E-LIT (Э-Лит) Читать Поэзия США - Ральф Уолдо Эмерсон / e-lit.me

Читать: Поэзия США - Ральф Уолдо Эмерсон на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит

Помоги проекту - поделись книгой:

ПСАЛОМ ЖИЗНИ

Не тверди в строфах унылых: «Жизнь есть сон пустой!» В ком спит Дух живой, тот духом умер: В жизни высший смысл сокрыт. Жизнь не грезы. Жизнь есть подвиг! И умрет не дух, а плоть. «Прах еси и в прах вернешься», — Не о духе рек господь. Не печаль и не блаженство Жизни цель: она зовет Нас к труду, в котором бодро Мы должны идти вперед. Путь далек, а время мчится, — Не теряй в нем ничего. Помни, что биенье сердца — Погребальный марш его. На житейском бранном поле, На биваке жизни будь — Не рабом будь, а героем, Закалившим в битвах грудь. Не оплакивай Былого, О Грядущем не мечтай, Действуй только в Настоящем И ему лишь доверяй! Жизнь великих призывает Нас к великому идти, Чтоб в песках времен остался След и нашего пути, — След, что выведет, быть может, На дорогу и других — Заблудившихся, усталых — И пробудит совесть в них. Встань же смело на работу, Отдавай все силы ей И учись в труде упорном Ждать прихода лучших дней!

ГИМН НОЧИ

Пленял покровов черный бархат очи, Сияньем звезд облит; Ласкало слух шуршанье платьев Ночи О мрамор гладких плит. Сошла с небес и, рой чудес пророча, Склонилась надо мной. Так мне покойно с царственнейшей Ночью, Как лишь с тобой одной. Печали и восторгов средоточье, Чудесный перезвон Плыл среди призраков по залам Ночи, Как слог былых времен. Из чаш лилась полночная прохлада, И дух мой к ним приник; Не иссякая, бьет, даря усладу, Из этих чаш родник. Божественная Ночь! когда ты с нами, Терпимей маета: Лишь уст Мольбы коснешься ты перстами, Как замолчат уста. «Покоя!» — как Орест, шепчу молитву. Ночь, мглой все оторочь! Желанная, как мил, как нежен вид твой, Возлюбленная Ночь!

EXCÉLSIOR![25]

Тропой альпийской в снег и мрак Шел юноша, державший стяг. И стяг в ночи сиял, как днем, И странный был девиз на нем: «Excelsior!» Был грустен взор его и строг, Глаза сверкали, как клинок, И, как серебряный гобой, Звучал язык, для всех чужой: «Excelsior!» Горели в окнах огоньки, К уюту звали очаги, Но льды под небом видел он, И вновь звучало, точно стон: «Excelsior!» «Куда? — в селе сказал старик. — Там вихрь и стужа, там ледник, Пред ним, широк, бежит поток», Но был ответ как звонкий рог: «Excelsior!» Сказала девушка: «Приди! Усни, припав к моей груди!» В глазах был синий влажный свет, Но вздохом прозвучал ответ: «Excelsior!» «Не подходи к сухой сосне! Страшись лавины в вышине!» — Прощаясь, крикнул селянин. Но был ответ ему один: «Excelsior!» На Сен-Бернардский перевал Он в час заутрени попал, И хор монахов смолк на миг, Когда в их гимн ворвался крик: «Excelsior!» Но труп, навеки вмерзший в лед, Нашла собака через год. Рука сжимала стяг, застыв, И тот же был на нем призыв: «Excelsior!» Меж ледяных бездушных скал Прекрасный, мертвый, он лежал, А с неба в мир камней и льда Неслось, как падает звезда: «Excelsior!»

К УИЛЬЯМУ ЧАННИНГУ

Когда из книги мне звучал Твой голос величаво, строго, Я сердцем трепетным взывал: «Хвала тебе, служитель бога!» Хвала! Твоя святая речь Немолчно пусть звучит народу! Твои слова — разящий меч В священной битве за свободу. Не прерывай свой грозный клич, Покуда Ложь — законом века, Пока здесь цепь, клеймо и бич Позорят званье человека! Во глубине твоей души Господень голос непрестанно Зовет тебя: «Пророк, пиши!» — Как на Патмосе[26] — Иоанна. Пиши кровавые дела И возвести день скорби слезной, День гнева над пучиной зла, Апокалипсис этот грозный!

ОЧЕВИДЦЫ

Занесены песком, Скелеты, словно в склепе, Лежат на дне морском, Закованные в цепи. На глубине, куда Не проникают росы И длинный лот, — суда, На палубах матросы. Вот очертанья форм Невольничьего судна. Давно не страшен шторм Команде многолюдной. Рабов, лежащих тут, Сквозь мглу глядят глазницы; Их кости вопиют: «Мы все здесь очевидцы!» С землей мешая прах, Скелеты в ней, как в склепе; Запястья в кандалах, Вкруг щиколоток цепи. Тот, кто сюда забрел, Отходит боязливо; Один степной орел Не брезгует поживой. Преступных мыслей ад; Гнев, страсти и гордыня… Умолк, за горло взят, Вал жизни в мерзкой тине. Рабов, лежащих тут, Сквозь тьму глядят глазницы; Их кости вопиют: «Мы все здесь очевидцы!»

MEZZO CAMMIN [27]

Написано в Боппарде-на-Рейне, 25 августа 1842 года, перед отъездом домой

Прошло полжизни. Стерся даже след Минувших дней. Где юный жар стремленья Из рифм, из песен, полных вдохновенья, Дворец воздвигнуть для грядущих лет? Виной не праздность, не любовь, о нет! Не беспокойной страсти наслажденья, Но горести едва ль не от рожденья, Чреда забот убийственных и бед. И с полгоры я вижу под собою Все прошлое, весь этот темный ад, — В дымах, в огнях мой город, скрытый мглою, Где стоны, плач и никаких отрад. И на ветру осеннем, надо мною С вершин гремящий Смерти водопад.

ДНЯ НЕТ УЖ…

Дня нет уж… За крыльями Ночи Прозрачная стелется мгла, Как легкие перья кружатся Воздушной стезею орла. Сквозь сети дождя и тумана По окнам дрожат огоньки, И сердце не может бороться С волной набежавшей тоски. С волною тоски и желанья — Пусть даже она не печаль, — Но дальше, чем дождь от тумана, Тоска от печали едва ль. Стихов бы теперь понаивней, Помягче, поглубже огня, Чтоб эту тоску убаюкать И думы ушедшего дня, Не тех грандиозных поэтов, Носителей громких имен, Чьи стоны звучат еще эхом В немых коридорах Времен. Подобные трубным призывам, Как парус седой — кораблю, Они наполняют нас бурей, — А я о покое молю. Мне надо, чтоб дума поэта В стихи безудержно лилась, Как ливни весенние, хлынув Иль жаркие слезы из глаз. Поэт же и днем за работой И ночью в тревожной тиши Все сердцем бы музыку слушал Из чутких потемок души… Биенье тревожное жизни Смиряется песней такой, И сердцу она, как молитва, Несет благодатный покой. Но только стихи, дорогая, Тебе выбирать и читать: Лишь музыка голоса может Гармонию строф передать. Ночь будет певучей и нежной, А думы, темнившие день, Бесшумно шатры свои сложат И в поле растают, как тень.

СТРЕЛА И ПЕСНЯ

Я вдаль по ветру стрелу пустил, — Взвилась, умчалась, и след простыл. И верно: догонит ли взгляд стрелка Стрелу, улетевшую в облака? Я вдаль по ветру песню пустил, — Взвилась, умчалась, и след простыл. И точно: какой уследил бы взгляд За песней, пущенной наугад? Я эту стрелу через год нашел В лесу далеком вонзенной в ствол. И песню мою после всех разлук От слова до слова пропел мне друг.

ВОДОРОСЛИ

В час, когда волну большую Шторм, бушуя, С шумом бьет о валуны, Волны мчат навстречу скалам — Вал за валом — Водорослями полны. С южных рифов, со скалистых, Каменистых, Синих солнечных Азор Рвется прочь трава морская, Рассекая Атлантический простор! На Гебриды, на Бермуды Мчатся груды Темных трав с морских полей: От коралловых атоллов, Скользких молов И разбитых кораблей… Долго травам плыть, кочуя, Вечно чуя Водяную круговерть; Вдалеке, в прибрежных гротах, Снова ждет их Тишина, и сон, и твердь. Так порой бурлит нежданный, Ураганный Страсти шквал в душе певца, И со дна ее всплывают, Оживают Песни, песни без конца… С островов, где блещут краски, Где, как в сказке, Зреют Истины плоды, Где прибой слепит, сверкая, Омывая Райской Юности сады; С берегов, где молчаливо Ждет прилива Воли каменный утес; От Надежд, Судьбой разбитых, Позабытых В мертвом море тщетных слез… Долго песням плыть, кочуя, Вечно чуя Глубь смятенную кругом; В прочных книжных переплетах Где-то ждет их Навсегда покой и дом.

ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ

Померк закат. У дома в ряд На страже тишины стоят Седые тополя. Спит пруд, застыв Под сенью ив. Ночь затопляет, как прилив, Окрестные поля. Но тает мгла: Луна взошла, На небе звездам нет числа, Их свет все озарил. Как воздух чист! Не дрогнет лист. Вдруг тишину прорезал свист От взмахов сотен крыл. То осень шлет Пернатый флот Из тех краев, где снег и лед, В далекий знойный край. Протяжный клик Ушей достиг… Околдовал меня на миг Призыв незримых стай. О нет! О нет! Внемли, поэт: Звучал душе твоей в ответ Не птиц осенний зов; То шелест был Не птичьих крыл: Ты чутким ухом уловил Полет крылатых слов. Средь темноты Подслушал ты Скорбь, радость, песни и мечты… И снова ночь тиха. Так принесли, Мелькнув вдали, Они в безмолвный мрак земли Гармонию стиха.

МОЯ УТРАЧЕННАЯ ЮНОСТЬ

Часто ласкаемый легкими снами Город у моря я видел родной. Мысленно я поднимался холмами Улиц нагорных его — и мечтами В юность стремил меня песни прибой. Пенясь, стих лапландский плыл, Странную имел он власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Помню деревьев склоненные кроны, Море безбрежностью яркой слепит, Блеск островов изумрудно-зеленый… Мозг мой мальчишеский и воспаленный Сказочных видел там дев Гесперид. И журчал напев и плыл, Сладкую таил он власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Темные стапели помню, причалы, Вечно бормочущий что-то прибой. И моряков бородатых оскалы, Флагами с шхун потайные сигналы, Пляску и магию зыби морской. Своенравный голос плыл, В нем звучала неги власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Помню я форта валы крепостные И батарей огнедышащих пасть. В память мне врезались взлеты сухие: Звуки сигнальной трубы боевые, Сбои и треск барабанов ей в масть. И мотив далекий плыл, Прежнюю имел он власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Помню, раскаты невиданной силы С моря, где длилось сраженье, неслись. Двух капитанов убитых могилы[28] — Здесь же над бухтою их хоронили. Честно они в том сраженье дрались. И дрожащий голос плыл, Чтоб наплакался я всласть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Помню деревьев прохладные руки, Парка Оленьего яркий покой. Дружества старого робкие звуки Чудятся мне после долгой разлуки — Голуби так прилетают домой. И шептал напев и плыл, Давнюю таил он власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Помню то вспышки немых озарений В жарком мозгу, то сомнения страх. Частью то смелые были прозренья Взлетов безумных моих и падений, Частью желаний томительный прах. В памяти моей все плыл Тот напев, таивший власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Многое есть, о чем лучше молчать. Много есть тайных, возвышенных дум! Много есть мыслей — и стоит начать Их бесконечную нить, как скрывать Слезы велит рассудительный ум. Голос песни плыл и плыл, И таил он рока власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» Странны теперь мне твои очертанья, Город, в короткие встречи с тобой. Сладостен воздух в минуты свиданья — Платит целебной и благостной данью Старому городу ветра прибой. И в качаньях мерных плыл Тот напев, таивший власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…» В парке Оленьем все та же прохлада. Сердце стремится навстречу мечтам И средь видений минувшего радо Снова пройти днями вечного сада, Чтоб с своей юностью встретиться там. И в повторах рощ все плыл Тот мотив, таивший власть: «Юнги страсть, как ветра страсть, Незнакома ты с печалью…»

«КАМБЕРЛЕНД»

На борту «Камберленда» у входа в залив Мы стояли, готовые к бою, И к утру барабана тревожный призыв Прокатился вдоль скальной гряды И у самой воды Был подхвачен трубою. И, завидя дымок сквозь рассветный туман, Знали мы — из далекого порта Приближается к нам броненосец южан: Неуклюжим железом обшит, Испытать он спешит Прочность нашего борта. С тяжким хрипом, надрывно и часто дыша, Подступает стальная громада, И в мгновенье одно наши мачты круша, Смерть из каждого пышет ствола, Все сжигая дотла, Как дыхание ада. Но и нам не к лицу оставаться в долгу: Счет собратьям теряя убитым, Мы ни в чем уступать не желаем врагу, И в ответ на неистовый град За снарядом снаряд Бьет по кованым плитам. «Бой проигран! Долой опозоренный флаг!» — Нам изменник сигналит надменно. «Нет, — кричим мы, — скорее погибнет моряк, Но не сдастся на милость врага: Честь ему дорога, А свобода — священна!» Но, как чудище черное древних легенд, Навалился он грудью железной, И на дно, содрогнувшись, ушел «Камберленд». Только эхом в дали грозовой Грянул залп громовой Над сомкнувшейся бездной. И когда занялся над равниной седой День для новой, решительной битвы, Колыхался, как прежде, наш флаг над водой, Ветерок, ощутимый едва, Доносил нам слова Поминальной молитвы. О сердца, что в бою обрели свой конец, Вы не зря покорились пучинам, О земля столь отважных и пылких сердец, За измену поплатится враг, И победный твой стяг Станет снова единым!

ЧОСЕР

На стенах дома, где живет старик, Изображенья — сокол, лань, борзая; Из парка жаворонка песнь живая Влетает в дом, а с нею солнца блик — Через витраж — и тьма уходит вмиг, Мерцанью стекол пестрых уступая; Старик смеется, пенью птиц внимая, И пишет строчку. Труд его велик — Он, этот бард зари, создал рассказы Кентерберийские; сродни деннице Его стихи, ведь в книге я слыхал Крик петуха и звонкие проказы Небесных птах и на любой странице Цветов и пашни запах я вдыхал.

ШЕКСПИР

Провалы улиц городских бездонных, Где жизнь людская хлещет через край; Повозок грохот; клич зовущих в рай Солдатских горнов; моряки в притонах. С судов, забытых у причалов сонных; Звон с колоколен; крики, ругань, лай, Земная грязь и, как бы невзначай Сюда попавший, запах роз холеных! Картину эту вижу, как открою Том всех и вся затмившего поэта, Который высшим Музами избран; У Ипокрены с лирой золотою Усажен он на троне Мусагета, Священным лавровым венком венчан.

КИТС

Бессмертно-юный, спит Эндимион[29], Все в этом сне — и мука, и отрада; Над пышной рощей — яркая лампада — Луна, всходящая на небосклон. Мир соловьиной песни упоен, Но среди лета в воздухе прохлада; Увы! пастух навек покинул стадо, В тростник умолкший не подует он. И я на белом мраморе читаю: «Под этим камнем тот, чье имя было Написано на волнах». — Неужель? Нет, я другую надпись начертаю: «Смерть неокрепший пламень погасила И преломила хрупкую свирель».

ВЕНЕЦИЯ

О лебедь городов, воды и солнца брат! Уснувший, как в гнезде, меж тростников, средь ила Лагуны, что тебя вскормила и взрастила, Как все историки и гости говорят. Подобный лилии гигантской, ты зачат От моря синего, чья бездна охранила Твои дома, дворцы, твой храм, твои ветрила, И солнечную мощь, и рыцарский наряд. О город призрачный, где вместо улиц — реки, Где в зыбкой глубине узор, всегда скользящий, Из кровель, портиков, и лодок, и мостков, Мне кажется, вот-вот исчезнет он навеки, Мираж: далекий флот, в безбрежность уходящий, Иль замок, выросший на миг из облаков.

ТОМЛЕНИЕ

Я жажду песни, дикой и простой, Чтоб вдруг возникла из дневного гула Иль на заре нечаянно плеснула Волной соленой на берег пустой; Чтоб всею горечью и остротой Она вошла в меня и сон стряхнула И, словно свежий ветер, всколыхнула Моей души безжизненный застой. Но песня не всегда на зов приходит, Она по свету своевольно бродит, Не останавливаясь ни на час; Мы слышим звук — и принимаем чудо, Не зная, почему оно, откуда И повторится ли еще хоть раз.

СЛОМАННОЕ ВЕСЛО

13 ноября 1864. Сегодня весь день дома, размышляю о Данте. Часто мне хотелось сделать на своем труде такую же надпись, как на обломке весла, выброшенном морем на исландский берег:

«Oft war ek dasa durek [char]ro thick».

(Часто я уставал, ворочая тобой.)

Однажды, возле берега пустого Исландии, меж скал и валунов Бродил поэт, ища последних слов, Прощального «аминь» для книги новой. Гремели волны мерно и сурово, Взлетали чайки из-за бурунов, И за грядой летящих облаков Неярко догорал закат лиловый. И вдруг волной бурлящей принесло К его ногам разбитое весло, И он прочел в нарезанном узоре: «Как часто над тобой я уставал!» Он эту фразу в Книгу записал — И праздное перо закинул в море.

ДЖОН ГРИНЛИФ УИТТЬЕР

ПЕСНЯ СВОБОДНЫХ

Пока я жив, буду утверждать право Свободного Высказывания, умирая, буду утверждать его; и, если я не оставлю другого наследства своим детям, я оставлю им в наследство Свободные Принципы и пример, как надо мужественно и независимо их отстаивать.

Дэниэл Уэбстер

Братья свободные! Плещет над нами Новоанглийское Гордое знамя! Пусть нам громами Тучи грозятся — Нам, северянам ли, Бури бояться? Нам изменить ли Отцовским могилам — Если свобода Струится по жилам? Прочь от нас — рабские Цепи и плети! Цепью не свяжешь Море и ветер! Цепью не свяжешь Тучи и реки — Новоанглийцы Вольны навеки! Вольны, как волны, К морю катящие, Вольны, как ветры, В небе шумящие! Над алтарями Своими — клянемся: С правдой и честью Цели добьемся! Примем присягу Свято и вольно, Рабству и гнету Скажем: довольно! Данным нам свыше Правом рожденья — Сердцу и слову Освобожденье! То, что вам раньше Правда шептала, Громко скажите — Время настало; Чтобы до неба Клич размахнулся, Чтобы кичливый Юг содрогнулся! С верою божьей Свято и вольно Рабству и гнету Скажем: довольно!

ИКАБОД[30]

Так пасть! Он яркий факел нес, И вот конец! Блиставший вкруг седых волос, Увял венец. Но павшего не тронь! Страстей Смири порыв И только слезы горько лей, Презренье скрыв. Что гнев иль ярость, если тот, Кто в грозный час Наш век вести бы мог вперед — В ночи угас. Презренье! Ангелов смеша, — Как божий враг, Низверглась яркая душа С вершины в мрак. Хотя гордилась им страна, Хоть все ушло, Пусть не клеймит стыдом она Его чело, Но пусть от моря до озер, Потрясены, Рыдают, как надгробный хор, Ее сыны. Где слава, честь — и след их стерт, Все давит страх. Восставший ангел мыслью горд, Но он в цепях. Душа из глаз ушла, как свет, Померкнул взор. Тот — труп, кому доверья нет, На ком позор. Почтим же то, что было в нем И без обид, Лишь отвратив глаза, уйдем, Скрывая стыд.

ОХОТНИКИ НА ЛЮДЕЙ

Вы слышите рог? На охоту, скорей! На гонку, на ловлю, на травлю людей! Вперед, через горы, леса и болота Почтенные граждане мчат на охоту. Чу! Крики загонщиков, топот и рев, И лай, и рычание спущенных псов… Отличнейший спорт! Благородное дело! Дай боже, чтоб дичью земля не скудела! Гей, все на охоту! За нами, скорей — На гонку, на ловлю, на травлю людей! Удачи охотникам! Мчит вереница, Азартом и гордостью светятся лица: Священник в сутане, политик, солдат — На травлю веселую дружно спешат; И трезвый, и пьяный, и чистый, и грешный — Все едут, все жаждут охоты успешной… И добрая женщина, мать и жена, Охотою славною увлечена: Для блага несчастных, — скорей же, скорей — На гонку, на ловлю, на травлю людей! О, вид грандиозный! Узрите, народы: В свободном краю, и во имя свободы, Министр и священник, купец и солдат Садятся в седло и на травлю спешат, — На травлю людей, что родиться посмели Курчавыми, с черною кожей на теле! Ату негодяев! Они не спасутся, Охотники бравые вихрем несутся, Сердца их не дрогнут… Скорей же, скорей — На гонку, на ловлю, на травлю людей! Но все тяжелее охотники дышат, И клич боевой все слабее и тише… На помощь! Пусть каждый в стране патриот Посильную лепту в охоту внесет. На помощь! Устали собаки и кони, Лицом беглецы обернулись к погоне; Как смеют они посягать на права В стране, где Свобода покуда жива?! Поможем охотникам! Пусть поскорей Отправятся снова на травлю людей! Поможем охотникам! Можно ль скупиться? Мрачнеют их гордые, славные лица! Священник отстал, и бесстрашный солдат, Оставшись один, воротился назад; Политик вздыхает, и в мудрых очах — Взгляните — мелькают сомненья и страх… На помощь, коль живы еще патриоты! Отступит сенатор — не станет охоты; И кто же помчится тогда средь полей На гонку, на ловлю, на травлю людей?!

В КОРОЛЕВСКОМ ПОРТУ

Огни — в палатках у воды, Огни — на судне сонном. Занесены песком следы В Тайби уединенном. Мы к кораблю средь волн морских Плывем в полночный час. Поют гребцы, и песня их Ошеломляет нас. Той песни дивные лады Как золота крупицы. В песках неправды и беды Так мало их таится! Безумно жизнь рабов тяжка Под властью господина. Слились и радость и тоска В их песне воедино. Краснее, чем закат, пожар На западе стеной, Там, где коровник и амбар Горят порой ночной. Он всю страну мою привел К разрухе и разгрому. Его кровавый ореол Идет от дома к дому. Улыбки бродят на губах, Пожаром озаренных. И не заметны боль и страх На лицах изнуренных. Мотиву в такт гребут рабы, Ткут звуки, как одежды. И в песне — горечь их судьбы И светлые надежды. Словно в напеве Мириам[31], Звучит в ней ликованье, И птиц свободных звонкий гам, И с прошлым расставанье.

ПЕСНЯ НЕГРОВ-ГРЕБЦОВ

Молись и пой! Настанет день, Когда Господь придет! Хозяина ждет Судный день, Раба его — исход! Бог море Красное сомкнул. Он любит наш народ. Он говорит: «Кто спину гнул, Свободу обретет!» Растет маис, поднялся рис, Табак, хлопчатник, джут. Не бойся, друг! Забудь испуг! Навек исчезнет кнут! Настанет час, когда от нас Хозяева сбегут. Бог сдует их с земли тотчас И снимет с нас хомут. Есть плуг у нас, есть ветхий кров, Найдется и еда… Мы будем продавать коров, Людей же — никогда! Растет маис, поднялся рис, Табак, хлопчатник, джут. Не бойся, друг! Забудь испуг! Навек исчезнет кнут! Сказал нам Бог: «Придет и к вам Желанная свобода!» Об этом ветер пел ветвям, Слетая с небосвода. Об этом грезим наяву И в снах порой ночной. Об этом громко в синеву Кричит орел степной. Растет маис, поднялся рис, Табак, хлопчатник, джут. Не бойся, друг! Забудь испуг! Навек исчезнет кнут! Как мученик, что сел в острог, Мы жаждем избавленья. Нам это обещает Бог. Мы ждем его явленья. Господь придет и отопрет Темницы мрачной дверь, Полюбит Бога наш народ Еще сильней теперь. Растет маис, поднялся рис, Табак, хлопчатник, джут. Не бойся, друг! Забудь испуг! Навек исчезнет кнут! Поют гребцы чернее тьмы Про боль свою и грезы, И слушаем их песню мы С улыбкою сквозь слезы. Нам не близки рабов мольбы. Чужда нам их тревога. Но веруем, как и рабы, Мы в справедливость Бога. Их песнь наивна и груба. Их лица полны страсти. Ужель зависит от раба Моя беда иль счастье? Для угнетенных и господ Едина правда Бога. Рабов и нас вперед ведет Одной судьбы дорога. Пусть песнь звучит! Она для нас Знак смерти иль расцвета. Она — песнь Валы[32]. Вещий глас Про будущие лета!

БАРБАРА ФРИТЧИ

Утром сентябрьским над жнивом полей Фредерик-город блестел светлей Шпилями крыш, и зеленый вал Холмов Мэриленда его окружал. Фермеров вознаграждали сады Золотом яблок за все их труды. Но привлекали, как рай, их сады Взгляды голодной мятежной орды. Полднем осенним чрез город прошли Отряды южан с генералом Ли. Пешие, конные шли войска По улицам тихого городка. Немало флагов утром взвилось, Серебряных звезд и красных полос, Но в полдень, как в город ворвался враг, Спущен повсюду был звездный флаг. Барбара Фритчи врагам в ответ, Старуха почти девяноста лет, Отважилась дряхлой рукой опять — Мужчинами спущенный — флаг поднять. И взвился флаг с чердака из окна, Ему до конца она будет верна! Отряд свой по улице мимо вел Верхом на мустанге Джексон Стонвол. Надвинув шляпу, смотрел он вокруг, И флаг северян он увидел вдруг. «Стой!» — и встал смуглолицый отряд. «Огонь!» — и грянул ружейный раскат. Звякнуло в раме оконной стекло, Флаг изрешеченный с древка снесло, Но грохот ружейный еще не смолк, Когда подхватила Барбара шелк. На улицу высунувшись из окна, Простреленным флагом взмахнула она: «Стреляйте в седины моей головы, Но флага отчизны не трогайте вы!» И тень раскаянья, краска стыда По лицу командира скользнула тогда. На мгновенье задумался он, молчалив, И победил благородный порыв. «Кто тронет ее, как собака, умрет!» — Он крикнул, промчавшись галопом вперед. И целый день проходили войска По улицам тихого городка, Но флаг развевавшийся взять на прицел Никто из мятежников больше не смел. Не рвал его шелка внезапный шквал, Но ласковый ветер его развевал. И солнце между холмами, из туч, Ему посылало прощальный луч. Барбары Фритчи на свете нет, И прахом развеян мятежников след. Честь ей и слава! О ней мы поем. Стонвола помянем не лихом — добром! Над прахом Барбары Фритчи родным Союзное знамя с почетом склоним! Принес и порядок, и мир, и закон Тот флаг, что был ею к окну прикреплен. Пусть звезды неба смотрят сквозь мрак, Как веет над городом звездный флаг.

ВЪЕЗД ШКИПЕРА АЙРСОНА

Немало волшебных поездок в веках Прославлено в сказках, воспето в стихах, — Из книг Апулея осел золотой, Календара копь весь из бронзы литой, На метлах летавшие ведьмы во мрак, Носивший пророка скакун Эль-Борак, Но все ж необычней поездок всех лет Был въезд Флойда Айрсона в Марблхэд. За то, что Флойд Айрсон не спас никого, И в дегте и в перьях возили его Женщины Марблхэда! Как филин облезлый, как мокрый индюк, С повисшими крыльями связанных рук, Весь черный от дегтя, весь в перьях, нагой — Так шкипер Флойд Айрсон стоял пред толпой, А свита из женщин седых, молодых, Здоровых, горластых, худых, разбитных Везла на повозке его, и свой гнев Они изливали в протяжный припев: «Вот шкипер Флуд Ойрсон! Он ближних не спас И в дегте и в перьях стоит напоказ Женщинам Марблхэда!» Кричали старухи, морщинисты, злы, Кричали девицы, румяны, белы, Как будто, сверкая сиянием глаз, Вакханки сошли с древнегреческих ваз, Растрепаны платья, платки, волоса, Охрипли от выкриков их голоса, И, дуя в свирели из рыбьих костей, Вопили менады все громче, сильней: «Вот шкипер Флуд Ойрсон! Он ближних не спас И в дегте и в перьях стоит напоказ Женщинам Марблхэда!» Не жалко его! Он безжалостен был, Ведь он мимо шхуны тонувшей проплыл, Не тронул его погибающих зов, Не снял и не спас он своих земляков. Донесся их крик: «Помогите вы нам!» А он им ответил: «Плывите к чертям! На дне много рыбы припас океан!» И дальше поплыл он сквозь дождь и туман. За то, что Флойд Айрсон не спас никого, И в дегте и в перьях возили его Женщины Марблхэда! В заливе Шалер на большой глубине Покоится шхуна рыбачья на дне. Жена, и невеста, и мать, и сестра Со скал Марблхэда все смотрят с утра, В туманное мрачное море глядят, Но те, кого ждут, не вернутся назад. Лишь ветер да чайки доносят рассказ О том капитане, что ближних не спас. За то, что Флойд Айрсон не спас никого, И в дегте и в перьях возили его Женщины Марблхэда! На улице каждой с обеих сторон Кричали ему из дверей и окон. Проклятья старух, старых дев, стариков Он слышал в пронзительном реве рожков, И волки морские, друзья-моряки, От гнева сжимали свои кулаки, Калеки грозили, подняв костыли, Кричали, когда его мимо везли: «Вот шкипер Флуд Ойрсон! Он ближних не спас И в дегте и в перьях стоит напоказ Женщинам Марблхэда!» Цвела вдоль Салемской дороги сирень, Манила под яблони светлая тень, Но шкипер не видел зеленой травы И яркой небесной густой синевы, Безмолвно в потоке народном он плыл, Как идол индейский, зловеще-уныл, Не слышал, как все его хором кляли, Как громко кричали вблизи и вдали: «Вот шкипер Флуд Ойрсон! Он ближних не спас И в дегте и в перьях стоит напоказ Женщинам Марблхэда!» «Сограждане, слушайте! — он закричал. — Что мне голосов ваших горестный шквал? Что значит мой черный позор и мой стыд Пред ужасом тем, что меня тяготит? Ведь ночью и днем, наяву и во сне Со шхуны их крик все мерещится мне. Кляните меня, но ужасней есть суд, Я слышу, как мертвые в море клянут!» Сказал так Флойд Айрсон, что ближних не спас И в дегте и в перьях стоял напоказ Женщинам Марблхэда! Сказала погибшего в море вдова: «В нем совесть проснулась! Что наши слова!» Единого сына погибшего мать Сказала: «Придется его отвязать!» И женщины, сердцем суровым смягчась, Его отвязали, а деготь и грязь Прикрыли плащом — пусть живет нелюдим Со смертным грехом и позором своим! Злосчастный Флойд Айрсон не спас никого, И в дегте и в перьях возили его Женщины Марблхэда!

РАССКАЗ О ПЧЕЛАХ

Вот тропа моя; сколько раз по ней Я с холма спускался; Вот пролом в стене, вот и мой ручей — Плещет на камнях, как тогда плескался. Все такой же дом, только тополя Стали чуть повыше; Скот в ограде весь; снова вижу я Низкий длинный хлев с побуревшей крышей. Ульи на лугу выстроились в ряд, Но не видно что-то Тех гвоздик, нарциссов — вместо ровных гряд Над ручьем теперь заросли осота. Черепахой полз горький этот год, И опять все то же Ручеек поет, так же солнце жжет, И куст роз цветет, как всегда, пригожий. Ветерок несет запахи травы; Огненною птицей Солнце сквозь шатер сумрачной листвы На Фернсайдский дом, как тогда, садится. Помню, как, надев праздничный костюм, Поспешил я к милой; От любви пылал воспаленный ум, Лишь вода ручья лоб мой остудила. Не был месяц здесь перед этим я И теперь с отрадой Видел над колодцем шею журавля И знакомый дом с каменной оградой. Помню, как сейчас, — косо брызжет свет, Угасает солнце, Торжествует роз сочный алый цвет, Узкий луч упал на ее оконце. Все здесь, как тогда, тридцать дней назад, — Ставшие родными Сад и дом, а вот зреет виноград; Показались мне ульи лишь чужими. Взад-вперед в саду ходит возле них Девочка из хора, Ходит и поет, голос грустен, тих, А на ульях креп, тягостный для взора. И от песни той солнце стало льдом; Я ведь знал и точно — Девочка поет пчелам лишь о том, Что один из нас в путь ушел бессрочный. Я пробормотал: «Как мне Мэри жаль, Видно, дед скончался; Он был болен, слеп; смерть всегда печаль, Но в конце концов здесь он исстрадался». Вдруг завыл в тоске верный Мэри пес; Дед сидел у дома, Девочка же пела, не скрывая слез, Песню, что пчеле каждой так знакома. Не забыть мне слов, что я разобрал, Подошедши к двери: «Будьте дома, пчелки, страшный час настал! Больше нету здесь нашей славной Мэри!»

ОЛИВЕР УЭНДЕЛЛ ХОЛМС

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ

Я видел как-то раз: Проходил он мимо нас, Дряхл и стар, Такой смешной и жалкий, Щупал суковатой палкой Тротуар. Он прежде был красавец, Покорял когда-то, нравясь, Все сердца. В целом городе другого Не могли б найти такого Храбреца. Теперь один вдоль улиц Ковыляет он, ссутулясь, Дряхл и сед. Низко голову опустит, Словно встречным шепчет в грусти: «Тех уж нет». Давно покрыты мохом Те уста, что он со вздохом Целовал. Глохнут на могильных плитах Звуки тех имен забытых, Что он знал. От бабушки покойной Слышал я — он был как стройный Полубог, С безупречным римским носом И подобен свежим розам Цветом щек. Навис на подбородок Нос его крючком урода. Чужд для всех, Он проходит, тяжко сгорбясь, У него, как эхо скорби, Сиплый смех. Над ним грешно смеяться, Но кто в силах удержаться, Если он В треуголке и в зеленых Старомодных панталонах Так смешон! Если в смене поколений Буду я, как лист осенний, Тлеть весной, Пусть другие песни льются, Пусть, как я над ним, смеются Надо мной!

РАКОВИНА НАУТИЛУСА

Вот этот перламутровый фрегат, Который, как поэты говорят, Отважно распускает парус алый И по ветру скользит Туда, где под водой горят кораллы И стайки нереид Выходят волосы сушить на скалы. Но больше он не разовьет свою Прозрачную, живую кисею; И весь тенистый лабиринт, в котором Затворник бедный жил И, увлекаясь радужным узором, Свой хрупкий дом растил, — Лежит разрушенный, открытый взорам. Как год за годом уносился вдаль, Так за витком виток росла спираль, И потолок все выше поднимался; И в каждый новый год Жилец с приютом старым расставался, Закупоривал вход И в новообретенном поселялся. Спасибо за высокий твой урок, Дитя морских блуждающих дорог! Мне губ немых понятно назиданье; Звучнее бы не мог Трубить Тритон, надувшись от старанья, В свой перевитый рог; И слышу я как бы из недр сознанья: Пускай года сменяются, спеша, — Все выше купол поднимай, душа, Размахом новых зданий с прошлым споря, Все шире и вольней! — Пока ты не расстанешься без горя С ракушкою своей На берегу бушующего моря!

ДОВОЛЬСТВО МАЛЫМ

Немного нужно человеку…

Голдсмит

Мои желания скромны: Иметь свой дом, хотя б лачугу — Четыре каменных стены, Фасадом хорошо бы к югу; Мне безразличен внешний вид: Сойдет и простенький гранит. В еде не знаю я причуд И ем все самое простое; К чему мне десять разных блюд? Пусть будут рыба, дичь, жаркое… А нет жаркого на столе — Согласен я на крем-брюле. Что мне до слитков золотых! Пусть будет стопка ассигнаций, Пай в банке, пара закладных, Пакетик горнорудных акций; Хочу лишь, чтобы мой доход Немножко превышал расход. Почет, известность — что мне в том? Ведь титулов блистанье ложно. Я стал бы, может быть, послом (Поближе к Темзе, если можно), Но президентом — никогда, Нет-нет, увольте, господа! Что до камней, так я не франт, Чужды мне роскоши затеи; Для перстня недурной брильянт, Другой — в булавку — поскромнее, Один-другой рубин, топаз… Грех выставляться напоказ. Я б наказал своей жене Как можно проще одеваться: Шелка китайские вполне Для платьев будничных годятся; Но уж совсем без соболей Нельзя — зимою в них теплей! Я не стремлюсь, чтоб мой рысак Всех обгонял, летел стрелою… Миль тридцать в час — хотя бы так — Мне хватит этого с лихвою; Но если сможет поднажать — Не стану тоже возражать. Из живописи я б хотел Две-три работы Тициана (Он в колорите очень смел) И Тернера пейзаж туманный: Зелено-золотистый фон, Закат и дымный небосклон. Книг — минимум; томов пятьсот, Чтоб были под рукой (тут важен Рабочий, ноский переплет), А остальные — в бельэтаже; И полка маленьких чудес — Пергамент, золотой обрез! Камеи, статуи, фарфор Люблю я с детства и поныне За то, что услаждают взор, А не из суетной гордыни; Мне ни к чему органный зал, — Но Страдивари я бы взял. Противна мне магнатов спесь, Как золоченая пилюля: Пусть столик будет мой не весь Покрыт мозаикою Буля. Качайте прибыль, как в хмелю; А я в качалке подремлю. И если я других даров Судьбой не буду удостоен, Я благодарен ей без слов И так — за то, что я спокоен, Спокоен, удовлетворен, В желаньях прост, душой смирён.

БЕЗГЛАСНЫЕ

Надгробья с лирами мы чтим, Где спят умолкшие поэты, А их собратья под густым Бурьяном сорным — кем воспеты? Немногим жребий славный дан Коснуться струн в игре напевной, Другим — лишь боль сердечных ран В безмолвье музыки душевной! О нет, не проливайте слез По выразившим горе песней, — А по безгласным, тем, кто нес Тяжелый крест, чтоб пасть безвестней. Не там, где у левкадских скал В прибое слышен Сафо голос, — Там, где росою засверкал Над безыменным прахом колос! Сердца, которым суждено Страданье в немоте бессильной, Пока сердечное вино Не выжмет Смерть своей давильней! Когда б могли звучанья лир Дать голос каждой скрытой муке, Какие б песни слышал мир, Каких мелодий дивных звуки!

ПОД ВАШИНГТОНОВСКИМ ВЯЗОМ, В КЕМБРИДЖЕ, 27 АПРЕЛЯ 1861 ГОДА

Помнишь ли, вяз-исполин? Здесь собиралась рать: Наши отцы из окрестных долин Шли под знамена, клялись, как один, Жизнь за свободу отдать. Не был их труд завершен: Бой нам еще предстоит… Кембридж, Конкорд и Лексингтон! В сих именах для грядущих племен Слава иль срам прозвучит? Чу! Это ветер донес С юга далекого стон. Проклятый город убийств и угроз Залит потоками крови и слез, Призраками населен. Буря идет — не робей! Лучше, дружище, стократ Сгибнуть от молнии, чем от червей, Что притаились во тьме у корней, Точат, грызут и гноят. Будут враги сражены. Ждет нас победа, бойцы! …В шелесте листьев услышат сыны, Как за свободу, за счастье страны Бились в апреле отцы.

ВОЕННАЯ ПЕСНЬ ПУРИТАН

НА ХАНААН

Куда ваш путь, солдаты, Под стягом сквозь туман? Во имя Господа на юг Идем, на Ханаан. Кто вас ведет к повстанцам Вдоль грозных берегов? Святого воинства отец, Великий Саваоф. На Ханаан, на Ханаан Нас в бой Господь ведет, Чтоб трубный глас услышал враг, Зов северных высот. Чей флаг по склонам реет Меж небом и землей? С ним умирали предки, Отцы ходили в бой. Не раз дождем кровавым Он тек среди руин. Что начертал на нем Господь? «Будь человек един». На Ханаан, на Ханаан Нас в бой Господь ведет Поднять над крепостью врага Стяг северных высот. Но чье за вами войско С лопатой да кайлом? То темноликие рабы Идут в строю литом. Они врагов свободы С лица земли сотрут, К чему им гнет владельцев И подневольный труд? На Ханаан, на Ханаан, Нас в бой Господь ведет. Там Север шпагой и киркой Все цепи разомнет. Откуда песня эта? Ее поют с тех пор, Когда за Моисеем вслед Пошел могучий хор. На Ханаан, на Ханаан! — Клич пасторов и дев. На Ханаан, на Ханаан Народ обрушит гнев. На Ханаан, на Ханаан Нас в бой Господь ведет. Грозою по гнездовьям змей Гимн Севера пройдет. Врагов, как пыль, рассеем, Их крепость канет в прах. А что потом случится, — У Господа в руках. Сломаем жезл тирана, Народ взойдет на троп. Освободим всю землю От тяжести корон. На Ханаан, на Ханаан Нас в бой Господь ведет. Метелью Севера сметем Бунтовщиков оплот.

ДОРОТИ К.

СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ

Это не попытка рассказать историю Дороти К. незатейливой прозой, а небольшое добавление к ней.

Дороти была дочерью судьи Эдмунда Квинси и племянницей Иосифа Квинси-младшего, молодого патриота и оратора, который умер незадолго до Американской Революций. Он был одним из самых деятельных и пламенных ее устроителей. Сын последнего, Иосиф Квинси был первым майором г. Бостона, он дожил до глубокой старости, пользуясь всеобщим уважением.

Полотно обветшало и нуждалось в реставрации, — да и удар рапирой, которому он подвергся, лишь укрепил меня в моем решении восстановить холст.

Бабушки мать: ей тринадцать лет Или чуть меньше — скажет портрет. Лоб ее гладкий прической скрыт, Плечи худые, но взрослый вид, Нецеловавшие детские губы, Складки парчи ниспадают грубо, Вам прелесть знакома подобных лиц — Так тогда рисовали девиц. Попугай на ее руке — Сколько спокойствия в малом мирке! Но к свету холст поверни рукой — Рваная рана с темной каймой, По краю — пыли тонкий муар: Рапирой был нанесен удар Мундиром Красным[33] — об этом не раз Слыхали мы леди старой рассказ. Имя художника трудно назвать — Был он из тех, кого можно не знать. Жесткой его манера была — Холст слишком розов и мало тепла. Но пламенеет слабо щека, На белом кармин проступает слегка, А в хрупкости — тайный намек на стать И обещанье блестящей стать. Но Дороти К. отнюдь не смешна — Прирожденная леди она. Норманнское имя ее хранит Доныне в анналах истории бритт. С оных времен и до наших дней Род их достоин славы своей. Пращура не запятнали седин Судья и брат его — города сын. Дороти, странным подарком судьбе Был дар, каким я обязан тебе. Щедрее мог бы один король Сына иль дочь одарить — вот сколь Милость твоя велика была: Все мои титулы, званья, дела, Сердца владенья, ума и рук — В тебе, прибавь мой семейный круг. Что, если б робкие губы в ответ Проговорили тихое «нет»? Если б сомнение было сильней Проблеска чувства в сердце у ней? Бровь бы не дрогнула у нее — Вот вам честное слово мое. Но стал бы я тем, кто ныне есть я, — Бог один только тому судья. Выдоха легче девичье «да» — Так паутинок летит фата; Но никогда никакой канат Лучше не держит в штормы и хлад И ничьей больше речи звук Долго так не звучал округ! Отзвук этот еще и теперь В голосе многих живет людей. Эдвард и Дороти! Как далеки Тени ваши теперь и легки! Но годы летят, и явлены мы — Душа и плоть приходят из тьмы. Счастливей у времени случая нет В стихах рассказать о событьях тех лет. Славить мне Дороти или простить За день, который велел мне жить? Славнейшая Дороти из девиц! Я приглашу мастеров, мастериц, Чтоб залечить небольшой изъян — Красный Мундир был излишне рьян! Пусть, как в утро творенья, легка Твоя улыбка пройдет сквозь века И в своей молодости второй Сияет, пленяя нас красотой!

АМЕРИКА — РОССИИ

5 августа 1866 года

Прочитано достопочтенным Г.-В. Фоксом в Санкт-Петербурге на обеде в честь миссии Соединенных Штатов.

Меж нами океан пролег Без края и конца… Но в дружбе Запад и Восток, И бьются в лад сердца! Наш славный бриг пустился плыть В тумане штормовом, Чтоб дружбу давнюю скрепить Еще одним звеном. И пусть ярится океан, Грохочет грозный шквал, И пусть бушует ураган У диких финских скал! Вперед! Вперед! Взлетай, наш флаг, Над светлою Невой Гремит у пушек на устах Привет наш громовой. Но ветвь оливы с высоты Над пушками царит, И белопенные цветы Ложатся под бушприт… Наш трюм не полон до краев Пшеницей золотой, Ни ценным даром рудников — Невадскою рудой; Нас налегке несет крыло Раздутых парусов: Наш груз — сердечное тепло Далеких земляков! В годину черную войны, Во мраке тяжких бед, Из дальней северной страны К нам пробивался свет. И вот теперь лучи вам шлет Сквозь тропики и льды Огней сплоченный хоровод Вкруг Западной Звезды. Прими ж народного гонца, О младший брат Москвы! Швартуем мы свои сердца У берегов Невы.

ДЖЕЙМС РАССЕЛ ЛОУЭЛЛ

УЛИЦА

Они снуют, как тени, меж домами, В неясные фантомы сплетены, Как саваном, окутаны телами, В которых души их погребены. Их дни тянулись без любви, без веры, И с Небом не за совесть, а за страх Они сражались, предпочтя химеры, — Чтоб победить и обратиться в прах. И стогнами разверстого кладбища Слоняются, не преклоня главы, И верещат, — могил несытых пища: «Одни лишь мы живые, вы — мертвы». Несчастные! Застыл в безмолвном крике Знак эпитафии на каждом лике.

ХОЗЯИН

В домах и землях есть ли прок? От купчих и оград, струясь Ручьем, когда настанет срок, Они в кладбищенский песок Уйдут, над жадностью глумясь. Тогда умолкнешь, стиснут вдруг Землей, что ты держал в руках. Ком липкой глины! Свой досуг Умножив, завершишь свой круг И в жалкий возвратишься прах. Копи! Бедняк какой-нибудь, Что жив смекалкой и умом, Отыщет в этом мире суть: Господь ему укажет путь, Ему достанется твой дом. Все, чем владеешь, с давних пор Он обращает в свой доход, И, взявши серп или топор, Леса, луга, вершины гор — Всю землю он приобретет. В палатах ты не усидишь: Он правит всей твоей судьбой. Ты сладко ешь и мягко спишь, Он — нищ, как полевая мышь, Но он — хозяин над тобой! Твое безделье лишь взрастит Траву на всхолмленной земле, — Его же слово оросит Дождем — и солнцем озарит Мир, заблудившийся во зле. Размер могильного холма Твои владенья обретут, — Но не смогла б и Смерть сама Отнять владения ума И обесценить честный труд.

ОНА БЫЛА, ЕЕ УЖ НЕТ

Трепещет лист, едва-едва Поющей птахою задет, — Мерцают в памяти слова: Она была, ее уж нет. Вбирает озеро без края Небесный бесконечный свет, Но исчезает проблеск рая: Она была, ее уж нет. Пришла — как ранняя весна Чредой стремительных примет Сад отрешает ото сна — И вот теперь ее уж нет. Как ангел на одно мгновенье Влетел, а там — пропал и след, Она осталась, как виденье, Со мной, когда ее уж нет. Тускнеет день. Едва хранит Лампада — пламя долгих лет; Один лишь луч во мне горит: Она, которой больше нет.

КОШУТ[34]

Древнейший род сойдет на нет, Ветвь королевская увянет; Знакомый каждому предмет Природа охранять не станет. Но те, кто ввысь свой дух простер, Как звезды на небе, горят; Темница, плаха и костер Их никогда не истребят. Собрав оружие свое, Природа сокрушает рок, А затупится острие — Придет святой или пророк. Земля мадьяр! Пускай тиран Разорванную цепь скует. Тебе высокий жребий дан, Ты свергнешь ненавистный гнет. В смертельных муках и борьбе Ты подвиг совершила свой, — И слава снизошла к тебе, И землю посетил герой. Тебя он спас — и умер. Что ж! Ему в могиле не страшны Казачьи орды или нож, И нам слова его слышны. «Я — Кошут. Будущее! Ты, Что обеляешь иль чернишь, Склонись ко мне, и пусть цветы Растит кладбищенская тишь. Я избран был как трубный глас Господень, сотрясавший твердь. Оковы смерти ждут всех нас, Но этот зов сильней, чем смерть!»

НАРУЖИ И ВНУТРИ

Мой кучер ждет меня наружи. Как лошади, и он продрог, Клянет он резкий ветер стужи, — Ругаться так и я бы мог. В кулак оцепеневший дуя И топая у двери там, Хотел бы он, чтоб был в аду я, И шлет меня ко всем чертям. Наверно, видит он оттуда, Прижав замерзший нос к стеклу, Как бело-розовое чудо Веду я под руку к столу. Счастливцем с ношей драгоценной Сейчас я перед ним предстал, Он слышит выстрел пробки пенной И видит золотой бокал. А я с такою же тоскою, В гостях у старого осла, Завидую его покою Там, за окном, где ночь светла. Ведь холодней зимы раздольной Улыбок блеск вокруг меня. Кислей вина и тост застольный, И чопорная болтовня. Он ноги обмотал отрепьем, А я прильнувшую к плечу Тоску с ее великолепьем, Как раб галеру, волочу. Мы с ним судьбу одну и ту же Сменяли б — так же до зари, Как он, скучал бы я наружи, Как я, скучал бы он внутри!

«Не нужно, чтоб любви прекрасной цвет…»

Не нужно, чтоб любви прекрасной цвет На стебле одиноком возрастал И в диадеме, в коей проку нет, Отсвечивал безжизненный металл. Восточным древом сделаться бы ей С невянущею зеленью ветвей, — Ведь той любви, которой далека Любовь ко всем, цена невелика. Поэт напрасно славит мир иной, Где души, порознь, вне добра и зла, Парят, раскрыв незримые крыла. О нет, любовь смыкает круг земной И к единенью братскому стремит, И очищает, и животворит.

ИСПЫТАНИЕ

I Глядит ли сквозь стальную ячею Злосчастный узник с болью и тоской На клок травы, что чахнет день-деньской, Пробившись меж камней, равно свою Приемля долю блага и невзгод, Которые Господь ему пошлет; Вероученью ль посвятив усилья, Корпит над ним весь век один из тех, Кто слышит в отдаленье детский смех, — И зябко прячет сморщенные крылья; Иль раб из Джорджии, поднявши взор, Вдруг видит парус, что в морской простор Стремится, — в их душе огонь зажжен Одною искрой тайного желанья Свободы, воскрешающей сказанья О доблестных делах былых времен. II И все же дар прекрасней во сто крат Получит лишь отважившийся с бою Взять то, что предназначено судьбою И потому бесценней всех наград; Нас манит бремя творческих тревог, И счастлив тот, кто риск изведать мог. Всю жизнь, за камнем камень, мы собою Возводим храма царственные своды, Где, Испытанием освящено, Из чаши, жертвой на алтарь Свободы, Струит свой ток бессмертное вино.

ПОЛОЩУЩИЕ САВАН

Я шел вдоль берега, куда не зная; Мои мечты не ведали оков, И душу леденила тьма ночная; Фантом луны сквозил меж облаков, Чуть брезжила в тумане даль речная. Несли во мгле над лугом светляки Свой ореол, как пух чертополоха; Вдруг, словно лай псов Одина с реки Иль шум бесовского переполоха, Смех чей-то эхом прянул в тростники. И смолкло все, но вновь нарушил тишь То ль под мостками плеск волны о жерди, То ль зверем потревоженный камыш, И услыхал я: «Это воды смерти! Полощут саван Сестры, — уходи ж!» Но что могло меня предостеречь? Я увидал трех норн. Как тяжко бремя Прясть эту нить, его не сбросишь с плеч. Как монотонна песнь, как вечно Время! Оно текло, течет и будет течь. Старух согбенных я искал напрасно: Вчера, сегодня, завтра — никогда Ничье лицо столь не было прекрасно. Но радости и горести туда Не вхожи, где судьбу вершат бесстрастно. «Что сеяли, то и пожнут народы. Так выстираем саваны скорей. Для Австрии? Иль роковые всходы Сулят закат Владычице морей, Величию, ковавшемуся годы? Иль смерти ждет край вольного простора, Кто всех объединил в семью одну, Где не было б ни ссоры, ни раздора; Кто лес рубил и обуздал волну, Мостостроитель, младший отпрыск Тора? Что делаем и кто мы, шепчешь ты? Издревле бег империй, пресекаясь, Кончался у невидимой черты, И мы спешили, с саваном склоняясь, Предать земле их дерзкие мечты». — «И нет надежды? — я вскричал в тоске. — Наш гордый край, Охотник с ловчей птицей, Не знавшей ровни в яростном броске! Что ж, воронье потянет вереницей К живому солнцу в каждом колоске? Ужель итог злосчастный предрешен? Блеснет ли Веспер вновь? Или во мраке Он канет в бездну призрачных имен И скроет звезд мерцающие знаки Ночь вами уготованных пелен?» — «Когда кровь липнет к каждому растенью, Тому победа будет отдана, Кто следовал души своей стремленью И чашу жизни осушил до дна! Ты это не подвергнешь ведь сомненью? Три корня здесь главенствуют: Сознанье Совместно с Волей; третий — глубже всех И крепче их обоих: Послушанье. Долг, как скалу, обвив, оно из тех, Кто выдержит любое испытанье. Судьба открыта звездам? Но в ладу С запечатленным в вечности Законом, Герой презрит грозящую беду; Расчеты же окончатся уроном: Найди ее, счастливую звезду. Кто дал орла гиенам на расправу, Перунам повелев служить желудку; Кому успех у черни лишь по нраву; Кто пред молвой дал отступить рассудку, — Тот приговора должен ждать по праву! Прорубленные вверх в кремнистом кряже, Трудны ступени власти, — путь же вспять Куда как легок, вызолочен даже; Из царственного мрамора ваять, — Не лучше ль думать о его продаже? Вот наша песня, к горю или к благу; В ней ясно все и вовсе нет темнот: Зло немощно, а силу и отвагу Один Огонь Небесный придает; Сдержи его, швырнув в него бумагу. Истекшее — в Текущем остается, Определяя ход людских судеб; Тем самым То, Что Вытечет, берется. Но торопитесь, Сестры! Дверью склеп Скрипит — и зовом бездна отдается». — «Нет, не его! — воскликнул я тогда. — Пусть горизонт бескрайний в час заката Бежит на запад, за звездой звезда, Туда, где небо золотом объято И океан пылает, как слюда! Пусть край цветет и зреет много лет И грозных испытаний не страшится; Не муки, трусость — худшая из бед, А он своих отцов не устыдится, Униженно врагу не глянет вслед. Мы плачем — но от гордости за тех, Кого облек в сраженье пурпур смерти. Бой справедливый — праведен для всех, А мир бывает горек, и поверьте: Меч ржавый в ножнах — это худший грех. Мир ниспошли нам, Боже! Но не сон — А острый взгляд и сомкнутые брови, Чтоб отразить превратности времен. И пусть корабль наш будет наготове, Разящими громами снаряжен!» Я стиснул руки. Мертвые лучи Ложились на долину Потомака. Исчезли грезы, как огонь свечи. У речки вновь захохотал гуляка, И эхо лаем замерло в ночи.

ШАТРЫ ОКТЯБРЬСКИХ КЛЕНОВ

Зачем знамена в ряд? Кому они дарят Багряный свой наряд? Кто шествует средь них? О чудная пора! Прекрасней нет ковра Для ног из серебра — Дианы? Нет, твоих! Костры прозрачных крон Горят со всех сторон, И солнце, как на троп, Взошло в листве резной; Приносит дань земля И золотит поля, Волшебный праздник для — Лишь для тебя одной. В моей душе твой лик Слагается на миг, И поступь — как родник, Мечте моей верна. Касаешься травы Неслышней, чем листвы Луна, но и, увы, Бесплотней, чем она.

Предыдущая глава

5

Следующая глава

Поделиться книгой:

НАВИГАЦИЯ

На главную

Назад

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.