Газета Завтра 6 (1158 2016)

Самое страшное, когда пиши ты что угодно, а властителей это нисколько не интересует. Такое отношение говорит о болезни власти и общества. Нельзя спускать с рук те мерзости, что пишут о России, и надо, я так думаю, поддерживать патриотическую литературу. Ведь не случайно Сталин материально очень поддерживал Союз писателей. К сожалению, Сталин был, пожалуй, последним властителем, который внимательно читал все художественные новинки. А сейчас? Никакой активной государственной поддержки русским писателям я не вижу. То же самое могу сказать о своей газете "День литературы", в которой я занимаю государственную патриотическую позицию, в течение 19 лет напечатал немало ярких рассказов, стихов, поэм. Хоть кто-то, хоть один человек из Министерства культуры, из Администрации президента поинтересовался газетой? Она пока выживает, но не хватает государственной поддержки. Маратов гельманов всегда будут поддерживать либеральные или западные фонды. А нас, писателей и поэтов государственного направления, кто поддержит?

Впрочем, я думаю, газеты "Завтра" и "День" — это целая эпоха в русской журналистике и в русской литературе. Также как и газета "День литературы", которая в истории русской литературы будет иметь какое-то значение.

Александр ПРОХАНОВ.

Ты говоришь об отношении государства к художнику. А как русский художник относится к государству?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Я считаю, что русский художник на 90% внутри себя государственник. Даже когда он конкретно выступает против того или иного властителя. Например, Лермонтов. Он был ярчайший государственник. Но он и с Бенкендорфом бодался, и против Николая I стихи писал. Это было во все времена. Возьму даже поэзию Бродского. Казалось бы, зачем ему, уже живя в Америке, писать подобное? (Кстати, куда он выехал не совсем уж добровольно, об этом не надо забывать.) Но вдруг он пишет это теперь ставшее знаменитым имперское стихотворение на независимость Украины: "Прощевайте хохлы, пожили вместе, хватит". Или о русском народе: "Припадаю к народу, припадаю к великой реке, пью великую речь, растворяюсь в его языке…". Даже Бродский понимал, что без этого государственнического начала большим поэтом, большим писателем он не станет.

Александр ПРОХАНОВ.

А Солженицын всю свою энергию направил на срез советского государства. В истории советского государства был период, когда литература и вообще культура была весьма рядом с государством. Государство взращивало эту культуру, а культура давала этому государству (в ранний период) энергию и имя. А итог этого государства ознаменовался тем, что литература и государство вступили в страшный антагонизм. Так почему же ты говоришь "всегда государственники"? Вовсе не всегда.

Владимир БОНДАРЕНКО.

Во-первых, у каждого писателя были разные периоды и у того же Солженицына я могу найти десятки примеров, от раннего до позднего, когда он становился на государственнические позиции. Хотя, конечно, когда начался развал Советского Союза, он практически ему содействовал. О чём жалел потом.

Александр ПРОХАНОВ.

Между художником и государством всегда существовали таинственные отношения. В какой-то период государственности художники стремятся в этот поток. В какой-то период художники хотят уйти. В какой-то период они хотят уничтожить эту власть. А почему? С чем это связано?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Это связано, наверное, и с самим развитием государства и с самим развитием человека, когда вдруг меняются взгляды. Но взгляды могут меняться в зависимости от самого человека, или в зависимости от развития общества, которое вынуждает художников в тот или иной период менять своё отношение к власти, становясь то на одну, то на другую сторону. И, кстати, многие писатели в разный период времени занимали разные позиции по отношению к государству. Но при этом, я повторяю, они не становились агосударственными, даже воюя с государством, они были государственниками, но отрицающими ту или иную модель государства. И поэтому всегда, конечно, проще литературу выкинуть, ибо от неё можно ждать чего угодно. А вдруг Проханов или Прилепин напишут что-то такое, что взбудоражит народ и поведёт не в ту сторону? И на всякий случай вместо того, чтобы поддерживать и всеми возможными силами направлять защищающих государство художников, развивать их усилия и в чём-то находить взаимодействие, вместо этого разрушаются отношения. Я очень надеюсь, что государственная политика нашей страны в отношении литературы рано или поздно будет изменена.

Александр ПРОХАНОВ.

Ты сейчас перешёл к крупному жанру книг. У тебя были статьи. Потом ты начал эти статьи собирать в сборники. Потом у тебя стали появляться теоретические книги, например, "Серебряный век простонародья", а сейчас ты перешёл к книгам о поэтах — "Лермонтов", "Бродский", сейчас ты пишешь "Северянин". Какую бы тебе книгу хотелось ещё написать?

Владимир БОНДАРЕНКО.

Хотелось бы писать о литературе. Ведь я человек литературы. Но — о литературе не в чисто эстетском, замкнутом, литературоведческом виде, а в самом широком. Вот, скажем, прекрасная тема — русская литература ХХ века и её влияние на общество. Или даже — русская литература Третьего тысячелетия и её влияние на общество. Влияние литературы на нашу жизнь и теперь огромно, мы просто его не замечаем. Пока не замечаем.

*** 

21 февраля 16.00

Клуб писателей Центрального дома литераторов, Большой зал

(м. Баррикадная, Большая Никитская, д. 53)

Творческий вечер газеты «День литературы»

К 70‑летию главного редактора

Владимира Бондаренко

Выступают: Татьяна ПЕТРОВА, Елена СОЙНИ, Александр БОБРОВ, Николай БУРЛЯЕВ, Алексей ВАРЛАМОВ, Сергей ГЛАЗЬЕВ, Михаил ЕЛИЗАРОВ, Всеволод ЕМЕЛИН, Тимур ЗУЛЬФИКАРОВ, Геннадий ЗЮГАНОВ, Станислав КУНЯЕВ, Эдуард ЛИМОНОВ, Юрий ПОЛЯКОВ, Александр ПРОХАНОВ, Дмитрий РОГОЗИН, Владимир ТОЛСТОЙ, Егор ХОЛМОГОРОВ.

Ведущие — Захар ПРИЛЕПИН и Сергей ШАРГУНОВ.

Вход — по пригласительным билетам (можно получить в редакции газеты "День литературы" (Комсомольский пр., д. 13), по рабочим дням с 13 до 19 часов).

Знамя поэта

Знамя поэта

Александр Бобров

литература Юрий Кузнецов Культура

к 75-летию Юрия Кузнецова

Снова выступает из февральской тьмы образ вольного сына раздольной Кубани, который родился 11 февраля 1941 года, накануне войны, а после службы на солнечной Кубе ворвался в 60-е годы в литературную жизнь Москвы, в русскую поэзию со стихотворением о погибшем отце, и потом отразил самую тёмную пору ХХ века — распад великой державы, но написал: "И вместо точки я поставлю солнце!".

Кузнецов узрел разломы, провалы и прорехи духа, из которых надвигалась тьма, и сам стал, как всадник-гонец из стихотворения "Знамя с Куликова", уходящий от погони и связывающий разрозненные войска, выносить русское знамя из невиданной битвы. Всадник спасал на теле изодранный стяг, "чтоб поздние дети могли латать им великие дали и дыры российской земли". Нашу землю продолжают безжалостно дырявить, а потому объективно роль поэта-провидца должна возрастать, но вся политика СМИ и культурных институтов сегодня такова, что пророки остаются не востребованы. А зря! Вот в кузнецовском стихотворении, посвящённом Станиславу Куняеву, можно найти пророческие строки: "Потому что Третья ми­ровая // Началась до Первой мировой".

Характерно признание Евгения Рейна, поэта совсем иной школы и иного мировоззрения: "Кузнецов, как всякое очень крупное явление, в общем-то, вышел из тьмы, в которой видны некие огненные знаки, которые мы до конца не понимаем. Нам явлен поэт огромной трагической силы, с поразительной способностью к формулировке, к концепции. Я не знаю в истории русской поэзии чего-то (заметьте: не "кого-то", а "чего-то" — А.Б.) в этом смысле равного Кузнецову. Быть может, только Тютчев?! И я нисколько не преувеличиваю. Может быть, и современная критика ещё не понимает поэта. Он — поэт конца, он — поэт трагического занавеса, который опустился над нашей историей… Он силой своего громадного таланта может сформулировать то, о чём мы только догадываемся".

То есть и в чуждом ему лагере признали гениальность Юрия Кузнецова, но СМИ позорно промолчали даже о преждевременной смерти поэта в ноябре 2003 года. Он работал с неистовой силой, отринул все вредные привычки и пустое времяпровождение, писал труд о поэзии, свою главную поэму "Путь Христа", где хотел "представить Христа живым человеком". О плодах сих духовных исканий были разные суждения, но поэма была опубликована в "Нашем современнике" с благословения о. Дмитрия (Дудко).

Вообще, многолетняя работа в этом журнале — особая глава в жизни Кузнецова. Без неё вряд ли сложились многие поэтические судьбы и вряд ли оказалась возможной книга главного редактора "Нашего современника" Станислава Куняева "…И бездны мрачной на краю. Размышления о судьбе и творчестве Юрия Кузнецова", которая увидела свет в нынешнем Году литературы и на сегодня является самым полным и глубоким исследованием удивительной и неразгаданной кузнецовской судьбы. Еще бы — поэт пишет о поэте! Но, откликаясь на неё восторженной рецензией, критик Андрей Канавщиков почему-то решил противопоставить Куняеву мои воспоминания о Кузнецове: мол, я предпочитаю "любить не Кузнецова как конкретного автора, с оригинальным лицом, неповторимым почерком, с собственной биографией", но "придуманную икону…" И в подтверждение этого тезиса приводит мои слова: "Мы сидели с Юрием Кузнецовым в памятном "пестром зале" ЦДЛ в перестройку, когда уже начала трещать держава, и на мой вздох "Не удержать…" Юрий играл желваками и почти кричал: "Нет. Только держава — от Тикси до Кушки. До Кушки!" — со своим комментарием: "Так эмоционально выстраивает собственную вселенную Бобров. Хотя реально нужно ещё поискать другого автора, который бы так много в позднее советское время писал о распаде, разрыве семейных, родовых связей, который бы был столь апокалиптичен, столь бездноцентричен, как Юрий Кузнецов…" А я разве этого не вижу — не описываю силу его апокалиптического лиризма? Но Кузнецов не желал верить в крушение империи! И вообще, почему сегодня у русских литераторов в моде сталкивать друг с другом поэтов, даже глядящих в одну сторону и поющих об одном? Неужели затем, чтобы мы проиграли Третью мировую? Именно об этом и предупреждал поэт в стихотворении "Сухое зло", возвращаясь к образу выносимого из боя знамени:

Копошится звездный муравейник.

Все дороги отягчают дух.

Зло и сухо думает репейник

Обо всем, что движется вокруг.

Цепким зраком он следит за нами,

Хоть о нас не знает ничего.

Всё-таки держи повыше знамя,

А не то он вцепится в него.

Главное о себе Кузнецов сказал сам: "Всё, что касалось меня, я превращал в поэзию и миф. Где проходит меж ними граница, мне как поэту безразлично. Сначала я впитываю мир и вещи мира, как воду губка, а потом выжимаю их обратно, но они уже становятся другого качества". С точки зрения поэтической и философской — Кузнецов неисчерпаем и ещё ждёт своего прочтения. Сегодня не его время, но точку ставить рано, недаром он предвещал:

В этом мире погибнет чужое,

Но родное сожмётся в кулак…

Не знаю, кто как, а я больше всего жду этого спасительного пророчества Юрия Кузнецова.

Русь-Восток-Запад

Русь-Восток-Запад

Галина Иванкина

Евразия Серебряный век евразийство Культура Общество

евразийство как основа мировой культуры

  "Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли…"

Сергей Есенин

…Выдающийся мастер Андрей Михалков-Кончаловский писал: "Куросава был для меня открытием ещё одного измерения в искусстве кино. У него настоящее чувство эпического. Недаром он, быть может единственный, способен передавать на экране Шекспира: "Трон в крови" — "Макбет", "Ран" — "Король Лир". Японский гений кинематографа и, пожалуй, самый европейский автор всех времён и народов — Уильям Шекспир — объединены в созидательном замысле, в евразийской идее вечного сотворчества. Безусловно, запад есть запад, восток есть восток, а Русь… птица-тройка — она несётся то с востока — на запад, то с запада — на восток. Оттого-то "…умом Россию не понять". Русский человек способен увидеть точность и ясность Куросавы в трактовании Шекспира. Постичь запад через призму востока и как в случае с Кончаловским, создать свою версию айтматовского "Первого учителя" в ощущениях Куросавы, но, вместе с тем, очень по-русски.

Споры о том, что есть Россия — восток иль запад, ведутся очень давно и до сих пор не привели к безупречному выводу. Что-то да мешает — вроде бы культура рафинированно-европейская, придворная, имперская, с романтикой и дендизмом, с философией и технократическими идеями. Но и многовековой симбиоз с Ордой невозможно вычеркнуть, нравится нам это или нет. Я умышленно допускаю это слово — симбиоз (а не иго, как чаще всего принято) — термин, которым евразиец Лев Гумилёв обозначал причудливые, жуткие и по сию пору не до конца изученные отношения Русь—Орда. Если проследить генеалогию царской знати, то несть числа Юсуповым, Беклемишевым, Карамзиным. Названия московских районов, вроде Арбата или Новогиреева, — от Гирея. И как не вспомнить: "Вчерашний раб, татарин, зять Малюты"?

Нравоучительная деталь — халат Обломова как символ барственной неги, созерцательности, присущей более востоку: "На нём был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намёка на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу всё шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретённым, но всё ещё сохранял яркость восточной краски и прочность ткани". Намеренное подчёркивание восточной сути обломовского халата — это самый яркий штрих в противопоставлении владыки-сибарита — деловому европейцу Штольцу, человеку-машине в стройно подогнанном фраке. Для Гончарова оба — неидеальны, оба — в известной степени ущербны, однако же вместе составляют некое гармоническое созвучие. Русский человек может быть деятельным по-западному и — расслабленно-ленивым, фаталистичным по-восточному. Георгий Плеханов утверждал, что "…в историческом развитии России… есть особенности, очень заметно отличающие его от исторического процесса всех стран европейского Запада и напоминающие процесс развития великих восточных деспотий". Примечательно, что уже в эпоху Перестройки ниспровергатели сталинского наследия именовали период 1930—начала 1950-х годов "типичной восточной деспотией" с её всеподчинением и тотальностью, но в контексте сугубо европейской индустриальности и нарочитой неоклассики Большого стиля. Впрочем, само наше пространство не даёт нам забыть о том, что здесь — Евразия. Это — географический фактор, едва ли не главенствующий с точки зрения формирования менталитета… У Василия Аксёнова читаем: "…интереснейшее явление этот русский народ, вроде бы белые, но абсолютно не европейцы".

Исторический путь человечества говорит о том, что всякая культура стремится к евразийству, к интеграции и слиянию. Николай Бердяев утверждал: "Понятия Востока и Запада очень подвижны и неопределённы. И совсем не выдерживает критики то понимание Востока и Запада, которое установилось в новое время". Далее он приводит доходчивый и красноречивый пример: "Греко-римская средиземноморская цивилизация, которую противополагают Востоку, многократно подвергалась влиянию Востока. Без взаимодействия с Востоком, которое всегда было вместе с тем борьбой, она не могла бы существовать". Если вдуматься, то любая цивилизация — это Востоко-Запад. Или — Западо-Восток. Евразийство как цель устремлений. Приведу несколько живописных образчиков, возможно, не столь ярких, как эллинизм, — типичное порождение "греко-восточности".

…Примерно треть французских повествований Галантного века посвящена ориентальной тематике — действие переносится то в Исфахан, то в Голконду, то в Шираз, а в повести "Приключение прекрасной мусульманки" аббата Прево интрига разворачивается в болгарском селении Градище, о коем французский автор имел, скорее всего, поверхностное представление, но точно знал, что сие — турецкая вотчина. Хотя не было недостатка и в придуманных "восточных землях". Достаточно обозначить красавицу — Зельмирой, а вельможу — Селимом, расцветить сюжет упоминанием гарема, базара и минаретов, дабы создать экзотическую историю с игриво-светским, версальским содержанием. Всё восточное казалось не просто модным, но и загадочным. Странным и непонятным, зато — увлекательным. Утверждалось: образованный европеец живёт осязанием текущего момента, а восточный мудрец — чувством вечности. Это притягивало и суетливых маркиз, обожавших читать о Роксолане, и философов Просвещения, которым хотелось всё знать и всё осмысливать. От человека, побывавшего там, за гранью, требовали занимательных историй — о фантастических драгоценностях и таких же беспримерных чудесах, а салонный мастер Жан-Этьен Лиотар выписывал дочь Людовика XV — принцессу Аделаиду — в турецком платье с томиком… допустим, с модной в ту пору книгой Шарля Луи Монтескье "Персидские письма".

Тогда сложилось целое направление в беллетристике — письма или заметки некоего "восточного гостя" о европейской бытности, коя для него — странна, дика и забавна. Авторами эпистолярных романов были, разу­меется, европейцы, и писали они вовсе без расчёта, что их станут комментировать в Багдаде. Это сугубо европейский жанр, понятный и угодный исключительно на Западе. "Персиянки красивее француженок, зато француженки миловиднее. Трудно не любить первых и не находить удовольствия в общении со вторыми: одни нежнее и скромнее, другие веселее и жизнерадостнее", — витийствовал Монтескье от имени перса-путешественника. Помимо всего прочего, эти сочинения имели характер этнографических опусов и содержали в себе мнения по любому вопросу: "Из всех народов мира… ни один не превзошел татар славою и величием завоеваний. Этот народ — настоящий повелитель вселенной: все другие как будто созданы, чтобы служить ему. Он в равной мере и основатель, и разрушитель империй; во все времена являл он миру своё могущество, во все эпохи был он бичом народов…". Другая, не менее известная вещь написана в Англии Оливером Голдсмитом и носит название "Гражданин мира, или Письма китайского философа, проживающего в Лондоне". Голдсмит иронизирует по поводу британских обыкновений, высмеивает моду и, как водится, ехидствует в адрес тотальной политизированности социума: "Как и в Китае, всеобщее увлечение политикой находит здесь удовлетворение в ежедневных газетах. Только у нас император пользуется газетой, дабы наставлять свой народ, здесь же народ норовит поучать в газетах правительство". Интересно, что Россию Голд­смит упоминает как-то отдельно, изображая её чем‑то вроде границы миров — с одной стороны, сочиняет пасторально-галантную миниатюру о восхождении жены Петра — Екатерины I, обозначая русский двор как европейский и ничем не отличный от иных дворов. С другой — полагает, что нравы народа, подвластного русской короне, — дики, непостижимы и почти нереальны. Ровно то же утверждал и француз Астольф де Кюстин в своём труде о России Николая I, то есть спустя 70 лет после Голдсмита.

Вот ещё один знаменательный пример. Запад у востока старался перенимать всё самое примечательное, разве что кроме религии, тогда как восток долгое время был закрытой системой, оберегавшей свои подлинные сокровища. В XVIII веке появился причудливый стиль ‘chinoiserie’ — дословно "китайщина". Китай — это прежде всего фарфор — любимая игрушка пресыщенных королей и курфюрстов, поэтому на волне повального восхищения тонко звенящими чашечками возникло увлечение всем китайским — чайными павильонами, ширмами "с драконом", азиатскими опахалами. Вся Европа мечтала разгадать фарфоровую тайну, но китайцы упорно хранили древнюю формулу. Поэтому нам пришлось изобретать свои варианты — дрезденский, севрский и — русский виноградовский. Стоит помнить, что именно Россия стала первым европейским государством, которое посетили китайские послы. Случилось это во времена правления Анны Иоанновны.

Чайная церемония на востоке — это миросозерцание посредством чая, которое можно до конца понять, только признавая бытие в вечности, тогда как мы это воспринимаем иначе. Русские и англичане смоделировали новую традицию чаепитий — сугубо европейскую, деловую. Англичанин за чаем просматривал газеты или же общался с избранным кругом для укрепления личных позиций в свете. Русский купец тоже предпочитал заключать юридические договоры за самоваром — за разговором и балагурством. Чай — повод и фон, однако не Вселенная, как там, на востоке. У Михаила Салтыкова-Щедрина сказано: "Ведь вот, кажется, пустой напиток чай! — замечает благодушно Иван Онуфрич, — а не дай нам его китаец, так суматоха порядочная может из этого выйти". Занятное восклицание — "пустой напиток", то есть лишённый всякого целевого наполнения, хотя, без сомнения, и немаловажный; а для русской народной идентичности — эпохальный.

Именно на восток "сбегали" многие дизайнеры и художники Серебряного века, а типаж индийской танцовщицы был страшно популярен в кафешантанах сластолюбивого Парижа. Гений стиля Поль Пуаре в начале 1910-х создал ориентальное направление, предлагая европейским модницам облечься в шелка, шальвары и тюрбаны с эгретками; запустил в продажу ароматы "Минарет", "Мандарин", "Аладдин", "Магараджа". Кинематографисты стряпали наивные мелодрамы о шейхах и одалисках, а поэты выводили стихи: "На белом пригорке, над полем чайным / У пагоды ветхой сидел Будда, / Пред ним я склонился в восторге тайном / И было так сладко, как никогда". Помимо Николая Гумилёва, сию ниву возделывали тогда очень многие авторы, а юмористы их вышучивали, строча уморительные пародии на заигравшихся в экзотику литераторов.

А что же восток? Он тоже постепенно втянулся в заимствование, которое шло на совершенно ином уровне — Азия брала у западного мира его технологии, иной раз доводя оные до заоблачного совершенства. На излёте XX столетия японская техника сделалась не просто передовой, а, по сути, единственно возможной, потеснив старые немецкие фирмы. В Америке тоже беспокоились — скоро их поглотит японский гений. Кроме этого, восток перенял у запада синематограф, сотворив потрясающие вариации: утончённое японское кино и музыкально-яркое явление индийского Болливуда. Происходила и рецепция социальных идей — восточную версию социализма надо рассматривать в качестве отдельной модели, иной раз мало связанной с классическим европейско-русским марксизмом. Итак, Запад переделывает и препарирует восточные мудрости, создавая на их базе милые сердцу привычки, а Восток пытается встроить западные наработки в свою тысячелетнюю модель мира.

В России с её восточно-западным расположением всё проще, но и — сложнее. У нас всё — по максимуму, а византизм смешивается с технократической грёзой о Городах Солнца. Традиционализм — с футуризмом. Одновременное равнение на ордынское наследие и на версальские причуды, но, вопреки унылой логике, яростное отрицание и того, и другого. Борьба за себя. Особый смысл. Расширение границ — окно в Европу и покорение Сибири. Острое, беспримерное самоощущение пограничности. Метания. Евразийство — это судьба и крест. И — спасение.

Рис. Борис Кустодиев. «Японская кукла»

Апостроф

Александр Маслов

11 февраля 20160ПолитикаЭкономикаКниги

Михаил ДЕЛЯГИН. Светочи тьмы. Физиология либерального клана: от Гайдара и Березовского до Собчак и Навального. — М.: Институт проблем глобализации, Книжный мир, 2016, 800 с. — 2000 экз.

Объёмный том, 27 расширенных, по сравнению с публикациями в периодической печати (прежде всего — с 19 текстами в газете "Завтра"), портретов самых ярких представителей отечественного либерализма работы Михаила Делягина, с большим авторским предисловием и заключением. Это, конечно, не энциклопедия заявленного феномена от "А" до "Я" и не прокурорское расследование, но…

"Я действительно был либералом до 1995 года. "Гуру" современного либерализма Евгений Григорьевич Ясин, у которого я работал с мая по декабрь 1994 года, вылечил меня от этого навсегда. Вылечил личным примером, очень качественно, за что я ему благодарен", — неоднократно признавался сам Михаил Геннадиевич. При этом он никогда не "уходил в патриоты" и не отрекался от принципов свободы и демократии: Делягин просто искренне не понимает, почему свобода и права одной группы людей должны стоять выше свободы и прав любой из иных групп, почему "одни звери должны быть равнее, чем другие". Наверное, таким — а не сектантом-человеконенавистником — и должен быть настоящий демократ и либерал, разве нет?

Своих "героев" автор рассматривает с научной скрупулёзностью и практически без всяких эмоций: во всяком случае, восклицательных знаков в его книге меньше, чем страниц, да и половина того, что есть, приходится на цитаты. Но тем убедительнее выглядит результат этой сдержанной и весьма квалифицированной доброжелательности к своим бывшим друзьям-единомышленникам: "рыночный фашизм" этих "светочей тьмы" — одновременно и диагноз, и приговор…

Разумеется, никто судьбу бестселлера "Светочам тьмы" не гарантирует, но то, что портрет "коллективного бессознательного" отечественных "реформаторов-демократизаторов" найдёт своего читателя, причём весьма массового читателя, — несомненный факт. Сам автор отмечает: "Я очень благодарен людям, которые в наше время тотальной либеральной фальсификации истории и наглого восхваления заведомых преступников всерьёз интересуются недавним прошлым нашей страны и проявили такой высокий интерес. В некоторых магазинах книга распродавалась с такой скоростью, что её практически невозможно было там застать, и многие жаловались на это мне".

Несколько удивляет тот факт, что реализованная Делягиным идея не возникла у кого-то ещё и гораздо раньше. Но, видимо, не только книги имеют свою судьбу — идеи тоже. Выход в свет этой книги явно говорит о том, что судьба либеральной идеи в России (как её преподносили с середины 80-х годов прошлого века до середины 10-х годов века нынешнего) подошла к своему концу. Это не хорошо и не плохо — sic transit gloria mundi, так проходит мирская слава. А сторонники либеральной идеи в российском обществе, к сожалению для них, оказываются такими же "живыми анахронизмами", какими были монархисты-сторонники династии Романовых годах примерно в 1944-45 м.

Да, "ничто не вечно под луной и мало что под нею ново" — колесу истории, будем надеяться, предстоит совершить ещё не один полный круг, и позавчерашние лидеры, вчерашние аутсайдеры завтра или послезавтра могут снова оказаться на вершине общественного признания. Поэтому вряд ли из нашей истории можно и нужно "выбрасывать" тот или иной якобы "неправильный" период: хоть имперский, хоть советский, хоть "рыночно-демократический", хоть какой-либо еще.

Но знать их нужно "от и до", чтобы, совершая новые ошибки, хотя бы не повторять старых. После выхода в свет книги Михаила Делягина "Светочи тьмы" тему истинной, внутренней сути отечественного либерализма можно считать полностью раскрытой. И горе тем, через кого вся эта "рыночная демократия" пришла в Россию…

Музон Андрей

Музон