E-LIT (Э-Лит) Читать Поэзия США - Ральф Уолдо Эмерсон / e-lit.me

Читать: Поэзия США - Ральф Уолдо Эмерсон на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит

Помоги проекту - поделись книгой:

Брачная сделка Наш Том Болвэйн о прошлый год Шесть полных лет, как вел приход, И понял вдруг, — как ни вертись, Пора женой обзавестись. Все ближние, обдумав трезво, Мисс Чванли указуют резво, Ту, что, господний чтя завет, Младых презрела живость лет И посему годна в подруги — Суть в христианские супруги. Том что получше облачив, Парик повыбив и подвив, Пыль с пудрой сдунувши с манжет, Весь в черное стоит одет — Сиречь костюм и облик Тома Как в день вручения диплома. Коня изрядного достал он, Со стремени садиться стал он И уговаривать предмет Поехал. С ним и дьякон сед. И преторжественно рядком, Ошую дьякон, справа Том, Точь-в-точь с оруженосцем рыцарь, В любови трюхают открыться. А по приезде, поклонясь, В высоком штиле обратясь, Наш пастырь вывел — несть причин Для одиночества мужчин, И видит долг его служенье В пложении и размноженье; И — со смирением к судьбе — Здесь Еву зрит он по себе И рад помощницу найти, Чтоб на юдольном на пути С ней искупить елико можно Адамов грех нечужеложно. Короче — съединил в одно Их пастор. Так и суждено. И вот приходский весь народ Участье в торжестве берет, И по решенью всех подряд, Посколь священник стал женат, Ему, порассуждав, приход Пять фунтов набавляет в год. Для встречи пастырской супруги Собрался цвет всея округи, Желают счастья и добра И молодой кричат «ура». В собранье, дома и в гостях Она на первых на местах, А в храме вовсе уж почет — Скамья пред кафедрою ждет.

ДЖОЭЛ БАРЛОУ

СКОРЫЙ ПУДИНГ

ПЕСНЬ I Вы, дерзки Альпы, кои без препон Тесните день и тмите неба склон, Ты, галльский флаг, несущий с этих круч Смерть королям, а нам свободы луч, — Не вас пою. Мой понежней предмет. Не знавший муз, досель он не воспет, Хотя достоин, несравненный, он Жарчайших поэтических пламен. Воспой его, пиит, поправший страх, Метавший гром в эпических полях! И ты, поющий за полночь певец, О влаге, веселильщице сердец! И ты, что дамы ради тратишь пыл, Поя восторг, который не испил! И я восславлю в назиданье всем, Что́ поутру и всякий вечер ем — Драгой мой Пудинг! Миска, приходи, Порадуй нёбо, вздуй огонь в груди! Тут с молоком, еще струящим пар, Смешался тот без помощи опар, Чей гордый норов молоко уймет, Дабы потом не пучило живот! Так потеки же, песнь, сладка, гладка, Как сок живой, по взгорку языка! Коль мягки крошки, слог мой возлюбя, Вззвенят, катаясь, как внутри тебя, То даже имя грубое твое Кастальски девы примут как свое — Ему, кому доселе славы несть, Воздаст поэт и все окажут честь. Но в первости — времен увяжем нить, Дабы твой род и предков проследить. О, что за скво прелестна и в кой век (Пока Колумб свой не провидел брег) Тебя открыла миру? Славный труд Был безымян. Но имя нарекут. Церера смуглая в тумане дней Смолоть маис решилась меж камней, Сквозь сито дождь просеять золотой, Муку смешать затем с водой крутой И эту смесь — проворно ну тереть! И смесь разбухла, начала пыхтеть, Потом расти, вздыматься, воркотать, Комки сухие внутрь себя глотать, И ложкой каждый был растерт комок, И вот состав густой возникнуть смог. Когда б неведомое имя скво Всплыло к певцу, — столь дивно мастерство Восславил я б и восхвалил замес И пудинг бы поднялся до небес. И если Иллу я воспел доднесь, Ей нову добродетель ставлю здесь, — Нет, — не в Перу́ лишь — восхвалять теперь Пристало миловидну солнца дщерь, Но всюду, где лиет лучи оно, Ей всё и вся воздать хвалы должно. Драгой мой Пудинг, ну не в дивный ль миг В Савойе ты передо мной возник?! Хоть избродил я мир витым путем И всяк мне край — свой, каждый дом мне — дом, Я отскитался, дух пришел в себя. Мой давний друг, приветствую тебя! Вотще я проискал и невпопад Тебя в Париже! О развратный град! Там Вакх бесстыжий, пьяных орд кумир, Чуть из пещеры, а уже за пир. Копченый Лондон вымочен в чаю, Там янки не найдет и тень твою, Названием и тем бы был задет Сей город. Королевский бы декрет Последовал. Ведь бьет сырая дрожь Края полночны, ты туда не вхож; Ты, друг, хотя роскошен и могуч, Взыскуешь мягкий дождь и теплый луч. А здесь, пусть и от дома удалясь, Мы встретились, ликуя и смеясь; И ты тут! Чуть мелькнул твой желтый лик — Индейской кожи цвет признал я вмиг! Ни век тебе, ни почва не вредят, Ни снег альпийский, ни турецкий смрад — Везде, где кукуруза прорастет, Ты царствовать рожден из рода в род. Но человек изменчив, он посмел Тебя именовать, где как хотел: Polanta левантинец, а француз Polante, конечно же, на галльский вкус. Да и у нас — о, стыд мне в свой черед! — «Затиркой» пенсильванец тя зовет, А где Гудзон, бельгийцы где живут, Тебя suppawn, съедая, обзовут. Все это наглость — истины тут нет, Уж я-то знаю это с юных лет. Ты — Hasty Pudding скорый, заварной, Тебя отец, бывало, с пылу мой, Сторонник твой неистовый, снимал И так твое названье понимал: «Кипящий скоро на жару котел Маисовый в себя берет помол, И тот мягчает скоро, а потом К столу хладится скоро молоком. Разрезать — боже упаси! И нож Скрежещущий в такую плоть не вхож; Лишь ложке гладкой, пригнанной по рту, Дано приятну черпать густоту Из полной миски, выше всех похвал Обеденный свершая ритуал». Да! это имя, мой прекрасный друг, Для слуха янки — гордый ясный звук. Но нёбо с сердцем чистые мои Всё ж боле ценят качества твои. О! Есть хулители, и клевету Они возводят, мол, ты — корм скоту. Двусмысленная шуточка — бог с ней! — Мол, человеки вроде бы свиней. Паскудно слово мне ль не презирать? — С животным благ не стыдно разделять; Вот молоком корова для питья Доится мне — теленок разве я? И выше ль гений взбалмошных свиней, Ядущих пудинг, мудрости моей, Коль стих мой в похвалу щедрот твоих Куда складней похрюкиванья их? За песнь не жду награды от тебя, В тебе ведь восхваляю и себя; Тебя любил отец, и пользы для Он кукурузой засевал поля, И, здоровущий от щедрот твоих, Он граждан породил десятерых — Рожден и я был под твоей звездой, Костяк зерном индейским крепок мой. Прелестны зерна, всяко вы сладки! Вари вас, жарь, туши или пеки — Любое блюдо сладостным почту, Но Скорый Пудинг все же предпочту. С тобой бороться succotash готов, Смесь недоспелых зерен и бобов. И хоть он маслом желтым умащен, И хоть округ него лежит бекон, И хоть сие прославлено молвой, Мне лучше миска, полная тобой. Лепешку кукурузну я снедал В Виргинии. Маисову — едал. Вкусны и та и та — в обеих сих Похоже вещество и слава их; А в Новой Англии в последню класть Привыкли тыкву — этак часть на часть, Что вкусу лучше, добавляя сласть. Но ставьте предо мною горячи Хоть круглы клецки прямо из печи, Хоть «в торбе» пудинг, чью палящу грудь, Обильну жиром, янки любят — жуть! Шарлотку, где, под корочкой светя, Спит яблоко, как в матери дитя, Хлеб желтый, чье лицо точь-в-точь янтарь, Всю снедь индейску, что едали встарь, — Бог с ним со всем. Мне Пудинг — фаворит. И ложка лишь к нему моя летит. ПЕСНЬ II Мешать еду и хитры смеси есть — Желудок убивать и сердце гнесть, В гражданских доблестях ослабить люд, Обжорой стать, а равно тем, что жрут. Поварни Муза сочинила свод, Чтобы с кухарок лил ручьями пот, Чтоб дети не резвились там и тут — Дивя друзей рицины тем, что мрут. Не так у янки: стол богатый здесь Простыми блюдами уставлен весь, Сбирает домочадцев он и чад, Его обильности хозяин рад; Тут — голод честен, аппетит — велик, Тут на здоровье всё съедают вмиг. Пока в подойник льется молоко, Мать от котла с едой недалеко, Мешалкой надо шевелить в котле, Расставить полны миски на столе, Остынет — домочадцев накормить. Тех — в школу, тех — работать проводить. Но есть законы и простейших блюд — Природа изощрилася и тут. Хоть скор наш Пудинг, а капризен все ж — Бывает плох, изряден и хорош. Здесь нужен опыт, как во всем всегда, Умения толика и труда. Кто хочет разузнать про то — сиречь Взрастить дитя и взрослого сберечь, И добродетель охранить, пока Еда вздымает жаркие бока, Урок усвойте — Музы глас моей — И, ложки опустив, внемлите ей: Желаешь быть здоров и бодр всегда? — Любя еду, не избегай труда. Сперва под солнцем в поле помолись, Мол, мать-земля, взрасти нам впрок маис; Для тех, кто за землей привык ходить, В ее привычках милости родить. И вот послушливый и добрый вол Долг отдает тебе за зимний стол; За ним по свежей борозде иди, Зерно златое в ровный ряд клади; Когда ж оно, набухнув, прорастет И всходом изумрудным в рост пойдет, Тогда питомцу обеспечь призор От червяка и от ворон-обжор. Насыпь золы по горсти у стеблей — Пройдут дожди, и червь сползет с полей; Пернатый ж вор ударится в побег, Соломенный лишь сделан человек, Как тот, что школяры выносят для Сожженья папы, казни короля. В сезон же каждый кукурузный ряд Ты пропаши и промотыжь трикрат. Двойной ведет мотыга пользе счет — Мотыжит летом, а зимой — печет. Холодный дождь листу б мешал расти, Когда б до Рака солнцу не дойти; Но вот — дошло, и жгуч свирепый луч, Разросся корень, сок бежит, текуч, И ордера коринфского столпом Воздвигся стебель, обрастя листом. Пошли побеги пышны по межам, Сплетался, взбегая по холмам, — Тут им не помогай — твой кончен труд. Пускай под солнцем сами впредь растут; Препоручив его лучам призор, По осени возьмешь великий сбор. Теперь листва крепка и в высоте Штандартом шевелится на шесте, Млады початки, бахрому клоня, Беременеют, пухнут день от дня; И бремя это стебли клонит вниз, И каждый стебель над межой навис. Качается лесок, он — верный страж Любовных незначительных покраж, Он девушку укрыл под свой шатер, Где истомился жадный ухажер. Холм облегчит рукою тот своей, Початками набьет корзину ей; Довольства ж обоюдного итог — Здесь — поцелуй, а свадебка — в свой срок. Покража ль тут? Но вот луна взошла, Енот проворный вышел из дупла. Что за ночь своровать ему не лень, То белка ловкая сворует в день; Воруют оба, но — в урочный час, Се добродетель редкая сейчас. Пусть крадут малость от трудов людских, Ну много ль надо для запасов их? Хоть и хитры они умом своим, За нами — сила, ибо не по ним Состряпать пудинг. Мы в том мастаки, В уменье сем беспомощны зверки, И знанье это только с нами впредь — Не разделить его им, не воспеть. Но, дол окрасив в карий цвет, идет Октябрь и урожай с полей берет; В амбар возы влекутся нелегки, Ждет мельник тяжеленные мешки, Поскрипывает мельница слегка, Из жерновов ссыпается мука — Наш Пудинг будущий. Хозяйке в дом Мешки привозят с золотым добром; Нет, не воспеть, хоть положи труды, Восторг, входящий в дом с мешком еды. Ликуют все, куда ни поглядишь: Детишки, взрослые и всяка мышь. ПЕСНЬ III Короче дни. Верша светило круг, Хоть и сулит нам отдых, но не вдруг. Ночная тень работу денну длит И темой новой песнь мою дарит. Кто в поле кончил урожай сбирать, Соседей ждет — початки обдирать. Вид радостный: работа что игра Вершится тут, хоть поздняя пора. Гора огромна горницы середь, На стенках лампы, чтоб вовсю гореть, И нимфы деревенские вокруг, И парни тож не покладают рук. Всё дети кукурузных ед и яств — Работают они не без приятств; Листвой шуршат, дурачатся, поют, Веселый сидр по очереди пьют. Обдирки правила тут знает всяк: Початки — розны, ну а ежли так — Коль крив попался — слушай общий смех, А красный — поцелуй тебе от всех; А деве попадет початок сей, Стройней, чем стан ее, и губ красней, — Она в кругу счастливца изберет, И живо вскочит целоваться тот. Забав и выдумок не перечесть, Им просто удержу и счету несть; За шутками и сладят с той горой. А кто последний схватит — тот герой. Меж тем хозяйка не жалеет сил, Чтобы на славу пир и в пору был. Ее рукой просеяна еда, Тут — молоко, тут — мисок череда; Ревя, бурля, бесясь, котел кипит — Поток вот так, что мельницу вертит, Преград не зная и не ждя наград, Кипит, ревущ, бурлив и бесноват. Но вот хозяйка сыплет чисту соль, Потом — муку; густеть, мол, соизволь, На медленном огне попрей, постой, Мешаема неслабою рукой; Тут пособляет муж: мешалкой он Ворочает, и труд вознагражден. Все, кто початки чистил, вкруг стола Садятся, и застолица пошла. Оставим их, поскольку есть для нас Предмет полезней, дабы длить рассказ. Ведь существует строгих правил ряд Про то, как Пудинг правильно едят. Есть можно, скажем, патокой полив, Как бард, со сластью пользу съединив. Благая снедь! Толк преизрядный в ней, Когда пора настанет зимних дней И во хлеву корове нелегко И злой Борей в ней сушит молоко. Благословенная корова! Ты — Исток здоровья, пользы, доброты; Мать идола в Египте ты. И я — Покинь я бога — верил бы в тебя! Бывало, я не раз тебя доил! Бывало, золотым зерном кормил! Бывало, я оплакивал с тобой Детей твоих, ведомых на убой! Вы, парни, знайте цену ей всегда, Накрыть не поленитесь в холода, Давайте тыкву в корм, когда грустна, Пивного сусла тоже и зерна. Весна придет — долги она отдаст; Своим и вашим детям пищу даст. Итак, вливаю в Пудинг молока И Музу этим укрощу пока. Пока она не даст совета нам, Полезного юнцам и старикам: Сперва, мол, влейте в миску молока И погрузите в озерцо слегка Кусочки Пудинга. Они пойдут Как бы на дно, но вскорости всплывут. А коль разбухшим им на дне не быть — Плавучий пухлый остров должен всплыть; Он — порция тебе, дабы поесть. Так учат нас отцы, и так и есть. К сему о ложках. Хороша ль, худа — Не разберешь ты, я же — завсегда. Глубь галльской ложки недостойна губ, Ты ею черпай тощий жидкий суп. Я б за нее там и гроша не дал, Где в сходе вязка масса и металл, Где должно мускулам губным объять Изгиб спокойный и еду изъять, — То бишь ловчее вкусный груз сгрузить. А миске шире и поплоще быть Под Пудинг надо б. Форма и объем Неведомы всем тем, кто ни при чем. Едок натасканный, — и только он, — Сего искусства превзошел закон; Лишь музыкальны губы без труда Точнейшу ложку выберут всегда. Хоть и не в строфах — Музам вряд ли люб Мир геометра — конус там иль куб, Но формы верной ведомы тропы: Се меньша часть гусиной скорлупы; От бока до средины пополам Ее разделим — вот образчик вам. А обслюнявился ты — не беда! Как у француза, пусть висит всегда Салфетка с подбородка. Иль, как я, Ставь миску на коленку — все ж своя; А мудру голову вздери в зенит, И ложка, вверх идя, не обронит Ни капли. Буде все же капнет что, Широка миска сразу словит то.

СОВЕТ ВОРОНУ В РОССИИ

Декабрь 1812 года

О черный дурень! Что крылами трешь Студены небеса и в крик орешь? День с ночью теплых стран — не хлад и мраз — Тебе приятней были бы как раз. Уж не боишься ль там оголодать, Всласть человечины не поглодать, За коей во студену даль земли С великим Бонапартом вы пришли, А с вами все народы тесный юг На север стоязыко двинул вдруг? Баварец, австрияк, и По кто пьет, И люд, живущий у тосканских вод, Германец, невстриец, фламанд и галл Пришли сюда, чтоб гибнуть наповал; И в страхе ты — мол, нет в тылах войны И гладу там птенцы обречены! Не бойся, каннибал! Своих скликай, Назад лети, спеши в испанский край, — Там легионы храбрые его Радеют для питанья твоего, Там кровь Европы льется, солона, Там доблестью земля наводнена: Мрет ибериец, невстриец, мрет бритт И галл щедрей всех прочих кровь струит. К Калабрии, к Элладе, к Мальте мчи, В Египте славы доблестной лучи, Доминго-остров, Индския страны Из галльских вен с лихвой очервлены. Какому ж ворону достанет крыл То облететь, что этот покорил? Он для тебя прольет, где хочешь, кровь, — Ищи же поуютней край и кров, А голода не бойся! Ведь людей, Их сколько хоть, хоть миллион убей, И всюду пожинает свой побор С людского поля воинский набор. А если кто себя и упасет От этой жатвы — трижды проклят тот Тройным проклятьем, в чью тройную пасть, Как в Керберову, гибельно попасть. Не беспокойся ж! Алчных воронят Учи кричать венчанному «виват» — Порода ваша у него в чести, Ей милости всех легче обрести; А коль широк услуг взаимных круг — Тогда отзывчив и надежен друг. Твой корм — тела погубленных вояк, Ты — мертвых клюешь, чистя тем бивак, Имперский мусорщик! Но тут, где хлад, Поживе твой умелый клюв не рад; Мраз в мрамор обратил тут каждый труп, В хрусталь одел твердейшей из скорлуп. Тем, кто недавно пылко жить желал, Лед тулова и члены тел сковал. Из плоти сей ни куса не урвать, Тут смрада смерти даже не слыхать, А из глазниц — холодный, как топаз, — Ты клювом страшным не добудешь глаз, И коготь твой скребет как бы гранит… А зрак промерзлый — вид живой хранит И Господа пытает, глядя вверх, В чьи хищные объятья мир он вверг… Умри же с голоду иль прочь лети! И хоть меж Минском и Москвой пути Забиты мертвецами, их не стать Тебя под стылым небом пропитать. Спеши уж зимовать в Испанский край, Там откормись, а после дожидай, Когда сиятельный хозяин твой Для новой бойни новый сонм людской В грома оденет ратей боевых, Бушуя, буйный, средь ничтожных сих. Войн вожделеет алчная душа, Грядет он, огнем царства сокруша, Других Испаний жертвы воссожжет, Замглит других Московии небосвод. В зловонье тленья — странам впредь лежать, Потокам рдяным в странах тех бежать, Покамест люди не обрушат месть На зверя, чем позор побоищ несть, И супостата с трона на крови Сметут, чтоб жить в покое и любви.

ФИЛИС УИТЛИ

О ВООБРАЖЕНИИ

О Королева! Все на свете зрят Твой пышный, твой изысканный наряд. Сумеет ли воспеть мой бедный стих Терпение волшебных рук твоих? Геликониды[14] славят, что ни миг, Твои деянья. Пусть и мой язык Поведает легко и без затей О славе и о грации твоей. То здесь, то там Фантазия парит, Пока ее случайно не пленит Какой-нибудь предмет, — а сладких снов Так много в звоне шелковых оков! Воображенье! Ты сильнее всех, Ты землю облетаешь без помех, Нет для тебя покровов и завес, Твой дом — Олимп, слуга тебе — Зевес. На крылья нас быстрее посади — Вселенную оставив позади, Мы вслед за мыслью полетим вперед, Узрев миров и звезд круговорот, И, мирозданье взглядом охватив, В твоей душе прочтем грядущий миф. Пускай зима от ясных глаз твоих Не прячется в пещерах ледяных. Ты травами поля наполнишь вмиг, В любой пустыне оживишь родник И Флоре дашь пленительную власть, А Паркам — нить: свивать ее и прясть. Чтоб солнце разливало жизнь и свет, Чтоб лес был снова листьями одет И шли дожди, сверкая на лету, Благословляя эту красоту. Нет твоему могуществу границ, Весь мир перед тобой простерся ниц, И мысли независимый полет Беспрекословно дань тебе несет. Любой порыв, любой огонь и пыл К твоим стопам колени преклонил, И ждут приказов сердце и душа, Твои желанья выполнить спеша. Воображенье! Только повели, — Как птица, оторвусь я от земли Туда, где на зеленый небосклон Спешит Аврора, — и закон времен Бессилен изменить старик Титон[15], Туда, откуда повелитель дня С незримых круч приветствует меня… Но, Муза, восхищение умерь: Воображенье прикрывает дверь — И гаснет пламя жаркое, и вот Зима дожди холодные несет. Все глуше море, все быстрей отлив, — Смолкайте, звуки!.. Затихай, мотив!..

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ГЕНЕРАЛУ ВАШИНГТОНУ

Нижеследующее письмо и стихи были написаны известной африканской поэтессой Филис Уитли и подарены Его Превосходительству генералу Вашингтону

Сэр,

Я позволила себе обратиться к Вашему Превосходительству в прилагаемом стихотворении и умоляю принять его, хотя я ощущаю его несовершенства. Нелегко подавить восхищение, возбуждаемое тем, что Великий Континентальный Совет назначил Вас благодаря славе Ваших добродетелей Генералиссимусом армий Северной Америки. Поэтому я надеюсь, что Ваше великодушие простит эту попытку. Желаю Вашему Превосходительству всевозможных успехов в великом деле, которому Вы так щедро себя отдаете. Остаюсь самой покорной и смиренной слугой Вашего Превосходительства

Филис Уитли

Провиденс, окт. 26, 1775.

Небесный хор! Сияет надо мной Мир лучезарный, образ неземной. Грядет богиня — свет в ее глазах И лавр душистый в пышных волосах, В душе — свобода, в нежной длани — меч. О, как бедна моя простая речь! Когда бы так воспеть она могла Сцен колумбийских славные дела, — Чтоб мать-земля, узрев господний свет, Оплакала судьбу печальных лет, Но, видя милосердие небес, Воспряла, оттого что мир — воскрес! Будь благосклонна, Муза! Мне стократ Трудней вести перо, чем сотни врат Преодолеть спешащим на войну Полкам небесным. Если я начну Изображать, как штормовая ночь, Гремя, валы морские гонит прочь, Как ропщет потрясенный океан, Как рвет листву с деревьев ураган И как поля воздушные полны Воинственными криками войны, — Смогу ли Вашингтону передать Ниспосланную небом благодать! Да, он с мирскою славою знаком, — Но всяк ему посильным языком Потребует наград — и их не счесть! — За благородство, доблесть, ум и честь. Едва денница вещая взошла, Как ярость колумбийская зажгла Сердца народа, — поднят грозный щит И землю наций небо защитит! Сегодня видит даже тот, кто слеп! Колумбия! Ты на весах судеб! Покуда размышляет в стороне Британия, растут по всей стране Холмы и горы мертвых — вот цена Слепой алчбы, оплаченной сполна! Великий вождь! Пускай же в свой черед Не гнев, а доброта тебя ведет. Будь милосерден, и великий трон Навек твоим пребудет, Вашингтон!

ФИЛИП ФРЕНО

АМЕРИКАНСКИЙ СОЛДАТ

(Картинка с натуры)

Не для гостиных вид его убогий, Просить, как нищий, гордость не велит, Сражался раньше он под Саратогой, Теперь — на деревяшках инвалид. Он вспоминает битвы, кровь и пламя, Другим — награды за его труды, Его же кормят только похвалами Среди лишений горьких и нужды. Благ не добыл он доблестью похвальной, И в залах в блеске множества свечей Его не встретить в сутолоке бальной И на больших приемах богачей. Где ж то оружье, что он брал в походы, Где сила, что британцев прочь гнала? Солдату завоеванной Свободы Даны в награду — голод и хвала!

ПОЭТУ

Вот наконец из переплетной Твой том, увесистый и плотный, Готов явиться пред толпой — На час ее развлечь собой. Грози ему лишь небреженье Политиков иль поношенье Глупцов — Бог им один ответ; Но то-то и беда, что нет Способных разобраться дельно И нанести удар прицельно. А там уже, глядишь, твой труд На полку, в угол запихнут. Появится другой на сцене — Все будут рады перемене. А мысль, свершив печальный путь, Со света сгинет как-нибудь, И в память мертвому кумиру Невежа сочинит сатиру. Счастливый Драйден! он в толпе Мог встретить равного себе; Когда вокруг стихи плодятся, Почетно чем-то выделяться. Счастливый Драйден! У него Был Мильбурн критик — для того, Чтобы браниться на забаву; И счастлив Поп, чью в свете славу Сварливый Денниса запал Лишь только больше раздувал. Но здесь, средь гибельного края, Где правит Польза ледяная, Где цепью скована мечта, И в униженье — Красота, И все повержены святыни, — Что делать Музе в сей пустыне? Век занят прозой, и ему Восторги бардов — ни к чему; Ни одинокие печали, Ни снов загадочные дали, Ни плеск ручья, ни шум сосны Стальной эпохе не нужны. Любовь и страсть в цене упали. Какая ж муза не в опале? Какую же из девяти К безумствам века отнести? Конечно, ту — с угрюмым взором, С неумолимым приговором В лице, с внушающею страх Усмешкой злобной на устах; Мертвящая и роковая — Вот муза нам под стать какая!

ВЛАСТЬ ФАНТАЗИИ

Вся в движении, в работе, В изменении, в полете — О Фантазия, кто б мог Указать, где твой исток? Искра божья, чувств свобода, — Тайна тайн твоя природа. Ты — священная заря Неземного алтаря, Знак, что человек во многом Схож с неистребимым богом. Блеск твой мощный свет затмил Солнца и ночных светил, Все равно, с какой бы силой Ни сияли те светила; Что Земля, сей темный шар, Море, суша, холод, жар, Зверь, и человек, и время, Помыкающее всеми, — Пред тобой? Твой ум живой — Он есть Разум мировой. Ночь за ночью ты незримо Труд вершишь неизмеримый, Мозг воспитуя людской, Строя на волне морской, На скале остроконечной, Там, где волны с песней вечной Бьются в берег все века, Где над бездной облака. Чу! В пыли луны холодной Слышится ей благородный Хор расчисленных орбит, Песня ангелов звучит. И земля с другой планеты Кажется ей каплей света; Вот она меня ведет Под величественный свод, Там живет, чиста, сурова, Нареченная Христова. В глубь Земли она стремится, Где нечистых сил темница, Слушает цепей их звон, Непрерывной муки стон, Но и ей найти сравненья Не дано для их мученья. Путеводных скал гранит, Где пастух стада хранит, Под крылом ее блистал И ночных озер кристалл. В бездну ей дано спуститься, В страшной пропасти ютиться, Ночью проникать в леса, Постигая чудеса Или на зеленом ложе Деву спящую тревожа; Над морской волной парит, Над туманами Гебрид; Паруса на мачте тонкой Тщетно ей спешат вдогонку, Даже быстрого орла Смелая обогнала. Вот она ступает твердо На скалистый берег фьорда. О богиня, мчись туда, Где зима царит всегда, Бродит, хмурясь, дико воя Над полярной глубиною, Где полярный ураган Плачет: «Мертв мой Оссиан!» Так перенесись в те страны, Где могила Оссиана; Уведи на дальний юг, Где зима нам нежный друг, Покажи на миг Бермуды, Демарару, а оттуда Понеси меня в Капштадт, Где за смелость смертью мстят, Там когда-то Ансон смелый Поднимал свой парус белый. И туда хочу попасть, Где теряет Разум власть; Дай мне жить с тобою в мире, Научи парить в эфире, Над утесом меловым, И над рифом роковым, И над пеной океанской, Где владычит лев британский, Или обернись назад: Цезаря увидишь взгляд. В Средиземноморском крае Укажи мне древо Рая, Там, над гладью голубой, Сафо говорит с тобой. Где он, век Эллады бурный? Все, чей прах запрятан в урны, — После долгих дней обид Память их живет и мстит. Возродись из пепла, Троя, Вспомни о твоем герое, Вновь величья дай пример, Чтобы новый пел Гомер. Вниз сведи с вершины Иды, Новые открой мне виды, Чудотворен твой полет… Лавр там больше не растет, Но неси меня к могиле, Где покоится Вергилий, Дай на миг глазам моим Видеть то, что видел Рим. Унеси в былые лета Над водой встречать рассветы, Ганга пусть с тобой придет, Матерь утр и быстрых вод. Рей над бездной океана, Продвигайся неустанно, Глубже, глубже на восток — Запад там берет исток. Унесемся к дальним странам, К простодушным таитянам, Вспять неси меня стрелой Над морями, над землей, В Калифорнию златую — Полно нам бродить впустую, Дом нас ждет. Но по пути Лишь Белинду навести. Знаю, под плитой замшелой Саван лишь найду истлелый, Но сквозь тлен яви мне ту Истину и красоту! Озаришь ли мрак темницы, Скажешь ли мне, что ей снится? Не разбудит деву гром, Не разгонит вечных дрем Буря зимняя суровым, Душу мучающим ревом. Только ей ли кануть в тень, Той, что затмевала день? Ныне век ее заката, Но она взойдет когда-то! Ты — волшебных муз кумир, Чудно так твой полон мир Образов золотокрылых, Все их удержать не в силах, Я раздам их. Кто богат, Должен разделить свой клад. О фантазия! Мне счастье Обладанье этой властью! Сад Элизиума твой, И Орфей с его игрой, И Плутон, что в упоенье Любовался бедной тенью… Облети же мир со мной, Тайны чудные открой!

ПАМЯТИ ХРАБРЫХ АМЕРИКАНЦЕВ,

бойцов генерала Грина, погибших в Южной Каролине в сражении 8 сентября 1781 года

При Уто-Спрингз они легли; Покрыты прахом их тела; Прохожий, плачу струй внемли — Как много храбрых смерть взяла! Но если крепок мертвых сон И если долг пред ними свят, Промолвь, печалью полонен: Друзья свободы здесь лежат! И если сердцем ты не зол И чувство вживе сохранил, Оплачь сей разоренный дол И сон пастушеских могил! И ты бы мог вот так лежать И о слезе молить живых; Как на заре предугадать, Что вечер будет свеж и тих? Они увидели, как враг Жжет их дома, их скарб влачит; Рванулись в бой за свой очаг! Но, взяв копье, забыли щит. Их вел в атаку славный Грин, И вражья сила поддалась; Про смерть не думал ни один, Победой воодушевясь. Но как парфянские полки Метали стрелы, отходя, Так и британские стрелки Бежали, но бежали мстя. Покой вам, родины сыны! Мы верим, что в краю ином Счастливей вы награждены И ярким солнцем, и теплом.

ВСКАРМЛИВАНИЕ ДИКИМ МЕДОМ

Цветок прекрасный, белоснежный, Таишься ты в глуши лесной. Пчелой не тронут венчик нежный Под вязью веток кружевной. Стоишь не сорванный рукою, Ногой не попранный людскою. Тебя природа попросила Остерегаться глаз дурных И в тень под вязы посадила, Где ручеек журчащий тих. И ты живешь спокойно лето, Но позади — пора расцвета. Уже в твоем очарованье Невольно замечает взгляд Приметы злого увяданья И с жизнью ясною разлад. Когда мороз придет победно, Исчезнешь ты с земли бесследно. Да, впереди — пора заката. Миг оборвется жития. Но миг — ничто. И нет утраты. Вновь ты во сне небытия. Твой век земной — лишь час короткий. Всего лишь час, цветок мой кроткий!

ПЕСНЯ ТИРСА

Горюет в роще голубица: Убили мужа-голубка. Но день прошел — и вновь стремится Найти себе дружка! Она в тиши мечтает снова У своего гнезда лесного Дружка увидеть молодого. А если это зов природы — От жизни снова счастья ждать, Должны и мы забыть невзгоды. Не пустишь время вспять. И если я нежданно где-то Уйду из жизни до рассвета, Прошу, скорей забудь про это И полюби опять.

СТАНСЫ ПРИ ВИДЕ ДЕРЕВЕНСКОЙ ГОСТИНИЦЫ, РАЗРУШЕННОЙ БУРЕЙ

Где ныне жалкие руины, Вакхический был прежде храм; Туда стремился гость чужбины, Тревоги забывал он там. Там купол высился хрустальный, Приют покоя все века, А ныне ворон там печальный, Мышей летучих облака. И жрица мертвого ковчега Над славой рухнувшей скорбит; Ее фарфор белее снега Разбит, бокал с вином разбит. Хозяин доброго приюта, Гостей встречавший много лет, Не шлет сегодня почему-то Усталым путникам привет. Последний столб твердыни древней Во прах низвергнуться готов — Падет и крепость и харчевня Под страшным натиском годов. Там нимфы нежные блистали И виночерпий молодой, Уж нет их — и следы пропали, Не видно чаши круговой. Давно ли мы в заздравном гимне Здесь коротали вечера? Где ты, король беседы зимней? Где ты, что пела нам вчера? Увы! Не дремлет больше Хлоя На мшистом ложе меж камней, Холодных стражей леса хвоя Не возвышается над ней. Где Хлоя? Все прошло, что было, Глухая тишина царит, И никогда очаг остылый Радушьем нас не одарит. Вы, бури, вволю бушевали, Срывали крыши вы с домов, Из петель двери вырывали, За кровом сокрушали кров. Так наконец смирите ярость, Пусть заново отстроят храм, Чтобы в стенах его под старость Испить хмельную чашу нам.

ОДА

Права людей, о Боже, То, что всего дороже, Ты нам даруй. Везде, где жизнь гнездится, Дай им распространиться, Напевом вольной птицы Слух очаруй! Дай нам сплотиться с галлом, Свободным идеалом Мир увлеки! Тиранов легионы Вербуют миллионы, Но будем непреклонны Им вопреки. Торгующих рабами Страшит Парижа пламя, Но не дано Изменническим ротам Владеть любви оплотом — Вернется к патриотам Он все равно! Пусть смелость изменила Тому, чье имя было У всех в устах, Пусть мир тираны давят И на колени ставят — Он равенство прославит Во всех концах! Под лозунгом свободы Сплотятся все народы Когда-нибудь! В российский край холодный, В песок пустынь бесплодный Сей пламень благородный Проложит путь. Пересечет он берег Двух молодых Америк, Зажжет сердца — Пусть небосклон счастливый Не омрачают взрывы, Пусть будет справедливой Жизнь до конца! Свободны наши страны, И пусть теперь тираны Острят свой меч! Пусть шлет нам деспот грубый Дар, самодержцам любый, — Не может ветка дуба Весь мир увлечь.

ЦИКАДЕ ПО ПРОЗВАНЬЮ КЭТИ-ДИД

Прозванная Кэти-дид, По ночам она не спит, Эта звонкая цикада, И под пышной кроной сада Все поет, сыта росой, Плащ надев зеленый свой, — Кэти-дид, кэти-дид, кэти-дид. Под листом ты дремлешь день Иль обследуешь, как тень, Свой дневной приют ветвистый, Но зато как голосиста Ты в ночи, когда поешь Весело одно и то ж — Кэти-дид, кэти-дид, кэти-дид. Песенка твоя звонка, Что в ней — радость иль тоска? Или ты себе пророчишь — Счастья лета не воротишь, Скоро, хочешь иль не хочешь, Станет прахом Кэти-дид — О, бедняжка Кэти-дид! Но, сумев природе внять, Ты могла б не унывать, Ибо разве не природа Говорит на склоне года, В час, когда ты чуть жива, Мудрые свои слова — Здравствуй снова, Кэти-дид! Продолжайся, Кэти-дид! Что случилось, Кэти-дид? Камнем кто тебе грозит? Ну конечно, это — Кэти, Озорная, как все дети! Ах, не стыдно ль — никогда Нам ты не чинишь вреда, Распевая — кэти-дид. Неужель ты плачешь снова? Ведь дала мне Кэти слово Твоего не трогать крова; Кэти не пойдет в кровать До тех пор, пока опять Не начнешь ты напевать — Кэти-дид, кэти-дид, кэти-дид. Ты поешь, но погляди, Сколько бедствий впереди: Близко осени прохлада, В хлев вернется скоро стадо, Там зима — и зелень сада Не порадует уж взгляда, — И конец, о Кэти-дид! Доживай пока свой срок, Кэти мне дала зарок Не дразнить тебя, дружок; Но от нас ты убежала, Ведь природа наказала: В людях помощи нимало Не ищи, о Кэти-дид; Как увянувшее лето, Скоро ты исчезнешь где-то, — Ты уйдешь, мы знаем это, Напевая — кэти-дид.

РЕЛИГИЯ ПРИРОДЫ

Ниспосылая благодать На этом свете человеку, Привыкнув землю оделять Плодами разными от веку, Природа, преисполнясь силы, Религию нам подарила. С рожденья нашего она Увлечь несмелых нас стремится На путь добра, чтоб мы сполна Сумели счастьем насладиться. Подобный путь открыт и ясен И мистикою не опасен. Божественна по всем делам Религия благой природы; О чем бы спорить мудрецам, Проникнись ею все народы; Сумей они ее усвоить, Могли бы рай и здесь устроить. Она не ждет проклясть людей, Предать навеки их печали, И нет ничуть желанья в ней, Чтоб за безверье осуждали; Любя возвышенно любого, Природа обещать готова — Всем людям радости, когда Они одной достигнут веры И утвердятся навсегда Добра и высшей правды сферы, Когда не будет, без сомненья, Нужды карать за преступленья.

УИЛЬЯМ КАЛЛЕН БРАЙАНТ

ТАНАТОПСИС

Тот, кто любовью наделен к Природе, Кто, созерцая, внемлет — для того Она красноречива. Если весел — Она ликует, свежести полна, Ее волшебный голос проникает В тайницы душ людских и, проливая Целительный бальзам, предупреждает Сознанье боли. А когда душа Заражена предощущеньем часа Последнего, горчайшего, и взору Рисуется картина увяданья, Агония и душный мрак могилы, Когда охватит дрожь и в сердце боль — Иди к Природе, затаись и слушай Ее урок, и да услышишь ты, Как из земли и от глубин эфира Исходит голос! Близится тот день, Когда исчезнет для тебя сиянье Изменчивого солнца и когда, Оплаканный, опущенный в могилу, Ты перестанешь быть и образ твой Уйдет в небытие. Дитя земли, Землей вскормленный, в ней и растворишься, Всему людскому чуждый, потеряешь Неповторимый облик свой, уйдешь И станешь смесью элементов в почве, Войдёшь в родство с бесчувственной скалою, С булыжником, что лемехом отброшен И попран грубым башмаком. И дуб Пронзит насквозь твое корнями тело. Еще в земле ты места не обрел, Где ляжешь, одинокий, но запомни: Оно великолепно. Где-то рядом Покоятся останки королей, Владык земли и мудрецов античных, Пророков древних, пастырей добра: Одна у всех гробница. Гор вершины, Извечные, как солнце, и долины, Что распростерты в скорбной тишине, Деревья вековые, и потоки Могучие, и жалкие ручьи, Питающие луг, и беспредельность Безжизненной пустыни океана — Все это только пышное убранство Могилы человечества. А солнце, Неведомые звезды и планеты Свое сиянье щедро проливают На древнее вместилище смертей Сквозь толщу лет. Нас мало на земле В сравнении со множеством племен, В ней опочивших. На крыле рассвета Ты облети Барканскую пустыню Иль затеряйся меж высоких сосен, Где, заглушая громы, Орегон Стремительно змеится — что увидишь?! Все те же миллионы одиноких Спокон веков покоящихся тел И смерть, над ними правящую властно. Исчезнешь ты, и, может быть, друзья Твой переход из бытия в безмолвье И не заметят! Что ж, у всех живых Один исход! И смех не оборвется С твоей кончиной, и не станет меньше Людских забот, и каждый, как и прежде, Стремиться будет к иллюзорной цели, Пока, оставив суетность и радость, Не канет в бесконечность. Долгий поезд Летит в века, и завтрашние люди — От юноши до сильного мужчины, От девочки до женщины замужней, От крошки до седого старика — Придут к тебе, оплаканные теми, Кто вслед за ними завершит свой путь! Живи же так, чтоб в вечной веренице Бредущих в сокровенную обитель, Где каждый сыщет в лабиринтах мрачных Ему предуготовленную нишу, Ты шел бы не как пойманный воришка, Ведомый в заточенье, а как тот, Кто в ожиданье праведной развязки Готов задернуть полог у постели И погрузиться в безмятежный сон.

К ПЕРЕЛЕТНОЙ ПТИЦЕ

В огне небесный свод, К последним метам дня легла роса… Зачем сквозь пурпур длишь ты свой полет, Тревожа небеса? Охотнику едва ль Тебя на фоне алом различить, Хотя свой взор он устремляет вдаль, Стремясь добычу сбить. Что ищешь ты вдали: Речную отмель, заросли пруда Иль пенный вал на краешке земли Влечет тебя туда? Кто помогает там, В воздушном океане без дорог, Путь отыскать к намеченным местам В назначенный им срок? На горней высоте, В безбрежии прохлады неземной, Весь день летишь, не помня о еде, Забыв про мрак ночной. Но завершится труд, Найдешь радушный дом, друзей, покой, И будет сладостен гнезда уют И кров над головой. Тебя давно уж нет, Растаял облик в храме высоты, Но твой урок оставил в сердце след, Во мне остался ты. Когда плыву один В бескрайнем мире жизненных тревог, Мне помогает верный путь найти Тот, кто тебе помог.

ПРЕРИИ

Вот где приволье дикое: на этих Лугах некошеных и безграничных, В английском языке им нет названья, — То прерии. Я в первый раз их вижу, Свободней дышит грудь, и взор парит В просторах бесконечных. Словно волны Холмы зеленые стремятся вдаль, Как океан, в своей нежнейшей зыби Остановившийся и отвердевший Навеки неподвижно. Неподвижно? Нет, он раскован снова. Облака Проносятся над ним, скользя тенями, Волнистая поверхность всколыхнулась, Ложбины темные скользят вослед За светлыми гребнями. Ветры Юга! Вы золотые, алые цветы Колышете и сокола в паренье Ширококрылого несете в небе. Резвились вы средь мексиканских пальм И лоз Техаса, серебрили рябью Источники Соноры, что стекают В Великий океан, — вы овевали ль Такой, как этот, благодатный край? Он создан не трудами человека — Та сила, что воздвигла небосвод, Вспахала зыбь холмов, посеяв травы, И насадила островками рощи С живою изгородью перелесков, А пол в величественном храме неба Усыпала несметными цветами, Соперниками звезд! Здесь небеса Склоняются к земле как будто ближе, Нежнее и любовнее, чем там, Над нашими восточными холмами. Когда мой конь среди травы высокой Ступает, раздвигая стебли грудью, То стук глухой его копыт кощунством Мне кажется. Я думаю о тех, Чей прах он попирает. Где могилы Народа древнего? Быть может, прах Степных лугов одушевлен был жизнью, Горел страстями? Пусть дадут ответ Курганы, озирающие реки И темные дубовые леса. Давно исчезнувший народ когда-то Воздвиг их; медленно в труде упорном Он кропотливо землю насыпал, А в это время греки вырубали Пентеликонский мрамор, воздвигая Блестящий Парфенон. Просторы прерий Давали жатву, здесь стада паслись, И может быть, как буйвол, и бизон Склонялся под ярмом мохнатой выей. Журчал в пустыне гул трудолюбивый, А вечером влюбленных воркованье На языке исчезнувшем и звуки Причудливых и древних инструментов По ветру разносились. Но пришел Воинственный охотник краснокожий — И сгинули строители курганов. Безмолвие столетий водворилось На месте их селений. Волк койот Охотится в лугах, его нора В траве зияет. Землю роет суслик На месте шумных улиц. Все исчезло. Все — кроме их курганов надмогильных, Их алтарей неведомым богам И насыпей высоких для защиты От вражеских набегов, но валы Свирепый враг телами осажденных Усеивал и брал их города. На груды трупов бурой стаей грифы Садились и, пируя без боязни, Никем не вспугнутые, отъедались. И лишь случайно спасшийся беглец, Скрывавшийся по зарослям в болотах, Смерть одиночеству предпочитая, Сдавался наконец своим врагам. Великодушие торжествовало, И пленника с приветствием сажали С вождями рядом, и себе жену Средь девушек он выбирал и скоро Как будто забывал, но втайне помнил Жену любимую, детей-малюток, Погибших средь резни со всем народом. Так все живущее меняет формы, Они рождаются, цветут и гибнут, Когда божественное дуновенье Коснется их, наполнит и покинет. И краснокожие ушли отсюда, Отыскивая у Скалистых гор Приволье для охот. Бобры плотин Не строят здесь, но там, у вод зеркальных, Где человека белого лицо Еще не отразилось, у истоков Миссури, Орегона, воздвигают Свои Венеции. Уже бизоны Здесь не пасутся. За десятки миль От дыма самой дальней из стоянок Многоголовые стада их бродят, Копытным громом сотрясая землю, — Я видел у воды их давний след. Но все ж кишит повсюду жизнь в пустыне. Летают над цветами мириады Таких же разноцветных насекомых, И птицы не боятся человека, И ящерицы пестрые скользят. При приближении моем олень Рогами рассекает чащу. Пчелы, Опередившие переселенцев, Их перевезших через океан, Гуденьем наполняют знойный воздух И прячут дикий мед в дупле дубовом, Как в золотой далекий век. Внимая Их шуму домовитому, я слышу Гул отдаленный многолюдных толп, Спешащих заселить пустыни прерий. Я слышу смех детей, и перекличку Девичьих голосов, и гимн субботний Торжественный, мычанье тучных стад, И шелест шелковый колосьев спелых На бурых бороздах. Но вдруг подул Горячий ветер и спугнул виденье, И снова я в пустыне одинок.

ДРЕВНОСТЬ СВОБОДЫ

Здесь мир дубрав и сучковатых сосен, Поросших мхом зеленовато-серым; Здесь в землю не вгрызались лезвия Лопат. Никем не сеяны, цветы Не сорванными гибнут здесь. И сладко Мне тут бродить, следя за стайкой птиц, Игрою белок, быстрыми ручьями И ветерком, порхающим в листве И доносящим запах кедров, густо Усеянных плодами голубыми… В той мирной сени — первозданной, древней — Дорогой лет мои уходят мысли К тем дням, когда свобода родилась. О вольность! Вовсе непохожа ты На юную, мечтательную деву С волной кудрей, струящихся на плечи Из-под фригийской шапочки. Венчал Хозяин ею римского раба, Даря ему свободу. Ты воитель, Вооруженный до зубов, держащий В одной руке широкий щит, в другой — Тяжелый меч. И все же так прекрасен Твой лоб крутой, отмеченный следами Минувших войн! В твоих могучих мышцах Кипенье силы. Молнией и громом Тебя испепелить пыталась власть; Но жизни, данной небом, не убить; Власть вырыла сырые подземелья, И сотни прокопченных кузнецов Тебе ковали цепь. Когда ж победу Враг предвкушал, оковы содрогнулись — И рухнула темница; ввысь тогда Взметнулась ты, как пламя над соломой, Бросая клич народам, и ответный Их слышишь крик — и враг бежит, бледнея. Ты не созданье рук людских, Свобода: Была с людьми ты вместе рождена. Когда еще их мало было в мире, Ты им пасла стада, открыла звезды, Ты научила петь простой тростник. С людьми бок о бок в непролазных чащах Ты воевала против их врагов: Волков и рысей; и на горном склоне, Размякшем от потопа, с ними ты Взрыхляла борозду. И тирания, Твой гнусный враг, хотя почтенный с виду, Сединами давно посеребренный, Поздней тебя рожден, и потому, Встречая вызов мудрых глаз твоих, Дрожит в своей твердыне узурпатор. С годами ты становишься сильней, А враг, дряхлея, будет все коварней: Тебе, беспечной, сотни западней Расставит он и в дряхлые ладони Захлопает, сзывая из засады Орду врагов твоих. Пошлет он также Коварных обольстителей пленять Твой чистый взор; он им внушит слова, Чтоб чаровать твой слух; его холопы Меж тем украдкою стальные петли Накинут на тебя — и ты в оковах; Иль на руки твои наденут цепи, Запрятанные в четки. Нет, Свобода, Еще не пробил час сложить доспехи И меч отбросить твой; еще не время Забыться сном; в засаде хитрый враг. Стой до конца, рази его, покуда Не будет новой тверди и небес. Но ты могла б немного отдохнуть От грохота, от алчности людской; Тебя зовут задумчивые рощи, Что были молоды в те дни, когда Еще никто земли не осквернял, И даже мох на скалах был зеленым, И мир благословлял твое рожденье.

СМЕРТЬ ЦВЕТОВ

Приходит осени пора, печальней нет в году, Когда луга черны, когда ветра сулят беду. Засыпан до краев овраг умершею листвой, Разносит ветер по полям свой безутешный вой. Давно покинули дрозды лесов густую сень, Лишь вороны с ветвей нагих в тоске кричат весь день. Где россыпь нежная цветов, душистых, золотых? Где капли утренней росы, сверкавшие на них? Теперь в сырых могилах спят увядшие цветы, В постелях траурных, где сон найдем и я и ты. Дождь поливает ледяной их много дней подряд, Но не вернет ноябрьский дождь цветов полей назад. Давно нет ландышей в лесу, фиалки отцвели, Шиповник, зноем истомлен, давно лежит в пыли. А нежных астр и хризантем печальные цветы Стоят в сиянии своей осенней красоты, Пока, как саван, белый снег не упадет с небес, — И безутешная печаль оденет дол и лес. Но солнце принесет с собой дыхание тепла, Покинут зимние жилье и белка и пчела. Орехов падающих звук услышим мы сквозь сон, И будет дымным светом пруд уснувший озарен. Напрасно станет ветерок из теплых южных стран Искать цветы, чей аромат в жару был слишком прян. И вновь я думаю о ней, умершей так давно, И ветви голые, грустя, кивают мне в окно. С деревьев падала листва в осенней полумгле, Когда могилу мы в сырой ей вырыли земле. Но о подруге юных дней не надо нам скорбеть: Ей было суждено судьбой с цветами умереть.

НАДПИСЬ ПЕРЕД ВХОДОМ В ЛЕС

Прохожий, если истина, чью суть Весьма легко постичь, тебе открылась О том, что грешен мир и полон скорби, Печали, треволнений и злодейств, И ты измучился, — войди в обитель Природы, в этот лес. В тени покойной К тебе покой вернется; легкий бриз, Качнувший лист, покажется бальзамом Измученному сердцу, и оно Свою тоску в обители людской Забудет разом. Нет, земля в грехе, Том, первородном, неповинна: кару Свою Господь обрушил не на землю — На бедствия ее. Взгляни, все так же Тень упоительна; густой навес Из крон зеленых ходит, как живой, От щебета пернатых, беззаботно Порхающих в ветвях; внизу же белка Расщелкалась на радостях, привстав На задних лапах. Крылышки расправив, Заводит танец стайка мотыльков В столбце луча, что жизнь им дал. Нисходит И на деревья благодать, верха От дуновенья ветра гнутся, солнце Из синевы им шлет благословенье. Цветок в расселине, похоже, счастлив Не меньше, чем крылатый мародер, Похитивший нектар. Замшелый камень И рухнувшие древние стволы, Где проложившие в низине гать, Где легшие через ручей мостками, Вздымая корни с комьями земли, — Все дышит умиротвореньем. Ключ Журчит беспечно и, то мчась по руслу Из галечника, то со скал срываясь, Заходится от смеха, рад тому, Что он живет на свете. На опушку Ступи неслышно, не спугни вьюрка, Припавшего к ручью. Прохладный ветер, Играющий поверхностью воды, Тебя, как стародавний друг твой, встретит И в лес введет, за плечи приобняв.

ПЕСНЯ ЗВЕЗД

Когда утром Творенья был мир озарен И улыбкою Божьей от сна пробужден, И пустынные царства застывших светил Бог могучим дыханьем своим оживил, И горящие сферы, как будто цветы, Поднимались из мертвой, немой пустоты И кружились, играя, беспечно-легки, В расходящихся безднах межзвездной тоски, — Там серебряным звоном звучал звездный хор И лилась эта песня в бескрайний простор: «Далеко, далеко, там, за Млечным Путем, Голубые поля так же спят мирным сном, Где палящие солнца галактик зажглись, Где планеты глядятся в бездонную высь; Там туман облаков, зелень свежих полян, Как расплавленный свет, там блестит океан. Вечный славы источник являет свой лик, И сияющий луч в бездны мрака проник. И, к высотам плывя лучезарным путем, Пламенеющий воздух мы с жадностью пьем. Посмотри, как искрится лучей хоровод; Так вперед, в путь веселый, о звезды, вперед! Посмотри, как мы кружим в пыли золотой, В бесконечной лазури звезда за звездой. Вихри яркого света плывут мимо нас! И змеится огонь вкруг клубящихся масс! Путь поющих ветров виден там, вдалеке, И танцует волна на прибрежном песке. Посмотри, как играет лучей водопад Там, где радуги в солнечных нитях висят; И с небес многоцветных закат и рассвет Льют росу на зеленые дали планет. И затем до рассвета над золотом нив Ночь блуждает, свой призрачный парус раскрыв. Там вдали, там вдали наш цветущий приют, В ореоле воздушном там сферы плывут. Спят в предутреннем свете озер зеркала Там, где зреет Любовь, там, где Жизнь расцвела. Звезд живых мириады, туман разорвав, Наслаждаются светом средь вихря забав. Так плывите же, юные сферы, сюда, Тките кружево танца, что длится года; Так плывите же, звезды, в бездонную синь К отдаленнейшим сводам небесных твердынь, — Где безбрежность улыбки на светлом челе, В чьей сени вы лишь искры в космической мгле».

СНЕЖИНКИ

Со мною рядом стань, взгляни вокруг Своим неспешным, тихим взглядом: Вот озера недвижный круг, Там тучи серые, что рядом Из мглы морозной сеют сверху снег, Пушинок непрестанный бег; Одна снежинка за другой Мгновенно тают все в воде немой. Смотри — летит живой пушистый рой Из пустоты, из-под вуали, Снежинки будто бы замрут порой, То снова градом замелькали. На диво одинаково белы, Все дети их родившей мглы, Одна снежинка за другой В воде исчезнут темной и немой. Снежинки-звезды падают из туч, Как блестки, в воздухе играют, Они слетают с белоснежных круч, Где Млечный Путь в ночи сверкает; А там пушинки собрались толпой, Они внизу найдут покой: Одна снежинка за другой В воде погибнут темной и немой. Иные как на крылышках парят Из материнской серой тучи, И белый одинаковый наряд Сближает хоровод летучий. А эти сходны с мужем и женой, Живущими судьбой одной: Так, рядышком летя вдвоем, Они растают в озере немом. Подумай только! Так стремятся вниз, Как будто гонятся за ними! Тут мириады мимо пронеслись, Безумной скоростью гонимы, Пока мы созерцали их полет. Посланцы нежные высот, Одна снежинка за другой Нашли могилу здесь, в воде немой! Печаль взошла в глазах твоих слезой: Друзья, что были сердцу милы, Делили с нами краткий миг земной, Исчезли за чертой могилы, Как эти дети тучи и зимы, Блеснув, ушли в обитель тьмы. Одна снежинка за другой В воде пропали темной и немой. Но погляди опять: просвет меж туч, Голубизна легла на воду; На склоны гор веселый луч Проник в разломы небосвода, И сонм, спешивший только что с небес, Из тучи к озеру, исчез. Снежинок больше ни одной В воде не видно темной и немой.

ПОСЛЕ БУРИ

Был мрачный день, день бури и ветров, Но стихли ветры, и смолкает гром, И солнце поднялось из-за холмов, Всех одаряя светом и теплом. И я, согретый ласковым лучом, Стою один, как властелин земли. Мир окаймляя радужным кольцом, Заснули горы в золотой пыли. Белеют хижины, и слышен рог вдали… Слепит глаза блеск капель дождевых. Застыли тени на траве густой, Пока покой не потревожит их Испуганных птенцов пернатый рой. Кружится над ромашкой золотой Мохнатый шмель… Чему-то очень рад, Журчит ручей, стремясь в простор морской. В ветвях мелькает беличий наряд, И весело в траве кузнечики звенят. Из-под сырого вороха листвы Ползут букашки греться на песок, И бабочка вспорхнула из травы, Как сказочный блуждающий цветок. Плетется стадо вдоль лесных дорог… Степенный фермер, в думу погружен, Граблями ворошит намокший стог. Раскинул ветви придорожный клен, И звонкий смех детей звучит со всех сторон. Потоки золотые с высоты Бесшумно льются на недвижный бор, На пропасти и снежные хребты, На водопад и зеркала озер. Так безмятежен голубой простор! Здесь жизнь течет без горестей и бед. И там, за дальней цепью синих гор, Такой же дымкой спящий лес одет И тот же золотой в долины льется свет. В картине этой мирной вижу я Прообраз тех грядущих ясных дней, Когда народов дружная семья, Забыв о распрях и вражде своей, С далеких берегов седых морей Сойдется на счастливый братский пир, Чтоб отсвет ку-клукс-клановских огней, Несущих смерть, не осквернил весь мир, Чтоб жизнь не проклял тот, кто немощен и сир. Из года в год тонул в людской крови Мир, брошенный на острия штыков, Прекрасный мир, рожденный для любви, Чтоб пламенеть от фруктов и цветов. Но солнце выплывет из-за холмов; В листве уснувшей заблестит роса, И грозы заглушит хор птичьих голосов, Когда на горы, реки и леса Прольют счастливую улыбку небеса.

НА БЕРЕГАХ ГУДЗОНА

Прохладны тени вкруг меня; Безмолвие, начало дня. Меж мрачных скал сторожевых Блестит Гудзон, широк и тих; В него лишь изредка кусты Росу уронят с высоты, Да воспарит над гладью вод Воскресный звон под небосвод. О благодатные места! Здесь голубая пустота Обволокла окрестный лес, И мнится, будто бы с небес Холмы свисают до земли; Я вижу облако вдали И ощущаю под собой Бесплотность бездны голубой. Есть красота, что лишь на миг Являет нам свой дивный лик, Но розу тленную ты все ж Лепным узорам предпочтешь. Так на исходе лучших дней Любовь и крепче и нежней В предвестье ненасытной тьмы, Пред коей беззащитны мы. Река! Лазурью сонных вод Ты затмеваешь небосвод! Надолго ль замерли твои, Как небо, дивные струи! Нет, безмятежность нам с тобой Не уготована судьбой: Твоя волна вскипит опять, А я уйду тревог искать.

РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН

ВСЕ И КАЖДЫЙ

Так думал я в поле, где красный наряд Мелькал деревенского парня смешного: Я слушать люблю, как коровы мычат, Но, право, об этом не знают коровы. Звонарь, совершая положенный звон, Не знал, что прославленный Наполеон Пришпорит коня ради этого звона, И мальчик из конницы Наполеона Не мыслил себя как одну из причин Победной войны у альпийских вершин. Что значишь ты сам по себе, неизвестно — Одно без всего некрасиво, нечестно… Люблю воробьиную песнь на заре, Когда они в небе чирикают мило, Но раз я поймал воробья во дворе, И так его песня меня утомила! Верну его снова реке, небесам, Чтоб уху он пел, а природа глазам. Как я любовался на гальках прибрежных Раскрытыми створками раковин нежных! Они розовей, перламутровей стали От мелких пузырчатых брызг на эмали, И море ревело, когда на волне В ладони они приплывали ко мне. Я смыл с них любовно травинки и пену, Я взял их как дар океана бесценный, У ветра и солнца я отнял их чудо, И что предо мною? — зловонная груда… Любовник следит за подругой тайком, Он словно толпой херувимов влеком; Но лучшее в мире ее украшенье Соткали снежинки в блестящем круженье, — Она попадет к нему скоро под кров, Как в клетку певунья зеленых лесов, И чудо развеется: нежной женой Пребудет она, но не феей лесной. Я думал: «Я правду теперь возлюбил, А ты, красота, ты игрушка ребенка, Тобой я утешился и позабыл!» В тот миг под ногой моей мягко и тонко Скользнул, содрогнулся плаун голубой, Лишайников шапки повсюду серели, Я чувствовал запах фиалки лесной, Навстречу дубы поднимались и ели, И шишки, и желуди всюду пестрели. Высокий стоял надо мной небосвод — Где солнце горит и Создатель живет. И снова открылись для слуха и зренья Журчанье ручьев, соловьиное пенье. И вновь Красота диктовала уму И вновь приобщала меня ко Всему.

УРИИЛ

Те дни Земля уж забывает, Хотя мечтатели их чтят И время в слитки отливает Великих календарных дат. В те дни оплошность роковая Лишила Уриила Рая. Один хитрец бродил среди Плеяд И выведать решил, что боги говорят. Тут до него дошла случайно Преступная и роковая тайна. Божественные дети спор вели О форме и строении Земли, О Солнце, о движении планет И что бывает на Земле, что нет. Был среди них один, чьи прорицанья Казались полны духом отрицанья: Он презирал священный ритуал И демонов всех поименно знал, И звал судьбу он вещью бесполезной, И все законы логики железной Он выставлял, чтоб доказать другим, Что этот мир судьбе не подчиним, Что будет день — и снег сгорит мгновенно… Воспламенились спорщика глаза — И небо потрясла ужасная гроза. Был гневен алый Марс, И серафимы тоже В смятении на миртовом поднялись ложе. И стало необдуманное слово Дурным предвестием в день праздника святого. Судьбы тогда склонилось коромысло, Понятия добра и зла лишились смысла. Был вне себя воинственный Гадес — Порядок в мире с той поры исчез. Самопознание, лишив безумца силы, Убило навсегда красу у Уриила, И от людей, казалось, на века Бог отошел, укрывшись в облака. Что ж лучше? Пылью быть в цепи вращенья, Забыться на исходе поколенья — Или, рассудка дряблый нерв порвав, Явиться в ореоле высших прав?.. Под бурями забвенья Склонился сын бессмертных в то мгновенье. Уста сомкнулись, тайну сохраня, Как в груде пепла искорку огня. Но перед правдой ангельские крылья Тогда и ныне падают в бессилье. И, боль терпя от солнечных лучей, От жара, что живет в огне вещей, От шествия души сквозь неживое, От бурь, мутящих море мировое, От знанья, что добро — гнездилище злых сил, — Кляня богов, кричит мятежный Уриил. И пурпур красит горизонты мира, И властные тогда дрожат кумиры.

КОНКОРДСКИЙ ГИМН, ИСПОЛНЕННЫЙ 4 ИЮЛЯ 1837 ГОДА НА ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА В ЧЕСТЬ БИТВЫ

Здесь наши предки в ранний час Из бревен мост когда-то сбили И сотни ружей, грянув враз, Весь мир в апреле разбудили. Наш враг с тех пор обрел покой, Но не в победе, данной богом, А Время темною волной Снесло сей мост к морским дорогам. Струится в зелени поток, И рядом памятник героям. Пусть слава им плетет венок, Сыны гордятся их покоем. Да будет вечен дух бойцов, Завещанная нам свобода. Пусть знамя дерзкое отцов Щадит и Время и Природа.

СНЕЖНАЯ БУРЯ

Предвозвещенный трубным ревом неба, Приходит снег и, словно не снижаясь, Летает над землей, и белый воздух Скрывает даль, реку, леса, холмы, Завесил домик фермера за садом. Пути нет в ноле, нарочный задержан, Разлучены друзья, лишь домочадцы Сидят перед огнем, заключены В уединенье буйством снежной бури. Пойдем посмотрим, что построил ветер. Добывши мрамор из каменоломен Невидимых, неистовый искусник, Воздвиг он сотни белых бастионов Вокруг столбов, деревьев, у дверей. Так быстро мириадом рук рабочих Волшебные постройки он воздвиг, О цифрах и расчетах не заботясь; Отделал белым мрамором курятник, И в лебедя преобразил терновник, И фермеру назло между двух стен Проход замуровал, а у ворот Вознес на вышке стрельчатую башню. Потом, игрой пресытясь, он исчезнет, Как будто не был, и под ярким солнцем Оставит изумленному искусству Для подражанья в камне на века Ночное зодчество своих безумств, Причудливую лепку снежной бури.

СФИНКС

Сфинкс дремлет, Спокойно сомкулись крыла; В уме его Планы людей и дела: «Кто тайну мою Разгадает сейчас? Вы спите, меж тем Вопрошаю я вас!» Кто возрастом мальчик, Но мыслью титан? Кто ведал Дедала безумного план? Сон — в жизни затишье, Явь вылечит сны, Жизнь — смерти превыше, И глубь — глубины. Ствол пальмы прямее, Чем солнечный луч, — Слон гложет побеги, Красив и могуч, И, нежные крылья Сложив за спиною, Дрозды воспевают Величье земное. Волна, как дитя, Вдохновляясь капризом, Играет С лукавым изменчивым бризом. Закону подвластна Частица простая, И бродит меж полюсов Атомов стая. Звук, пауза, воздух, И море, и суша, Зверь, птица — Имеют единую душу. Защитник и спутник От бога всем дан: Ночь утро скрывает, А гору туман. Хохочет дитя В материнской купели — Игрушка ему Дни, часы и недели. В очах его ясных Сияет покой, Они — миньятюры С картины мирской. А взрослый познал Осторожность и страсть, Он начал краснеть, Пресмыкаться и красть. Насмешлив и желчен, Всех оргий душа, Он землю свою Отравляет, дыша. И, страх его чувствуя, Мать человечья Пугает миры Негодующей речью: «Кто в вино и хлеб ребенка Сонной подмешал отравы? Кто душил во сне ребенка, Одержимый буйством нрава?» «О Сфинкс мой прелестный, — Я слышал ответ, — Загадок твоих Не страшится поэт. С любовью начертан Рисунок времен, Хоть выцвел В лучах многозначности он. Что Демон, Когда не любовь к совершенству? И пропасть Дракона Сулит нам блаженство. Страх гибели Менее мучает нас При мысли, что дух Видит больше, чем глаз. Дом Духа не здесь, Но в бездонном ущелье. Вращенье планеты Чревато ли целью? Высокое небо Извергнет свой гром На мир — и минувшее Мы проклянем. Изведали Падшие ангелы стыд, И лира раскаянья Дивно звучит. Найдется ль Великая духом жена? О, если б меня Полюбила она! Вся жизнь — Разнородных начал череда: За скорбью Сокрыта услада всегда. Любовь учащает Биенье сердец, Встречая Рождение дня и конец». Бедный глупый Сфинкс! Ключи Тайн твоих Зевес хранит. Пусть же рута, кумм и мирр Смутный взор твой прояснит. Старый Сфинкс кусает губы: «Знать мое не должно имя, Я жена твоя, я дух твой, Ты очами зришь моими!» «Вопрос твой безответен. Твой взор как правды свет. Ты спрашиваешь вечно — Но ложь любой ответ. Наедине с Природой Оставь гостей твоих: Тысячелетий тайну Не разгадаешь вмиг». И Сфинкс преобразился, Отныне он — жена, И розовая тучка, И ясная луна, Она в огне сгорела, И розой зацвела, И поднялась волною, И берегом легла. «Я сто имен имею. Кто вспомнит хоть одно, Тот властен надо мною И все тому дано!»

ОДА

Посвящается В.-Э. Чаннингу[16]

Жаль оскорбить Мне патриота чувство — Но грех забыть Свое искусство Для ханжества попов И тупости столпов. Коль оторвусь От творчества политике в угоду, Для дел я обрету свободу, Но гнева муз Страшусь, что учинят мне суд И в мозг сумятицу внесут. …Но кто ты, чьи трактаты О красоте грядущей Читает молодежь? Ты червь слепоживущий, Не видящий, как Штаты Над Мексикой цветущей Заносят штык и нож[17]. Кто все мы, что, бывало, Живописали наш свободный мир: «Я твой избранник, бурный Контокук! Я друг твоих долин, Агиохук!» Мы все рабовладеличьи шакалы! И наш господь, создавший Нью-Хэмпшир, Смеется над страной, Где дали небывалы, Да больно люди малы: «Какой просторный дом Для мышки с хомяком!» Когда бы пламень охватил Всю Мексику и погубил народ, У нас рыдал бы разве крокодил. Честь, справедливость — все долой, Свобода схвачена в оковы, У гроба траурное слово Лишь воздух потрясло пустой. Зачем разгорячен Мой пылкий друг? От Севера он Юг Стремится оторвать. Но для чего же вдруг? И Банкер и Бостон До нынешних времен Гнетет один дракон! Всяк друг при своей работе: Ковбои служат быку, Мошенники кошельку, Обжоры собственной плоти. Вещь — под солнцем, люди — в тени. Ткется ткань, дробится мука, Вещи — в седле, и пока Людьми управляют они. Два закона звучат зловеще И непримиримо. Вот Для человека — а вон Для вещи. Но именно вещи Построили город и флот; И вещь восстала; и человек побежден. Лесам под пилой дрожать, Горам покоряться равнине, В горах туннелям бежать, Не знавшей тени пустыне В оазисах утопать, Возделываться полям, Прериям отступать, Строиться кораблям. А человеку во все времена Жить для дружбы, любви и веры, Для закона, для чувства меры, — И да подчинится ему страна, Как Громовержцу Олимп и Гера. Но счетов на шелест листвы Не зову обменять купцов; Ради бога, сенатор, и вы Не ходите слушать дроздов. Всяк — слуга при своем уме. Глупым — портить, путать, ломать. Мудрым — думать и понимать. Время драться за свет во тьме, За право женщины — пусть не твоей. Пусть доброта людей Обвенчает долг и свободу, Да не будет отныне Народа и ненарода, Высших и низших рас. Смелый меда найдет запас В львином трупе в пустыне. Пусть отныне взойдет заря В душе янычара и дикаря. …Казак пирует на Польше[18] — Вкусен краденый плод. Нет благородства больше, Последняя лира уже не поет. Но распались на два союза Победившие в этой войне, И тысячи удивленная Муза Найдет на своей стороне!

МЕРЛИН

Не утолить моих тревог Твоею арфой скучной, Что веет, словно ветерок, Легко и благозвучно. Как струны бедные ни рви, Как клавиши ни мучай, Они не пробудят в крови Таинственных отзвучий. Но древний бард своей рукой, Как молотом иль булавой, Ударит по дрожащим струнам! — Словно знак подаст громам, Звездным проливням-дождям, Ураганам и перунам. В песне Мерлина — Судьбы Потрясенное звучанье; Клич воинственной трубы; Тяжкий стон и задыханье Рек, зажатых подо льдом; Голос площадей ревущих; Стук сердец и пушек гром; Поступь воинов идущих; И пустынника в глуши Вопль о крепости души. Если духом бард велик, Пусть и его язык Будет также величавым, Чуждым правилам лукавым, Мелочному счету строк; Пусть карабкается вечно По тропинке бесконечной. «Выше! выше! — говорят Ангелы, — взбирайся смело, К небу устреми свой взгляд; Без боязни, без сомненья — По ступеням удивленья!» Царь и властелин игры, Той, которой нет чудесней, Он раздарит все дары, Скрытые в извивах песни. Легче и бодрей идти, Когда над нами громогласно Музыка звучит в пути С надеждою согласно И сердца стучат С ней в лад. Не изнеженный пиит — Все, что жизнь ему велит, Бард исполнит без обмана; Слово Мерлина смирит Волю грозную тирана; Песня, вырвавшись из уст, Злую бурю укрощает, Льва в ягненка превращает, Удлиняет лета срок, Мир приводит на порог. В дни бесславья и бессилья Он не станет в изобилье Сочинять бравурных од; Но с терпеньем переждет. Как птица, дольный мир покинув, Устремляется в зенит, Так и муза воспарит, Низменное все отринув, К высочайшей из орбит. И пусть не силятся профаны, Зудом рифмы обуяны, Рассужденьями достичь Того, что лишь высокий гений Может выразить сполна В час счастливых откровений. Но приходят времена, Когда промысел господний Проявляется свободней, Так что даже идиот Может видеть невозбранно Судеб и веков полет. Так негаданно-нежданно Тайна нас заворожит, Но никто не обнажит Смысла, что под ней лежит Непостижно и сохранно.

СТОЙКОСТЬ

Ты не стрелял в летящих мимо птиц? Шиповник полюбив, цвести оставил? Ел на пиру роскошном хлеб с водой? Шел безоружный с верою на смерть? Чтил бескорыстие высоких душ В мужчинах, женщинах, ценя поступки, Чье благородство превзойти нельзя? Так дай мне руку. — Научи быть другом!

ЖИЗНЬ ПОСВЯТИ ЛЮБВИ

Жизнь посвяти любви, Лишь сердцу верь. Забудь родство, друзей, происхожденье, Известность добрую, ход времени, Призванье, даже Музу… Любви достойней узы. Она творец отважный, Ее пространство — нежность. Взмывай за нею вслед С надеждой в безнадежность. Она летит стрелой Все выше в полдень, выше, Не расплескав крыла, Божественно-смела. Ее не объяснишь, — У ней свой путь земной, Свои дороги в бездны голубые. И не для мелких душ она. Нужны ей благородство, прямота И непокорная мечта Без тени отреченья. Все, что возьмет у нас, Воздаст в свой час. — Лишь в ней спасенье. Всю жизнь отдай любимой, Но все ж послушай, все же… Пусть слово, что в душе неопалимо, И предначертанный судьбою путь — Хранят тебя незримо. В плену любви свободен будь, Как бедуин в пустыне, Всегда и ныне. Прильни с любовью к деве. Но если вдруг ее черты Осветит грусть несбывшейся мечты Иль проблеск счастья, А твоего в том нет участья, — Не связывай, не угнетай ее надежд. Не твой теперь и край ее одежд, И бледной розы лепесток, Что обронил ее венок. Пусть всей душой она любима И вышних ангелов затмит, И без нее день сумраком повит, Нет в жизни прелести былой. Поверь мне, сердцем знаю, — Когда нас полубоги покидают, Находят боги нас порой.

ДНИ

Дни лицемерные, как дочери Фортуны, Закутавшись, безмолвной вереницей Идете, словно дервиши босые, Держа в руках венки, сухие прутья. Для всех у вас достойные дары — Хлеб, королевства, звезды, свод небесный. Набрел и я в заглохших кущах сада На торжество… Забыв желанья утра, Взял трав и сладких яблок. Дочь Фортуны Безмолвно удалилась… Слишком поздно Насмешку я прочел на сумрачном челе.

БРАМА

Убийца мнит, что убивает, Убитый мнит, что пал в крови, — Ни тот и ни другой не знает, Куда ведут пути мои. Забвенье, даль — мои дороги, Мне безразличны тьма и свет; Во мне — отверженные боги, Величий и падений след. Кто прочь стремится в самомненье, Тому я сам даю полет; Я искуситель, и сомненье Тот гимн, что мне брамин поет. Ко мне стремятся боги тщетно, Священных Семь, — но в тишине Добро творящий незаметно Придет и без небес ко мне!

ДВЕ РЕКИ

Мне голос твой, Маскетаквит, Звучит как музыка дождей, Но сквозь тебя свой бег стремит Иной поток, всех вод светлей. Ты в узких берегах стеснен, А безграничный тот поток Сквозь все моря, сквозь небосклон, Сквозь свет и жизнь течет, глубок. Я вижу ясно вечный свет, Я слышу бесконечный плеск Сквозь смену и людей и лет, Сквозь сон любви, сквозь власть и блеск. Маскетаквит, как добрый гном, Ты камни золотишь, граня, А в том потоке золотом Всегда сияет солнце дня. Кто выпьет из него глоток, Тот жажду утолит навек. Века уносит тот поток, Как ты весною — лед и снег.

ГЕНРИ ДЭВИД ТОРО

НЕЗАВИСИМОСТЬ

Не государственным указам Своей свободой я обязан. За власть цепляются цари, Свои владенья ширя, А я — свободен изнутри, В своем духовном мире. Что бесконечней, чем моя мечта? Что защищеннее, чем нагота? Что полновластней вдохновенья? Пред ним — бессильны притесненья! Чем власть заманит — или устрашит — Того, кто с мирозданьем слит? Тиранов время сточит, А выслушает — лишь того, Кто лишнего не хочет. Держись всегда особняком, Особняков не строя, Не будь холопом и льстецом, Польстят — считай: пустое. Расшиты роскошью ковры — Но к людям не добры. Невольно подлости полна Любая честная война. Но не твое сраженье За самоотделенье. Ту жизнь, которую вести Желаю, я веду, И в искушенье не ввести Меня в земном аду.

ВЗДОХИ ЭОЛОВОЙ АРФЫ

Есть кроткий дол, возбранный нам, Никто из смертных не был там, Никто из нас, никто из тех, Кто обречен на труд и грех. Там доблесть прежде рождена, Чем в здешний мир вошла она, Туда деянья наши все Вернутся в подлинной красе. Там юность истинна и страсть, Поэзии ж святая власть В словах не чувствует нужды — Поет простор на все лады. А если слух твой изощрен, Ты различишь вечерний звон, Лиющийся оттуда к нам, Чьи души внемлют небесам.

«Природа дарит нам свою…»

Природа дарит нам свою Зарю по расписанью. Когда ж увижу я — мою! — В неслыханном сиянье! Едва взойдет она — о нет, — Едва забрезжит слабо, Померкнет и полдневный свет В лучах вселенской славы. Подчас, с природой примирясь, Толкую с ней степенно, Но луч ее и луч из глаз, Скрестись, сгорят мгновенно. Ее рассветы в радость мне И жар ее светила; Но свет, довлеющий вполне, Пролить она не в силах. Вот если б день ее — и мой, — Два летних дня слились бы, Настало б утро над землей, Печали унеслись бы!

ДЫМ

Дым, легкий дым, крылатый друг Икара, Стремящийся туда, где ты растаешь, Скворец безгласый, вестник ранней зорьки, Кружащий над своим домком — деревней; А и́наче — сон спугнутый, тенистый Полночный призрак в длинном одеянье, При свете звезд и ярком свете дня Чуть омрачающий сияние светила, Взойди от очага моей молитвой — Просить прощенья у богов за пламя.

ПОЛДНЕВНАЯ ДЫМКА

Ткань солнечная, газ воздушный, Природой выведенный шелк, Жар, ставший видимым, сухая Волна, воздушная вода, Последняя добыча зренья, Игрушка зноя, прах небес, Прибой, катящийся на землю, Эфиров устье, шлюз лучей, Девятый вал дневной истомы, Твердь пенная над морем суши, Полуденная птица, крылья Простершая над целым миром, — Но не поющая, а тихо Баюкающая все кругом.

«Твердим, что знаем много…»

Твердим, что знаем много. Увы!.. Берем в подмогу Искусства и науки И всяческие трюки. А ветерок подует — Все знанья наши сдует.

Предыдущая глава

Следующая глава

Поделиться книгой:

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.