E-LIT (Э-Лит) Читать Поэзия США - Ральф Уолдо Эмерсон / e-lit.me

Читать: Поэзия США - Ральф Уолдо Эмерсон на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит

Помоги проекту - поделись книгой:

«Уважаемый народец…»

Уважаемый народец — Где же он живет? Он в ветвях дубовых бродит, Он в стогу поет, Он поет зимой и летом, дни и ночи напролет, Он живет в лесу и в поле, на лугу живет. Он не плачет, Не судачит О смерти скорой, Не шлет нам укора, Он в хаос звуков вносит Лад, Он знает, что принадлежат: Океану — безбрежность, Лугу — нежность, Времени — длительность, Рекам — медлительность, Скалам — твердость, Звездам — гордость, Светилу — небосклон, Усталым — сон, Упорным — день, А вздорным — лень. Весть о щедрости народца разнеслась во все края: Должники его с ним дружат, и в долгу пред ним друзья.

«Что мне в железной дороге?..»

Что мне в железной дороге? Устанут ноги Дойти туда, куда поезд мчится. Прорыли туннели И для птичьей артели Столбов наставили вереницы. В округе пыль клубится И ягода родится.

«Туманный дух заповедных зон…»

Туманный дух заповедных зон, Птица первовремен, Чертящая путь одинокий свой Метеором в июльский зной, С холма на холм, из леса в лес, Среди полей, ручьев, древес, О чем твой щебет? Зачем ты в небе? Зачем несешь, несома Воздухом, в наши домы Свой дерзостный порыв, Превыше тучи взмыв? А мы живем поныне В беспесенной низине.

CARPE DIEM[19]

О завтра не думай! Плати веселей Сегодняшней суммой — Не суй векселей. Не жди, что случится, Что знак подадут, — До боли в ключицах Вработайся в труд. Не нянчись с печалью — На плечи взвали И двигайся дале — И сгинет вдали. Сегодняшней жизнью Будь полон полней, И праздник и тризну Обрящешь лишь в ней! Веленье Господне — Скорбя, уповать, Погибнуть сегодня И завтра восстать.

«Я готовлюсь, я готовлюсь, я заутро уплыву…»

Я готовлюсь, я готовлюсь, я заутро уплыву. На Азорском, иль безвестней, буду жить я острову. Там — и только, там — и только, там — и только мой Грааль, И песок сырой повсюду, и кругом немая даль.

ЗИМНИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

В круговращенье мимолетных дней Мгновенья выпадают — столь чисты И ярки, как фиалка, анемон Или другой цветок, весной влекомый Вниз по теченью горного ручья, Играя, верх берущего над нашей Доктриной философскою, гласящей, Что только в ней — лекарство от тоски. Припоминаю зимнею порой В каморке, опечатанной морозом, Покуда лунный свет лежит вокруг — На ветках, водостоке и заборе, — И копья ледяные восстают, Пока их не подкосят стрелы солнца, — Припоминаю, как в июльский день Бессчетные лучи скользили вдоль Тех пастбищ, где темнеет зверобой, И слышу пчел, кружащихся, жужжащих Над синеватой травкой, или звон Ручья, теперь промерзшего насквозь И ставшего надгробием себе, Ну, а тогда поившего луга И пастбища — от горных до низинных, И вижу блестки света в борозде И на меже, идущей к горизонту… Теперь пустая праздная земля Знай стынет в тонком снежном одеянье, — Но что с того! Великий эконом, Господь зимой нас кормит лишь похлебкой Из памяти с надеждой пополам.

Я СВЯЗАН ТОРОПЛИВОЮ РУКОЙ

Я связан торопливою рукой В случайный сверток И скорой почтой послан далеко. О, будь на небесах покой!.. А то любой предмет во мне так верток, Что я могу рассыпаться легко. Возьми щавель, фиалки без стеблей, С соломой вперемешку, Себе в букет — такой букет не в счет! О, будь прочнее связь вещей, Намешанных в меня!.. А то, в насмешку, Они в меня накиданы вразброд. Пусть с Елисейских собраны полей Цветы в моем букете, Но череда их разве что смешна. Пирушка пьяниц и вралей, Которые сожгут, смеясь, как дети, Все, что сулила щедрая весна! Я знаю: увядает вешний цвет. И ни листочка. И если я и пью — то пью свой сок: Ведь корня подо мною нет. Вся жизнь моя — недолгая отсрочка: Погибнет в вашей чашке мой цветок. Еще найдут один-другой бутон — Попытку жизни — На мне. Но детям будет невдомек, Какой здесь стон глубокий затаен И каково на этой вечной тризне Мечтать о том, чтоб расцвести в свой срок, Но понял я, что сорван был не зря. В стеклянной чашке, — Перенесенный доброю рукой Оттуда, где моя заря Прошла, — я благодарен и оттяжке, Я жизни счастлив даже и такой. Мой стебель, истонченный и сухой, Еще, быть может, Дождется в этой чашке лучших дней — И расцветет. И цвет иной, Чем тот, что мать-земля бездумно множит, Чем выстраданней будет, тем верней.

КОГДА В ДУШЕ РАССВЕТАЕТ

Весь гардероб живой Природы В моем сознанье сохранен, И пусть она меняет моды — Ветшая, не стареет он. Я сам, ревнитель и хранитель Старья, взыскую новизны — И брызнул луч в мою обитель, И чувства преображены. Так что ж златит и лес, и тучу, И самую изнанку туч? Что неизменней, легче, лучше, Чем льющийся сквозь вечность луч? Зима оденет снегом хвою, Но солнце, встав, прогонит прочь Своею россыпью златою Не зиму, так хотя бы ночь. Как соснам утреннюю сырость Без солнца было б перенесть? И пчел рабочую настырность — Цветам, решившимся расцвесть? И целые леса, что стыли Под зыбким маревом луны, С утра на розовые мили И вширь и вдаль озарены. И как же сердцу не очнуться, Когда от солнечных вестей Цветы счастливые качнутся Восточной роскошью своей, Когда, смеясь, проснутся птицы, Но зная, кто их рассмешил, И песня будет торопиться Благовестить, что мрак почил, — Да что там солнце! первый вестник — Луч, обогнавший остальных, — Себя узнает в птичьих песнях И в мыслях утренних моих.

ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ

Я бросил чтенье, я бегу от книг, Рассеянно скользит по строчкам взгляд, За миром строк встает его двойник: Гляжу в окно и вижу ближний сад. Хорош Плутарх, и величав Гомер, В любом стихе Шекспира все цветет, Но не хочу ни правды, ни химер, Ни щедрых, но искусственных красот. Какое дело мне, что Илион Ахейцами был взят в конце концов? Орешником тенистым осенен, Я наблюдаю битву муравьев. Угоден олимпийцам алый цвет Иль черного значенье предпочтут? Врагов Аякс осилит или нет? Мне дела нет, ведь жизнь не там, а тут. Захваченный паденьем триумвира, Могу я, замечтавшись, пропустить, Что тучи как подвижники Шекспира Уже спешат в сражение вступить. Пока не вступят в схватку роковую, Пока лишь втайне стиснут кулаки, Под изголовье клевера нарву я И спрячу меж фиалок башмаки. Но вот уж и начало рукопашной! И ветерок, суфлирующий им, Разносит капли первые над пашней, Над садом, над Уолденом моим. И ливень грянул! Я промок насквозь. Но солнце, как в трагедии — надежда, Пробилось из-за туч и принялось Сушить — еще под струями — одежду. И словно бы финальная свирель Дождя, уже унесшегося вдаль, С деревьев наземь брызнула капель — И в чашах листьев засверкал хрусталь. И все же солнце в полузабытьи И светит, увлажненное, вполсилы, — И вот как эльфы волосы мои, Когда росою эльфов окатило.

ВДОХНОВЕНИЕ

Положась на волю Божью, знаем: Не в забвенье дело оставляем. Избирая дело по призванью, Уповаем на свое дерзанье. Когда поется мне легко, Без напряжения и без мук, Взлетает звук невысоко И разливается вокруг. Но если я спускаюсь вглубь Себя, минуя ту черту, Где, знаю подлинно: я глуп, И каждый шаг невмоготу, И, глупый, становлюсь умен; И, сердцем дух воспламенив, — Скорее верой вдохновлен, Надеждой нежели, — не лжив, Но жив, и навсегда, мой стих, Как все, что начертал Господь, — В косноязычье строк моих Душа уж брезжит, а не плоть. Но это — не последний шаг К божественному (сил достанет) — Оденет Видимое мрак И Невиди́мое проглянет. Я стану Зренье, стану Слух, Над немотой и темнотой Столетья проживет мой дух В мгновенья истины святой. Так разрастется окоем И область слышимого мной, Что мир предстанет незнаком — Волшебный будет он, иной. Твердь, суша и вода — и свет, Их пронизавший, — все на свете, Чему прибавится примет, — Доподлиннее в этом свете. Все будет нежно и светло, Яснее солнца, громче грома, Чтоб существо мое вошло В жизнь мирозданья без надлома. Я стану частью бытия, Волненья голосу внимая, И время, словно чешуя, Сойдет, мне Вечность открывая. Главенства полон этот час, В нем жизни подлинный расцвет — Цвет доблести не напоказ, Залог замышленных побед. Он настигает нас врасплох, Когда и где угодно; он Земных не хочет жалких крох — И день июньский оскорблен Забвеньем; и растет душа И тело, гением объяты, Как в темном царстве гашиша, Но чище и сильней трикраты. Восходит Муза — дщерь Небес, Звезда над миром, надо мною — В ее свету полно чудес Простое празднество земное. Ее дыханье — трепет сфер И сердца моего биенье, Она пускает жизнь в карьер И время — вскачь до исступленья. Все, что дано, — дано навек. Крушенье ли земного шара Лишит тебя, о человек, Словес — божественного дара? Любовь, ты с Музою сестра, В одной вы ношены утробе, — Мое сегодня, и вчера, И завтра, и всегда — вы обе. Тебя, о Память, я взращу, Чтоб тьму веков ты пронизала, В пещеры пращуров пущу И в Золотого Века залы. С тобой, о Вдохновенье, сгину, Любую боль прияв, пускай я Хоть в Ада черные глубины, Любви из рук не выпуская. Тщеславья нет в Певце. Не жаждет он Венца. Он славен во Творце, И славит он Творца.

СОВЕСТЬ

Сама собой в душе родится Совесть; А Чувство с Мыслью порождают Грех Путем противусовестных утех. Я говорю: их надо за ворота, Пинком, в болота. Я жизнь люблю, рисунок коей прям, Не покороблен там и сям, Подобно гноем налитым прыщам. Ведь если совесть нарывает, Душа ее оковы разрывает. Я души строгие люблю, Огнеупорные на радость и страданье И стойкие, подобно кораблю, — Будь буря в океане иль в стакане. Переживет та совесть, что чиста, Одну трагедию, Нечистая — полста. От отчаянья Совесть удержит, В испытаньях путь свой держит, Не чуткая к лести С нападками вместе. Там, где все отступятся в сомнении, Совесть стоит в полунощном бдении. Но мне нежеланна и Душа деревянная, Соблазнов лишенная, Неискушенная И тем вознесенная. Наша совесть нам залогом. Дело, начатое Богом, Завершиться в нас должно — А не быть погребено. Нам Христос оставил право Идти налево или направо, Творить на выбор добро и зло, Коли уж на то пошло. Боже! ты приял страданье Не за сонные созданья. Прожил жизнь свою Исус Не как совестливый трус. Честный выбор, честный труд — Я с тобою, честный люд. Время косу править. Время Бога славить.

ДЖОНС ВЕРИ

ДЕРЕВО

Ты любо мне, когда набрякли почки И листья лопнуть разом все спешат, Отвергнув в бегстве от зимы отсрочки И мчась стремглав под вешний солнцепад. А после зеленью укроют темной Гнездо малиновки твои листы, И любо мне лежать в тени укромной, Всласть разомлев от летней теплоты. А после стылый ветр тебя разденет, И ляжет пышный снег на кутерьму, И сгинет все, что взор в тебе так ценит, И тень твою я взором обойму, Сквозь сеть ветвей всмотрюсь во вспышки звезд — Их ярче свет, когда наш дольний путь непрост.

ПУТЬ

Несуетливые стопа и длань Быстрей иных найдут свой путь законный — Легки в движеньях ныне, словно лань, А были медленней улитки сонной. Они в трудах исправных день-деньской, Движения покойны и степенны. С пути не сбить их суете мирской, Им труден путь, но дни благословенны. Не отыскать зверью их скрытый след, Ни нюх, ни хитрость сыску не поможет. Душе на сем пути запретов нет — Свободна вечно, но свернуть не может. Сей путь означен тем, чья мощь без меры С любовью движет атомы и сферы.

ДЕНЬ

День! Я пеняю, что тебе во славу Достойные стихи нам невподъем. В твоих лучах мы пишем их в забаву, Но зрим Творец их в лике лишь твоем. О моего житья собрат великий! Закутав тело в солнечный лоскут, Ты ввысь идешь с востока, ясноликий, Чтоб чад своих спасти от черных пут. Привет тебе, о сирый пилигрим, Чьи равно всех благословляют взоры! Я, как и ты, иду путем своим И в мир блаженный скроюсь, верно, скоро. Твой новый свет, который не узрю, На вечном западе узрит мою зарю.

ЧУЖИЕ

Лицо, изрытое заботой, — Реестр покупок и продаж Иль книга, где в словах без счета — Заемных мыслей ералаш. Мне чужды люди, ибо всуе Глядят на вещи вкривь и вкось И, вежливо со мной толкуя, Иных суждений ждут небось. Мой слух не выловит ни слова, Где проступил бы смысл прямой, Они хитрят столь бестолково, Что лжи простор дают самой. Хочу туда, где речь правдива, Где око видит то, что зрит, — Здесь редки люди, чьи порывы Лишь истина животворит.

ЭДГАР АЛЛАН ПО

ПЕСНЯ («Я помню: ты, в день брачный твой…»)

Я помню: ты, в день брачный твой, Как от стыда, зарделась вдруг, Хоть счастье было пред тобой И, весь любовь, мир цвел вокруг. Лучистый блеск в твоих очах (Что́ ни таила ты) Был — все, что на земле, в мечтах, Есть выше красоты! Быть может, девичьим стыдом Румянец был — как знать! — Но пламенем он вспыхнул в том, Кто мог его понять, Кто знал тебя в день брачный твой, Когда могла ты вспыхнуть вдруг, Хоть счастье было пред тобой И, весь любовь, мир цвел вокруг.

СОНЕТ К НАУКЕ

Наука! ты — дитя Седых Времен! Меняя все вниманьем глаз прозрачных, Зачем тревожишь ты поэта сон, О коршун! крылья чьи — взмах истин мрачных! Тебя любить? и мудрой счесть тебя? Зачем же ты мертвишь его усилья, Когда, алмазы неба возлюбя, Он мчится ввысь, раскинув смело крылья! Дианы ко́ней кто остановил? Кто из леса изгнал Гамадриаду, Устав искать приюта меж светил? Кто выхватил из лона вод Наяду? Из веток Эльфа? Кто бред летних грез, Меж тамарисов, от меня унес?

К*** («Я не скорблю, что мой земной удел…»)

Я не скорблю, что мой земной удел Земного мало знал самозабвенья, Что сон любви давнишней отлетел Перед враждой единого мгновенья. Скорблю я не о том, что в блеске дня Меня счастливей нищий и убогий, Но что жалеешь ты, мой друг, меня, Идущего пустынною дорогой.

К ЕЛЕНЕ

Елена, красота твоя Мне — словно парус морякам, Скитальцам, древним, как земля, Ведущим корабли в Пергам, К фригийским берегам. Как зов Наяд, мне голос твой Звучит за ропотом глухим Морей, ведя меня домой, К сиянью Греции святой И славе, чье имя — Рим. В алмазной раме у окна Вот ты стоишь, стройна, как взмах Крыла, с лампадою в руках — Психея! — не оставь меня В заветных снах!

ИЗРАФЕЛ

…И ангел Израфел с лютней-сердцем и с наисладчайшим из всех восславивших аллаха гласом.

Коран

Есть, я знаю, ангел в высях «С лютней-сердцем». Се — Израфел. У него на устах И в его перстах — Песнь, настолько прекрасная, что в небесах Гимны звезд замирают; молчанье в мирах; Восхищение — чуть он запел. И, взойдя в зенит, Полная луна Пеньем прельщена — Блаженная, звенит, Переливаются рулады, — И встают Плеяды, Рдея, — божьи чада, Семь из мириад. И молвит звездный хор, И вторит голос лун, И зрит небесный взор: Певец персты простер Над лирой, вечно юн. И вспыхнул метеор Напева стройных струн! Там Израфел поет, Где мудрость воскрылила, Где бог в любви живет, Где гурий красота Сиянием светила Над миром разлита. Божественный певец! Ты прав, отринув холод! Ты в песнь вложил, мудрец, Всю страсть людских сердец! Ты смел и вечно молод, Тебе вручен венец! Плачь, смейся, пламеней! Пройди надмирным лазом Сквозь лабиринт страстей Туда, где правит Разум, Охваченный экстазом! Ты — небо Красоты! А на земле низинной Долины — лишь долины, Цветы — цветы… Но ты — Тот свет, чья тень светлее света с высоты! И все же, Израфел, Когда б сойти велел Бог вниз тебе, а мне — взмыть в космос твой, Ты б лучше моего не спел Мелодии земной, А я б — дерзновенней тебя звенел Небесною струной!

ГОРОД СРЕДИ МОРЯ

Где сумрак запад обволок, Воздвигла Смерть себе чертог. Там странный город виден взглядам. Герой и трус, святой и грешник рядом Объяты там могильным хладом. Там башни (накренило их, А все ж не рухнут), храмы, зданья — Иные, чем у нас, живых, И ветра свежее дыханье Не взбороздит, не шелохнет Немую ширь угрюмых вод. Не льются с неба струи света На город этот, мглой одетый. Лишь отблеск дремлющих валов Змеей ползет, как кровь, багров, По камням капищ и дворцов, Чья кладка толще несравненно, Чем в древнем Вавилоне стены, По шпицам, по рядам колонн И по ротондам, где фронтон Украшен фризами лепными Из чаш с фиалками лесными И лоз, вплетенных между ними. Ничто нигде не шелохнет Немую ширь угрюмых вод. Во мраке контуры строений Расплылись над землей, как тени, А с главной башни шлет в простор Смерть-великанша грозный взор. В любом из склепов, в каждом храме На уровне одном с волнами Раскрыта дверь, но воды спят; Воспрянуть их не побудят Ни бирюза в глазницах статуй, Ни на гробах покров богатый, И, увы, не тронет рябь Стекленеющую хлябь, Чья безмятежность так ужасна, Что, мнится, ни лазури ясной, Ни бурь нет больше на земле — Один лишь мертвый штиль во мгле. Но чу! Вдруг ожил воздух стылый, И зыбь поверхность вод всхолмила. Не башня ль, возмутив их гладь, Беззвучно стала оседать И плотный полог туч над ними Зубцами прорвала своими; Свет алый выси в море льют, И затихает бег минут, И в миг, когда в пучину канут Останки города того, С престолов силы ада встанут, Приветствуя его.

ТОЙ, КОТОРАЯ В РАЮ

В твоем я видел взоре, К чему летел мечтой, — Зеленый остров в море, Ручей, алтарь святой В плодах волшебных и цветах — И любой цветок был мой. Конец мечтам моим! Мой нежный сон, милей всех снов, Растаял ты, как дым! Мне слышен Будущего зов: «Вперед!» — но над Былым Мой дух простерт, без чувств, без слов, Подавлен, недвижим! Вновь не зажжется надо мной Любви моей звезда. «Нет, никогда — нет, никогда» (Так дюнам говорит прибой) Не взмоет ввысь орел больной И ветвь, разбитая грозой, Вовек не даст плода! Мне сны дарят отраду, Мечта меня влечет К пленительному взгляду, В эфирный хоровод, Где вечно льет прохладу Плеск италийских вод. И я живу, тот час кляня, Когда прибой бурливый Тебя отторгнул от меня Для ласки нечестивой — Из края, где, главу клоня, Дрожат и плачут ивы.

ПРИЗРАЧНЫЙ ЗАМОК

Божьих ангелов обитель, Цвел в горах зеленый дол, Где Разум, края повелитель, Сияющий дворец возвел. И ничего прекрасной в мире Крылом своим Не осенял, плывя в эфире Над землею, серафим. Гордо реяло над башней Желтых флагов полотно (Было то не в день вчерашний, А давным-давно). Если ветер, гость крылатый, Пролетал над валом вдруг, Сладостные ароматы Он струил вокруг. Вечерами видел путник, Направляя к окнам взоры, Как под мерный рокот лютни Мерно кружатся танцоры, Мимо трона проносясь, И как порфирородный На танец смотрит с трона князь С улыбкой властной и холодной. А дверь!.. Рубины, аметисты По золоту сплели узор — И той же россыпью искристой Хвалебный разливался хор; И пробегали отголоски Во все концы долины, В немолчном славя переплеске И ум, и гений властелина. Но духи зла, черны как ворон, Вошли в чертог — И свержен князь (с тех пор он Встречать зарю не мог). А прежнее великолепье Осталось для страны Преданием почившей в склепе Неповторимой старины. Бывает, странник зрит воочью, Как зажигается багрянец В окне — и кто-то пляшет ночью Чуждый музыке дикий танец, И рой теней, глумливый рой, Из тусклой двери рвется — зыбкой, Призрачной рекой… И слышен смех — смех без улыбки.

МОЛЧАНИЕ

(Сонет)

Есть свойства — существа без воплощенья, С двойною жизнью: видимый их лик — В той сущности двоякой, чей родник — Свет в веществе, предмет и отраженье. Двойное есть Молчанье в наших днях, Душа и тело — берега и море. Одно живет в заброшенных местах, Вчера травой поросших; в ясном взоре, Глубоком, как прозрачная вода, Оно хранит печаль воспоминанья, Среди рыданий найденное знанье; Его названье: «Больше Никогда». Не бойся воплощенного Молчанья, Ни для кого не скрыто в нем вреда. Но если ты с его столкнешься тенью (Эльф безымянный, что живет всегда Там, где людского не было следа), Тогда молись, ты обречен мученью!

ВОРОН

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий, Задремал я над страницей фолианта одного И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал, Будто глухо так затукал в двери дома моего. «Гость, — сказал я, — там стучится в двери дома моего. Гость — и больше ничего». Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный, И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер. Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали Облегченье от печали по утраченной Линор, По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор, — Безыменной здесь с тех пор. Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего, И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало: «Это гость лишь запоздалый у порога моего, Гость какой-то запоздалый у порога моего, Гость — и больше ничего». И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга. «Извините, сэр иль леди, — я приветствовал его. — Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки, Так неслышны ваши стуки в двери дома моего, Что я вас едва услышал», — дверь открыл я: никого, Тьма — и больше ничего. Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженный В грезы, что еще не снились никому до этих пор; Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака, Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: «Линор!» Это я шепнул, и эхо прошептало мне: «Линор!» Прошептало, как укор. В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери И услышал стук такой же, но отчетливей того. «Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней, Ветер воет неспроста в ней у окошка моего, Это ветер стукнул ставней у окошка моего, — Ветер — больше ничего». Только приоткрыл я ставни — вышел Ворон стародавний, Шумно оправляя траур оперенья своего; Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо: С видом леди или лорда у порога моего, Над дверьми на бюст Паллады у порога моего Сел — и больше ничего. И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале, Видя важность черной птицы, чопорный ее задор. Я сказал: «Твой вид задорен, твой хохол облезлый черен, О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простер, Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер?» Каркнул Ворон: «Nevermore» [20]. Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей, Хоть ответ ее без смысла, невпопад, был явный вздор; Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться, Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор, Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор, Птица с кличкой «Nevermore». Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор. Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши, И шепнул я вдруг, вздохнувши: «Как друзья с недавних пор, Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор». Каркнул Ворон: «Nevermore!» При ответе столь удачном вздрогнул я в затишье мрачном, И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор, Перенял он это слово от хозяина такого, Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор, Похоронный звон надежды и свой смертный приговор Слышал в этом „Nevermore“». И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали, Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор, Сел на бархате лиловом в размышлении суровом, Что хотел сказать тем словом Ворон, вещий с давних пор, Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор, Хриплым карком: «Nevermore». Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой, Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзил горящий взор, Тусклой люстрой освещенный, головою утомленной Я хотел склониться, сонный, на подушку, на узор, Ах, она здесь не склонится на подушку, на узор Никогда, о nevermore! Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма И ступили серафимы в фимиаме на ковер. Я воскликнул: «О несчастный, это Бог от муки страстной Шлет непентес — исцеленье от любви твоей к Линор! Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!» Каркнул Ворон: «Nevermore!» Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий! Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу, Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор, Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор?» Каркнул Ворон: «Nevermore!» Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий! Если только бог над нами свод небесный распростер, Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несет со всеми, Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор — Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор?» Каркнул Ворон: «Nevermore!» «Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! — Я, вскочив, воскликнул: — С бурей уносись в ночной простор, Не оставив здесь, однако, черного пера как знака Лжи, что ты принес из мрака! С бюста траурный убор Скинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!» Каркнул Ворон: «Nevermore!» И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья, С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор; Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте, И под люстрой, в позолоте, на полу он тень простер, И душой из этой тени не взлечу я с этих пор. Никогда, о nevermore!

ЕВЛАЛИЯ — ПЕСНЯ

В ночи бытия Надежда моя, Как узница, изнывала. Но солнечная Евлалия желанной подругой мне стала, Евлалия в золоте волос невестой стыдливой мне стала. Озера очей Любимой моей Мне ярче всех звезд заблистали. В полуночной мгле На лунном челе Волокна тумана едва ли Сравнятся с кудрями Евлалии, что вольно на плечи ей пали, Поспорят с кудрями Евлалии, что мягко на плечи ей пали. О мире скорбей Забыли мы с ней Под нашим незыблемым кровом, А с горних высот Нам знаменье шлет Астарта в сиянии новом. И юная смотрит Евлалия на небо взором лиловым, И смотрит Евлалия взором жены, взором хрустально-лиловым.

УЛЯЛЮМ

Небеса были серого цвета, Были сухи и скорбны листы, Были сжаты и смяты листы, За огнем отгоревшего лета, Ночь пришла — сон глухой черноты, — Близ туманного озера Обер, Там, где сходятся ведьмы на пир, Где лесной заколдованный мир, Возле дымного озера Обер, В зачарованной области Вир. Там однажды, в аллее Титанов, Я с моею Душою блуждал, Я с Психеей, с Душою блуждал. В эти дни трепетанья вулканов Я сердечным огнем побеждал, Я спешил, я горел, я блистал, — Точно серные токи на Яник, Бороздящие горный оплот, Возле полюса, токи, что Яник Покидают, струясь от высот. Мы менялися лаской привета, Но в глазах затаилася мгла, Наша память неверной была, Мы забыли, что умерло лето, Что октябрьская полночь пришла, Мы забыли, что осень пришла, И не вспомнили озеро Обер, Где открылся нам некогда мир, — Это дымное озеро Обер И излюбленный ведьмами Вир. Но когда уже ночь постарела И на звездных небесных часах Был намек на рассвет в небесах, Что-то облачным сном забелело Перед нами в неясных лучах — И внезапно предстал серебристый Полумесяц — двурогой чертой, Полумесяц Астарты лучистый, Очевидный двойной красотой. Я промолвил: «Астарта нежнее И теплей, чем Диана, она — В царстве вздохов, и вздохов полна: Увидав, что, в тоске не слабея, Здесь душа затомилась одна, — Чрез созвездие Льва проникая, Показала она в облаках Путь к забвенной тиши в небесах И, чело перед Львом не склоняя, С нежной лаской в горящих глазах, Над берлогою Льва возникая, Засветилась для нас в небесах». Но Психея, свой перст поднимая, «Я не верю, — промолвила, — в сны Этой бледной богини Весны. О, не медли, — в ней бледность больная! О, бежим! Поспешим! Мы должны!» И в испуге, в истоме бессилья Не хотела, чтоб дальше мы шли, И ее ослабевшие крылья Опускались до самой земли — И влачились, влачились в пыли. Я ответил: «То страх лишь напрасный, Устремимся на трепетный свет: В нем — кристальность, обмана в нем нет, Сибиллически-ярко-прекрасный. В нем Надежды манящий привет, — Он сквозь ночь нам роняет свой след. О, уверуем в это сиянье, — Так зовет оно вкрадчиво к снам, Так правдивы его обещанья Быть звездой путеводною нам, Быть призывом — сквозь ночь — к небесам!» Так ласкал, утешал я Психею Толкованием звездных судеб, — Зоркий страх в ней утих и ослеп. И прошли до конца мы аллею, И внезапно увидели склеп, С круговым начертанием склеп. «Что гласит эта надпись?» — сказал я, И как ветра осеннего шум — Этот вздох, этот сон услыхал я: «Ты не знал? Улялюм — Улялюм — Здесь могила твоей Улялюм». И сраженный словами ответа, Задрожав, как на ветке листы, Как сухие под ветром листы, Я вскричал: «Значит, умерло лето, Это — осень и сон черноты, Небеса потемневшего цвета. Ровно год, как на кладбище лета Я здесь ночью октябрьской блуждал, Я здесь с ношею мертвой блуждал, — Эта ночь была — ночь без просвета, Самый год в эту ночь умирал, Что за демон сюда нас зазвал? О, я знаю теперь: это — Обер, О, я знаю теперь: это — Вир, Это — дымное озеро Обер И излюбленный ведьмами Вир».

ЭЛЬДОРАДО

С песней в устах, Отринув страх, В палящий зной, в прохладу — Всегда в седле, По всей земле Рыцарь искал Эльдорадо. Где юный жар? Он грустен и стар, Легла на грудь прохлада: Искал он везде, Но нет нигде, Нет и подобья Эльдорадо. Встала пред ним Тень — пилигрим. Смертным повеяло хладом. — Тень, отвечай: Где этот край, Край золотой Эльдорадо? — Мчи грядою Лунных гор, Мчи Долиной Тьмы и Хлада, — Молвит Тень, — Мчи ночь и день, Если ищешь Эльдорадо.

К АННИ

О счастье! Не мучусь Я больше, томясь, Упорной болезнью, И порвана связь С горячкой, что жизнью Недавно звалась. Лежу я недвижно, Лишенный сил, И каждый мускул Как будто застыл. Мне лучше: не мучит Горячечный пыл. Лежу я спокойно, Во сне распростерт, Забыв все недуги, Как будто я мертв, И можно в испуге Подумать — я мертв. Рыданья и вопли Затихли вокруг, Как только прервался Мучительный стук — Терзающий сердце Томительный стук. Тоска, отвращенье, Как тающий воск, Исчезли с болезнью, Мрачившей мой мозг, С горячкой, что жизнью Сжигала мой мозг. Исчезла и пытка, Всех пыток сильней, — Ужасная жажда Души моей К реке ядовитой Проклятых страстей: Насытил я жажду Души моей. Испил я студеной Воды из ключа, Тот ключ потаенный Струится, журча, В земле неглубоко Струится, журча. О нет! Пусть не скажет Никто, что для сна Приют мой мрачен, Постель так тесна, — Ведь тот, кто скажет: Постель так тесна, Он тоже ляжет В такую ж для сна. Мой дух не лелеет Мечтаний о грозах, Не сожалеет О пламенных розах, О том, что алеет На миртах и розах, Дыханье как будто Анютиных глазок Он слышит из руты, Из праздничных связок Цветов розмаринных, Анютиных глазок — Дыханье невинных Анютиных глазок. Он дремлет блаженно В тумане мечтаний О правде нетленной И верности Анни, Витая блаженно Средь локонов Анни. Она с поцелуем Склонилась ко мне, И я, не волнуем Ничем в тишине, Скользя, как по струям, Забылся во сне. Укрыв меня нежно И свет затемня, Она помолилась Потом за меня, Чтоб ангелы неба Хранили меня. И я на постели Лежу распростерт (С истомою в теле), Как будто я мертв, Прильнув к изголовью, Лежу распростерт (С ее любовью), Как будто я мертв, — И вам всем я страшен, Как будто я мертв. Душа ж моя ярче, Чем в млечном тумане Все звезды на небе, Сверкает с Анни, Горит она светом Любви моей Анни, Лучится ответом Из глаз моей Анни.

СНОВИДЕНЬЕ В СНОВИДЕНЬЕ

Печально лоб целую твой, Но прежде чем прощусь с тобой, Поведаю тебе одной… Да, ты не зря твердила мне, Что жизнь моя течет во сне, Но если нет надежды боле, То — ясным днем иль при луне Она ушла — не все равно ли, Во сне ушла иль не во сне? Все, что несут нам сон и бденье, Лишь сновиденье в сновиденье. …Стою на берегу морском, У ног — прибоя вечный гром, И бережно держу в руках Песчинок золотистый прах, А он сквозь пальцы, как струя, Стекает в море бытия — И горько, горько плачу я! О боже! Что ж моя рука Не может удержать песка? О боже! Где мне силы взять Хоть бы песчинку удержать? Ужели все — и сон, и бденье — Лишь сновиденье в сновиденье?

СОНЕТ К МОЕЙ МАТЕРИ

Постигнув, что не только человек — Но ангелы — из всех благословений, Способных нежность выразить навек, Не отыскали имени блаженней, Я «матерью» назвал тебя, и ты Вошла мне в сердце самою родною И стала жить в нем — в доме пустоты, Покинутом покойною женою. Мою родную мать (по ком я тоже Скорблю) ты материнством превзошла: Жизнь дорога — Виргиния дороже, Ты, дав ей жизнь, мне этим жизнь дала Отныне же, когда ее не стало, И для меня небытие настало.

АННАБЕЛЬ ЛИ

Это было давно, это было давно, В королевстве приморской земли: Там жила и цвела та, что звалась всегда, Называлася Аннабель Ли, Я любил, был любим, мы любили вдвоем, Только этим мы жить и могли. И, любовью дыша, были оба детьми В королевстве приморской земли. Но любили мы больше, чем любят в любви, — Я и нежная Аннабель Ли, И, взирая на нас, серафимы небес Той любви нам простить не могли. Оттого и случилось когда-то давно, В королевстве приморской земли, — С неба ветер повеял холодный из туч, Он повеял на Аннабель Ли; И родные толпой многознатной сошлись И ее от меня унесли, Чтоб навеки ее положить в саркофаг В королевстве приморской земли. Половины такого блаженства узнать Серафимы в раю не могли, — Оттого и случилось (как ведомо всем В королевстве приморской земли), — Ветер ночью повеял холодный из туч И убил мою Аннабель Ли. Но, любя, мы любили сильней и полней Тех, что старости бремя несли, — Тех, что мудростью нас превзошли, — И ни ангелы неба, ни демоны тьмы Разлучить никогда не могли, Не могли разлучить мою душу с душой Обольстительной Аннабель Ли. И всегда луч луны навевает мне сны О пленительной Аннабель Ли; И зажжется ль звезда, вижу очи всегда Обольстительной Аннабель Ли; И в мерцанье ночей я все с ней, я все с ней, С незабвенной — с невестой — с любовью моей, Рядом с ней распростерт я вдали, В саркофаге приморской земли.

КОЛОКОЛЬЧИКИ И КОЛОКОЛА

1 Слышишь, сани мчатся в ряд, Мчатся в ряд! Колокольчики звенят, Серебристым легким звоном слух наш сладостно томят, Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят. О, как звонко, звонко, звонко, Точно звучный смех ребенка, В ясном воздухе ночном Говорят они о том, Что за днями заблужденья Наступает возрожденье, Что волшебно наслажденье — наслажденье нежным сном. Сани мчатся, мчатся в ряд, Колокольчики звенят, Звезды слушают, как сани, убегая, говорят, И, внимая им, горят. И мечтая, и блистая, в небе ду́хами парят; И изменчивым сияньем, Молчаливым обаяньем Вместе с звоном, вместе с пеньем о забвеньи говорят. 2 Слышишь: к свадьбе звон святой, Золотой! Сколько нежного блаженства в этой песне молодой! Сквозь спокойный воздух ночи Словно смотрят чьи-то очи И блестят, Из волны певучих звуков на луну они глядят, Из призывных дивных келий, Полны сказочных веселий, Нарастая, упадая, брызги светлые летят, Вновь потухнут, вновь блестят И роняют светлый взгляд На грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов, Возвещаемых согласьем золотых колоколов. 3 Слышишь: воющий набат, Словно стонет медный ад! Эти звуки в дикой муке сказку ужасов твердят. Точно молят им помочь, Крик кидают прямо в ночь, Прямо в уши темной ночи Каждый звук. То длиннее, то короче, Выкликают свой испуг, — И испуг их так велик, Так безумен каждый крик, Что разорванные звоны, неспособные звучать, Могут только биться, виться и кричать, кричать, кричать! Только плакать о пощаде И к пылающей громаде Вопли скорби обращать! А меж тем огонь безумный, И глухой и многошумный, Все горит, То из окон, то по крыше Мчится выше, выше, выше И как будто говорит: Я хочу Выше мчаться, разгораться — встречу лунному лучу, — Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть до месяца взлечу! О, набат, набат, набат, Если б ты вернул назад Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд, Этот первый взгляд огня, О котором ты вещаешь с плачем, с воплем, и звеня! А теперь нам нет спасенья: Всюду пламя и кипенье, Всюду страх и возмущенье! Твой призыв, Диких звуков несогласность Возвещает нам опасность, — То растет беда глухая, то спадает, как прилив! Слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой, Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий прибой! 4 Похоронный слышен звон, Долгий звон! Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон, — Звук железный возвещает о печали похорон! И невольно мы дрожим, От забав своих спешим И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим. Неизменно-монотонный Этот возглас отдаленный, Похоронный тяжкий звон, Точно стон — Скорбный, гневный И плачевный — Вырастает в долгий гул, Возвещает, что страдалец непробудным сном уснул. В колокольных кельях ржавых Он для правых и неправых Грозно вторит об одном: Что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном. Факел траурный горит, С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко говорит. Кто-то черный там стоит, И хохочет, и гремит, И гудит, гудит, гудит, К колокольне припадает, Гулкий колокол качает, — Гулкий колокол рыдает, Стонет в воздухе немом И протяжно возвещает о покое гробовом.

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ

ЗНАК

Тень разодрана лучом, Не укрыться нипочем На брегу твоем крутом, Шенандоа. Бушевала здесь война. (Эх, Джон Браун[21], старина) Не зазеленеют ветви снова. Эти раны, там и тут, Никогда не зарастут, Иль напрасен бранный труд, Шенандоа? Рана каждая страшна. (Эх, Джон Браун, старина) Метеор сраженья рокового.

ОПАСЕНИЯ

Когда ураганы свои океан Во глубь континента нагонит, — Смятенье и ужас на лицах крестьян И город измученный стонет, — Тогда не открытых, а внутренних ран Боюсь я твоих, государство. Боюсь твоих величайших надежд, отравленных ядом коварства. Природу сумеем, пожалуй, сдержать, А может быть, даже сдержали; Сумеют и дети — и с пользой — читать Ее роковые скрижали. Но бури есть тайные — их не унять, Нам и не понять их, а все же — Боюсь, что прогнили стропила домов и киль корабля покорежен.

ШИЛОУ

(Реквием)

Мирно ласточки летят, Словно из былого, Над могилами солдат Во поле в Шилоу. Ночью здесь с небес лило, День и день творилось зло, За два дня в апреле Нивы заалели Вкруг села Шилоу. Церкви тамошней стена Чуть не рухнула: она Приняла молитвы Жертв кровавой битвы. Грозно встала рать на рать — И стоят, ни шагу вспять, Не желая изменять Доблести былого… Вот и ласточки опять Во поле в Шилоу.

МАЛВЕРНСКИЙ ХОЛМ

Здесь вязы старые стоят И листьями шуршат. Вы помните, как был отряд Мак-Клеллана зажат? В лесу лежали трупы тех, Кто не ушел назад, — Упавшие с рукой на Юг Простертой в миг последних мук… И кипарисов скорбный круг Оплакивает всех. Манили Ричмонда огни — Недалеко они: Вдоль окровавленной стерни Хоть руку протяни. Семь Дней мы бились, семь Ночей — И это были дни Отваги, страсти и тщеты, Как призрак, стали я и ты, — И зрели вязы с высоты И жертв, и палачей. Весь в потускневших звездах стяг, — Вокруг огонь и мрак, — Не мог сорвать, не мог никак Победоносный враг. Мы набирались новых сил Бог знает где и как, Мы ждали: будет перелом И в контратаку мы пойдем, — Но знает здешний бурелом, Что он не наступил… — Мы старые вязы. Мы смерти упорней. Стань мир еще вздорней — Не высохнут корни И листья весною распустятся сразу.

ГЕНЕРАЛ ШЕРИДАН[22] В СРАЖЕНИИ ПОД СЕДАР-КРИКОМ

Серебром был подкован Генеральский конь. Был скакун первоклассный — Заводила погонь. Гром донесся ужасный: Конь! скорее в огонь! Живо — или пропали! Там на наших напали! Наши лучшие пали! И помчал — только тронь! Попона из горностая — Больно битва грязна. Белый — в красное пламя. Больно жаль скакуна. Разглядели в бинокли: Вот он мчит, сатана! В панике побежали. Наши на них нажали. Из-под копыт сверкали Искры — в бой, старина! На загнанную лошадь Пули не пожалей. Из-за ее проворства Местность еще алей. Филип Шеридан — наездник Почище иных королей. Раз — и победа наша. И — кровавая каша. Выпил полную чашу Враг среди тополей. В саване соболином Лошадь похорони. Видишь: вокруг лавиной Трупов лежат они. Рубка! какая рубка! Ведомо искони: Победителя славим, Побежденного травим, А погибших избавим От мышиной возни.

ПАВШИМ В СРАЖЕНИИ ПРИ ЧИКАМАГУА[23]

Блаженством будет озарен Кто к миру через войны шел Бесстрашно. В награду смельчакам венец, За стойкость доблестных сердец, И ратной славы ореол. Хвала героям воздана, Пусть жизнь их безмятежно потечет; Но незабвенны павших имена, Друзей и братьев; вечный им почет. И все ж прекрасен горестный удел — Сраженья беспощадного исход Померкнувшим очам уже незрим. О воле, что не сломлена борьбой, О долге, пережившем смертный бой, Навеки нашу память сохраним.

МАЛЬДИВСКАЯ АКУЛА

Акула — пьяница морей — Апатией больна, А рыба-лоцман рядом с ней Целеустремлена. Ей не страшна акулья пасть И голова Горгоны, Она в сторонке шасть да шасть — Но целеустремленно. Она порою проскользнет Меж самых челюстей, Но створ чудовищных ворот Не сходится на ней. Что ест она? Не знаю сам. У них с акулой дружба. Добыча ей не по зубам, Зато по нраву служба.

ПУТЬ ЧЕРЕЗ ТРОПИКИ

На смену Северной звезде К нам Южный Крест уже в пути; Исчезла ты — и быть беде, И света не сыскать нигде, И утешенья не найти. Любовь, любовь — твердят ветра, Разлуки горькой мастера. Ни волн сребристая гряда, Ни вод полуденных покой, Да Гамы добрая звезда — Не для меня, к тебе всегда, Как он к земле, стремлюсь с тоской. Назад, назад к тебе одной, Влачится сердце за кормой. Пока нас снег колючий сек И перевертыш-год томил, Увили розы твой порог, Но не увял любви цветок, Что столько радостей сулил. Любовь, любовь — безбрежный океан: Любовь, что смерть, не знает легких ран!

РАЙСКИЕ ОСТРОВА

Сквозь бури к ним пришли, и штиль кругом. Но мрачен вид их был издалека, А ближе — зелень, затихает гром И радуга возносится, легка. Там в глубине, где сонные холмы, Объяты сладкой дремой, видят сны, На гребнях, в нежной дымке облаков, Качаясь, пальмы шлют поклоны вдаль, В долины, где журчанье ручейков Баюкает и радость и печаль. Здесь зеленеет папортник со мхом, Несметны краски заливных лугов, Завороженных непробудным сном, И волны замирают у брегов.

НОЧНОЙ ПЕРЕХОД

Изорван стяг и прорван мрак — Идет отряд солдат. Не может медь не пламенеть Мечей и тяжких лат. Идет в молчанье легион, А вождь их — где же он? Но как в бою, идут в строю, Порядок сохранен. Их вождь (история гласит) В сражении убит, Но дух его ведет войска, Не унывать велит!

ИСКУССТВО

Не зря считается игрой Абстрактного мышления строй. По форму дать и жизнь вложить В то, что без нас не стало б жить, Расплавить пламя, лед зажечь И ветер мрамором облечь, Унизиться — но презирать, Прозреть — но точно рассчитать, Любить — и ненавидеть, чувство Иакова[24] — вступая в бой Хоть с богом, хоть с самим собой — В себе лелеять: вот искусство.

ГЕНРИ УОДСВОРТ ЛОНГФЕЛЛО

Предыдущая глава

4

Следующая глава

Поделиться книгой:

НАВИГАЦИЯ

На главную

Назад

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.