идеологическую квинтэссенцию. А вы только сказали об амбивалентности этого явления. Или, быть может, эта проза была мнимой величиной?

Владимир БОНДАРЕНКО.

О мнимости столько людей писало, пишет и будет писать… Кстати, в тебе, в твоих ранних произведениях в своё время тоже хватало амбивалентности в бытовой, жизненной, социальной сути. Но тебя влекла героическая, военная идея, поэтому ты был всегда несколько в стороне. А остальные писатели всё-таки описывали героев, которые не знают, что будет завтра. И что мы, критики, могли здесь сделать? Нельзя было из символистов сделать лидеров большевизма.

Александр ПРОХАНОВ.

Случился 1991 год. Возникла газета "День". Она соединила множество самых разных ручьёв и потоков, которые бурлили, сливались, создавая совершенно новые цвета, оттенки, новую литературную химию. Ты пришёл в "День". Для тебя это был нелёгкий, очень мощный, духовный идеологический выбор. Кругом свистели пули, кипела людская злоба. Я помню, как к твоим дверям бросали мешки с тухлыми костями, нападали, били, проклинали. Это было страшно…. Расскажи, как произошёл твой выбор?

Владимир БОНДАРЕНКО.

С самого начала я был против всех перестроечных либеральных явлений. Модель моего видения будущего тогда — теперь называется "китайский путь". Я был за патриотический социализм, за некое соединение социализма с рыночными элементами. Китай пошёл по этому пути, и если бы мы выбрали тот же путь, то, конечно, мы были бы не там, где мы сегодня.

Все эти 25 лет для развития страны оказались просто чёрной дырой, провалом. Никому не нужна была сильная новая государственность, о возможности её существования старались даже не вспоминать.

Я всё это очень хорошо понимал, поэтому в "День" меня привела идея сопротивления. Я вообще-то достаточно пассионарный человек и я готов был по-настоящему сражаться против горбачёвского и ельцинского режима. Да, именно осознанное понимание, что я не на той стороне, привело меня, как и многих других, сразу к идее сопротивления, к идее борьбы против того, что нам готовили Горбачёв и Ельцин.

Я помню тот день, когда мы с Женей Нефедовым пришли к тебе домой, и ты подписал приказы о назначении меня и Нефедова сотрудниками газеты "День". Мы назначены были просто сотрудниками, на литературную часть у тебя планировался кто-то другой. Мы шли бороться и бороться до конца абсолютно бескорыстно.

Александр ПРОХАНОВ.

А как ты оцениваешь этот период газеты "День" с литературной точки зрения, и себя в этом периоде? Что ты сейчас осознал из того, что там происходило в литературно-смысловом идеологическом духе?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Я уверен, что русская литература спаслась в этом огне, потому что практически все наиболее талантливые писатели, за небольшим исключением, были против ельцинского режима. И я считаю, что это героический период нашей литературы. Ведь за ним стоял штурм Дома советов, расстрел, попытка захвата Союза писателей. Эпоха сопротивления всегда поднимает все пассионарные силы, заложенные в поэте или в прозаике. Великолепный цикл стихов Татьяны Глушковой, это лучшее, что ею было написано. Появление твоей самой яркой прозы в те же годы и дни. Изменил свою прозу и Владимир Личутин. Октябрь 1993 года сделал мощные подвижки в нашей русской литературе.

Александр ПРОХАНОВ.

Возникла целая культура Толи Афанасьева, его небольшие романы были романами сопротивления. Как снаряды, они всё время вылетали в самый страшный, почти безнадёжный период.

Владимир БОНДАРЕНКО.

Энергетика сопротивления соединялась с тонкой эстетикой, в результате литература яростного сопротивления оказалась очень высокохудожественной литературой. Конечно, проза и поэзия того времени останется в русской литературе навсегда.

Александр ПРОХАНОВ.

Литература того времени драгоценна ещё и тем, что из каких-то тайных катакомб, из каких-то щелей, дыр, вылезли потрясающие персонажи, которых раньше вообще не было в русской литературе. Возникла литература, в которой появились новые, жуткие, босхианские герои.

Владимир БОНДАРЕНКО.

Яркие и разные. Кстати, ведь это как раз развитие прозы сорокалетних и многовекторность самого развития России.

Александр ПРОХАНОВ.

Этих типов разглядел Мамлеев.

Владимир БОНДАРЕНКО.

Да, Мамлеев извлекал их из небытия. И не случайно он вынужден был уехать в Америку и публиковать своих "Шатунов" в диссидентских издательствах. Они были, но они не были выявлены. А потом они вышли на авансцену. И тут уже не только ты, а даже великий реалист Валентин Распутин увидел их. Мистика пришла и заговорила в самом широком кругу литературы. В мистику обратились те, кто ещё раньше даже не помышлял о своей связи с Босхом, Гоголем, Набоковым.

Александр ПРОХАНОВ.

Я думаю, что для критика исследование этой новой типологии, создание каталога этих людей — это тоже огромная исследовательская задача. Я думаю, что тебя это должно в какой-то момент заинтересовать.

Владимир БОНДАРЕНКО.

Ты знаешь, ведь когда я писал о писателях, то заодно писал и об их героях. Всего написано примерно 100 портретов писателей второй половины ХХ века. И почти всех я угадал. У меня практически нет писателя, которого бы я выдумал. Почти все они на вершине русской литературы ХХ века. Я помню, ты спорил по поводу трактовки твоих героев, Маканин тоже иногда не соглашался. Это всё были неведомые, странные персонажи, но я немало труда приложил, чтобы их понять. О том же Мамлееве у меня есть три статьи, Юра их очень ценил. Кто-то ему однажды сказал, что Бондаренко чуть ли не первый всё это заметил. Пусть хвалят другие, сам себя не буду хвалить. Но мне всегда было интересно работать, находить и определять новое в литературе.

Вот говорят: "знаменитый писатель советского времени", "знаменитые писатели-символисты", "XIX век — золотой век русской литературы"… А я говорю, что существованием всех этих литературно-культурных достижений мы обязаны политике государства и обществу. Я уверен, появись сегодня "Евгений Онегин" — мы бы могли его просто не заметить. Наша литература сейчас на очень хорошем уровне, но она не нужна обществу. Это страшная беда. Дело даже не в писателях. Мне жалко общество, которому не нужна литература. Происходит быдлоизация общества. Любые суперсовременные технические системы без философского, культурологического, идеологического осмысления — ничто. Человек начался со Слова, с творчества, до этого он был животным. Для развития человечества нужно слово, нужна литература.

Александр ПРОХАНОВ.

А как ты понимаешь отношения власти и литературы? И в те давние времена, и в теперешние. Это же очень интересный момент, как соединяется между собой властитель и художник.

Владимир БОНДАРЕНКО.

Правильно. Поэт и царь — это всегда интереснейшая тема. Я считаю, что в России отношения государства и литературы традиционно были на очень хорошем уровне. Даже в самые жёсткие времена. Нет, я не хочу сказать, что если поэта расстреливают, то это хорошо. Но тот факт, что поэзию можно запретить, за неё можно осудить, говорит о том, что наши властители крайне высоко относились к литературе как таковой. Они понимали, что литература в чём-то выше и важнее политики. И иногда они преследовали литературу или литераторов именно потому, что знали её величайшее значение.