Ассимиляция

В чем тут игра? Затеяла ли она что-то против Лаури или же у Лаури что-то есть на нее?

– Джеки станет моим советником в данной ситуации. С этого момента она включится целиком и полностью. И прежде чем мы примем окончательное решение, как с тобой поступить, я хочу, чтоб ты повторила ей все, что написано в этом отчете. Рассказала обо всем, что произошло с тобой по ту сторону границы. Еще один, последний раз.

Северенс улыбается крокодильей улыбкой и садится на диван рядом с тобой, пока Лаури торопливо готовит ей напиток.

– Давай без формальностей, Синтия. Безо всякой специальной подготовки. И необязательно в хронологическом порядке. Просто расскажешь так, как считаешь нужным.

– Как это мило с твоей стороны, Джеки. – Ничего тут милого нет, просто очередная неуклюжая попытка получить иную версию рассказа. Тоже своего рода ритуал, и результат предопределен.

Ты снова заводишь свою песню для Северенс, та время от времени перебивает тебя вопросами – куда более резкими, чем ты ожидала от человека, которого привыкла считать прирожденным политиком.

К примеру:

– Ты что-нибудь оттуда вынесла?

– Ничего необычного. Как всегда, некоторое оборудование от предыдущей экспедиции. Так мы поступаем во всех экспедициях, – отвечаешь ты, выдавая ей версию, заранее согласованную с Уитби, потому что ты хочешь придержать эти предметы, протестировать их в Южном пределе, а не отдавать Центру. Это вы эксперты по Зоне Икс, а не Центр.

– Какое впечатление произвели на тебя журналы, найденные на маяке? Может, натолкнули на какие-то идеи и мысли, когда ты их увидела? Извини за расплывчатый вопрос.

Никаких таких идей, мыслей и впечатлений, отвечаешь ты ей. Просто журналы, и все. Потому что ты не хочешь возвращаться туда, не хочешь вспоминать конец своего путешествия и то, что случилось на маяке. Уитби сломался на самом верху, в фонарной комнате, травма, которую он получил, вытеснила воспоминания о том, что произошло в зоне топографической аномалии. «Там такая тишина, ни звука. Вообще ничего. Никаких предупреждений. А у меня за спиной вдруг возникла стена из плоти и прошла через меня насквозь. Длилось это несколько секунд, а потом исчезло».

Твой рассказ закончен, Северенс улыбается и говорит:

– Скорее всего, мы поместим все это в файл под названием «ничего не произошло» и двинемся дальше. И если так, ты должна быть благодарна Лаури.

Она кладет тебе руку на плечо, словно добавляя: «И не забудь, я тоже помогла». Она говорит, что ты можешь оставить у себя Уитби, если он неофициально пройдет тест на психологическую адекватность, которую ты лично помогала проводить в Центре. Но – «Помни, ты за него отвечаешь. Несешь личную ответственность». Она говорит с тобой, словно с ребенком, разрешая ему оставить щенка или котенка. Лаури сам подберет нового командующего пограничным отрядом, и тот будет докладывать и подчиняться только Лаури и Северенс, а стало быть, как выразился Лаури: «Ты, или Уитби, или любой другой сукин сын, которому взбредет в голову прорваться на ту сторону, будет вынужден перед этим хорошенько подумать».

Обмен несколькими ничего не значащими любезностями, и она выходит столь же стремительно, как и вошла. Ваша встреча была столь коротка, что ты не можешь не задаться вопросом: зачем она вообще приходила, какие еще дела у нее здесь с Лаури? Может, она попала в ловушку или, наоборот, на крючке оказался Лаури? Какие вообще у этой парочки могут быть общие цели? Ты пытаешься припомнить точную дату, когда Северенс появилась в Южном пределе. Перебираешь в уме список ее задач и обязанностей, вспоминаешь, где она тогда была. И приходишь к выводу, что какая-то часть этой головоломки тебе сейчас недоступна, но ты во что бы то ни стало должна восполнить пробелы.

Лаури все еще здесь, в центре своей секретной штаб-квартиры, стоит и смотрит на море, и тут начинает валить снег – такими крупными хлопьями, что трава, плавучие мины, узенькие тропинки быстро покрываются белой пеленой. Гуси и чайки, которым плевать на твои с Лаури планы, ищут укрытия, толпятся подле фальшивого маяка, обманутые копией так же, как члены экспедиции – оригиналом. Но Северенс где-то там, идет по камням, косится на воду. Говорит по телефону, но Лаури не видит ее – он видит лишь свое отражение в зеркале, а она словно застыла в его силуэте, как во льду.

Но вот Лаури оживает, начинает расхаживать перед стеклом, бьет себя кулаком в грудь.

– Вот чего я хочу. Следующая экспедиция, эти люди не отправятся в Центр. Они приедут сюда. И тренироваться будут здесь. Ты хочешь, чтобы Зона Икс как-то отреагировала? Хочешь перемен? Что ж, я все изменю. Вкручу им кое-что в мозги – такие штуки, у которых жало на хвосте. Мы прольем кровь. Дадим врагу, мать его, понять: мы готовы оказать достойное сопротивление. Что мы идем на него войной.

Некоторые следы быстро остывают, другие приходится долго искать, и идти по ним тяжело. Главное – это терпение и еще очень сильное желание. При виде того, как Северенс идет по гребню черных камней рядом с маяком, пусть даже фальшивым маяком, у тебя волосы встают дыбом. Так и хочется крикнуть ей: «Это мое, не твое!»

Лаури все еще стоит, нависнув над тобой и разглагольствуя о том, что произойдет и как именно. Разумеется, ему хочется больше власти. Разумеется, он ее получит.

Но теперь ты знаешь то, о чем прежде только догадывалась: Лаури буйствует, но это лишь притворство, он понимает, что отныне ваши судьбы тесно переплетены. И что теперь он зависит от тебя, как никогда раньше.

* * *

Через полгода ты сможешь вернуться в Южный предел. Никто в Южном пределе не будет знать, почему ты так долго отсутствовала, и Грейс им ничего не скажет: она обещает, что в промежутке задаст им такого жара, что «у них и времени не останется об этом думать». И пока ты ждешь окончания домашнего ареста, в голове то и дело возникает следующая картина: Грейс, высокая и стройная чернокожая женщина в белом лабораторном халате и с генеральской треуголкой на голове, вытянув вперед руку с зажатой в ней саблей, стоит почему-то на носу гребной лодки и переплывает реку, имеющую важное стратегическое значение. Но когда придет время сбросить треуголку, избавиться от лодки, вновь передать бразды правления тебе в руки, интересно, как она к этому отнесется?

Ночами, после посещения врача или похода в магазин за продуктами на обед, преследует одна и та же мысль: в каком мире ты живешь на самом деле? В том, где слышала крики Уитби на маяке, которые смешивались с криками людей из первой экспедиции, или в том, где ты аккуратно ставишь банки с супом на полку в буфет? А можно ли существовать сразу в обоих? Хочешь ли ты этого? Когда звонит Грейс, спросить, как поживаешь, должна ли ты отвечать «Да как обычно» или: «Просто ужасно, словно проводила одно вскрытие за другим безо всякой надобности»?

Сидеть на табурете за стойкой бара «У Чиппера» – теперь, когда ты вернулась, все по-старому, разве нет? А может, даже и лучше, ведь теперь можно проводить здесь больше времени. Риелтор тоже сюда зачастила – возможно, потеряла работу, думаешь ты. И болтает без умолку – о том, как ездила на север навестить семью, о фильме, который недавно смотрела, о местных политиках. Иногда ветеран с неизменной кружкой пива в руке пускается в воспоминания, говорит о детях, которых давно не видел, пытаясь влиться в общую беседу.

Но все эти разговоры Риелтора и старого пьяницы как бы проходят мимо тебя, ты киваешь, делаешь вид, что тебе интересно, а сама видишь только два образа смотрителя маяка, словно наложенные друг на друга – говорят одно и то же, но не одновременно, обращаются к двум разным версиям тебя. Одна в темноте, другая – на свету. Разрушенный коттедж. Необъяснимая дыра в земле. Зловещее свечение, исходящее из темноты.

– Не иначе как думаешь о своих детках, да? – спрашивает Риелтор. – Сразу видно.

Но мысли твои где-то далеко. Должно быть, маска свалилась.

– Да, ты права, – отвечаешь ты, киваешь и улыбаешься, зная, что этого от тебя и ждут.

Заказываешь еще пива, начинаешь рассказывать Риелтору о своих детях – о том, в какую школу ходят, о том, что ты хотела бы видеть их чаще. О том, что один собирается стать врачом. Что ты надеешься увидеть их на каникулах. О том, что теперь, когда они выросли, то словно превратились в жителей какого-то иного мира. Ветеран, примостившийся в дальнем конце стойки, смотрит на тебя с каким-то странным выражением на лице. Точно узнает, понимает, чем ты занимаешься.

Черт, может, стоило бы бросить монетку в музыкальный автомат и послушать, какие он сыграет тебе песни? Может, позже стоит переключиться на караоке, выпить еще пива, выдумать еще несколько деталей своей жизни. Только в какой-то момент Риелтор уходит и ты остаешься с ветераном, а потом приходят еще какие-то люди, ты их не знаешь и не хочешь знать. Пол липкий, с темными застарелыми пятнами. Горлышки бутылок за стойкой прикрыты сверху пластиковыми чашечками, чтобы не залезли фруктовые мушки. Освещение над барной стойкой какое-то неестественное. А за спиной у тебя погас свет над дорожками для боулинга, и зажигаются звезды на выцветшем небе, невообразимые чудеса творятся под потолком, даже не сразу и сообразишь, что это за созвездия.

Потому, что тот, другой, мир всегда сливается с этим. Потому что, сколько ни старайся сохранять то, что произошло на маяке, вашим с Уитби секретом, ты знаешь: рано или поздно это все равно просочится, в той или иной форме, и будет иметь последствия.

Там, на маяке, Уитби все бродил где-то в соседнем помещении, а ты все еще спускаешься по ступенькам, как вдруг понимаешь, что больше не слышишь там его шагов. Вообще никакого движения. Кругом лишь тишина и пыль, свет, пробивающийся сквозь сломанную дверь, немного разбавлял тьму. Ты ожидаешь увидеть его стоящим где-то в углу, в тени.

Но вскоре ты понимаешь, что он ушел по лестнице, ведущей на самый верх. И что оттуда доносятся звуки борьбы, треск разлетающегося в щепки дерева. И еще слышишь два голоса, они спорят о чем-то, и оба кажутся странно знакомыми, но еще более странно то, что там вообще появился второй голос. И ты спешишь наверх, летишь, преодолевая ступеньки, и память подсказывает: здесь какой-то диссонанс – ступени вроде бы должны быть шире, пролеты длиннее, пространство внутри маяка приобретает некую невесомость, стены когда-то были выкрашены белой краской, окна открыты, в них врывалось небо и запах скошенной Саулом травы. Но в темноте, тревожась об Уитби, ты или сама превратилась в гиганта, или маяк стал меньше, не просто обветшал от времени, но съеживается, сокращается, словно спиралеобразная окаменелая раковина, направляя тебя куда-то в совсем незнакомое место. Каждый твой шаг словно стирает воспоминания, которые ты привыкла считать истиной.

Наверху ты находишь Уитби – он дышит часто и хрипло, как животное, одежда разорвана, на руках кровь, а по краям журналов идет странная рябь, они окутывают собой Уитби, будто стараются утопить. Больше никого здесь нет, только Уитби с невероятной историей о столкновении на лестнице со своим двойником, с Уитби-Фальшивкой, который преследовал его до фонарной комнаты, а потом оба они потеряли равновесие и провалились через потайную дверцу в полу, упали на груду журналов. И этот запах… и это невероятное их количество. Их страницы, в которых барахтались Настоящий Уитби и Уитби-Фальшивка, сражаясь не на жизнь, а на смерть, перекатываясь из темноты на свет, падающий сквозь люк и обратно.

Как проверить и подтвердить историю о том, что был не один, а целых два Уитби? Неужели Уитби избивал, и пинал, и кусал сам себя, катаясь в ворохе старых бумаг? Или он проделал это со своим двойником? Раны его выглядели не слишком убедительно.

И вся эта картина завораживает тебя, то и дело на протяжении полугода встает перед глазами, чем бы ты ни занималась, крошила ли луковицы для чили или стригла газон.

Порой ты пытаешься представить, как бы все сложилась, если бы ты подоспела чуть раньше, прежде чем все кончилось, и застыла бы на вершине лестницы, глядя вниз, не в силах шевельнуться, наблюдая за схваткой двух Уитби. Ты почти готова поверить, что один Уитби породил другого Уитби, что во время исследования Зоны Икс противоречивая натура самого Уитби создала этот парадокс – одна и та же внешность, схожие импульсы, мысли и мнения, но один пытается раз и навсегда уничтожить другого. Что там шла борьба, и две бледные руки потянулись в стремлении сдавить бледное горло, и два лица смотрели в глаза друг другу на расстоянии каких-то нескольких дюймов, и лицо, что находилось выше, исказилось от ярости, а другое оставалось спокойным, безмятежным в окружении этой горы смятых и пропыленных журналов. Белая бумага, красные линии полей, строки, выведенные синими чернилами. Множество страниц, исписанных от руки порой неразборчивым почерком. Все эти журналы, где не упоминалось никаких имен, лишь функции, да и то не всегда, словно Зона Икс тайком прокралась во все эти отчеты. Может, они составлялись сами собой? И это мерцание окружало их или Уитби? Или обоих Уитби?..

А потом что-то хрустнуло. Шея? Или позвоночник? И Уитби, припертый к горе бумаги, слабеет, оседает, голова клонится набок. А другой Уитби, насевший на него, замирает, испускает вопль отчаяния, признает свое поражение и сползает с Мертвого Уитби, извивается, пытается как-то освободиться от этой гробницы потерянных знаний… а потом сидит в углу и смотрит на свой собственный труп.

Тогда, и только тогда, ты начинаешь задаваться вопросом: победил ли в этой схватке твой Уитби? И кто он такой, тот, другой Уитби, который даже в смерти своей выглядит таким спокойным, лицо гладкое, умиротворенное, морщины разгладились, глаза широко раскрыты и смотрят, только изогнутая под неестественным углом шея говорит о том, что к нему применялось насилие.

После ты заставляешь Уитби выйти из этого помещения, встать у перил, подышать свежим воздухом, полюбоваться этими роскошными и неизведанными окрестностями, поделиться с ним кошмарами прошлого, замаскировав их под энциклопедические познания в географии Забытого берега. Уитби что-то говорит тебе, напористо, взволнованно, но ты его не слушаешь. Тебе важнее заполнить образовавшееся между вами пространство своим сценарием, своей интерпретацией, успокоить Уитби, как-то опровергнуть случившееся. Забыть о куче журналов. Вещь, о которой тебе не хочется думать слишком долго, которую ты вовсе стараешься выбросить из головы потому, что так просто не бывает. Игнорировать нереальное, чтобы оно не обрело реальность.

Спускаясь вниз, ты повсюду высматриваешь Мертвого Уитби, но его нигде не видно.

Ты можешь никогда не узнать правды.

Но в рюкзаке, который, как клянется Уитби, принадлежал Мертвому Уитби, ты находишь два весьма любопытных предмета: какое-то странное растение и сломанный мобильник.

0010: Контроль

Контроль проснулся и увидел ботинок и ногу, буквально в шести дюймах от того места, где он лежал на боку под какими-то одеялами. Черная рифленая подошва армейского ботинка изрядно поизносилась, выступы на ней напоминали топографическую карту каких-то каменистых горных склонов. Между выступами, обеспечивающими лучшее сцепление с дорогой, засела засохшая грязь в смеси с песком. Сюда же прилипло оторванное стрекозиное крыло, раздробленное на мелкие округленные осколки, отливающие изумрудным блеском. К ботинку пристали засохшие травинки и обрывки водорослей.

Этот «пейзаж» являлся свидетельством того, что человек не уделял своему обмундированию должного внимания, держа его в беспорядке и не утруждая себя чисткой ботинок от грязи и листвы. Рядом с сапогом светло-коричневатая ступня чьей-то мускулистой ноги, ногти коротко подрезаны, большой палец плотно перебинтован, и через белую марлю проступает пятнышко засохшей крови.

И сапог, и ступня принадлежали Грейс Стивенсон.

Вторая нога была согнута в колене, а над ней Грейс держала три измятых и изорванных листка бумаги из отчета Уитби, которые ему удалось спасти. В военной униформе, в рубашке с короткими рукавами Грейс выглядела стройнее и тоньше, у висков появились седые пряди. Похоже, за короткое время ей пришлось немало пережить. Рядом с рюкзаком лежала кобура с пистолетом.

Он перевернулся на спину, потом сел, прислонился к покосившейся стене у окна. Крикливые птицы, разбудившие его на рассвете, теперь стихли – наверное, кормились или занимались другими птичьими делами. Неужели уже полдень? Кукушка, свернувшись калачиком, лежала в камуфляжном спальном мешке. Всю ночь она подергивалась во сне, временами издавая звуки, напомнившие Контролю о его кошке.

– Какого черта ты шарила у меня по карманам? – сердито выпалил он, но затем испытал облегчение, нащупав в кармашке куртки фигурку кошки, вырезанную из дерева отцом. И гнев испарился.

Грейс промолчала. Она сосредоточенно дочитывала последнюю страничку из дневника Уитби, то улыбаясь, то хмурясь.

– Ничего не изменилось с тех пор, как я видела все это в последний раз. Сейчас это даже большая бредятина, чем раньше… а может, и нет. В конце концов, тогда автор был психом. В единственном числе. А теперь мы все сраные психи.

– Сраные?

Она бросила на него насмешливый взгляд.

– А что такого? Зоне Икс насрать, как я выражаюсь.

Она продолжила читать и перечитывать страницы, время от времени качая головой, а у Контроля вдруг проснулось чувство собственника. Он сам не ожидал, что прикипел к этим страничкам всей душой, и испугался, что она вдруг скатает их в комок и вышвырнет в окно.

– Могу я их забрать?

Усталая и насмешливая улыбка тронула уголки ее губ, подсказав, что Грейс видит его насквозь.

– Пока нет. Еще не время. Ты лучше сварганил бы нам завтрак. А потом напиши официальный запрос. – И она снова принялась читать.

Он растерянно огляделся по сторонам. Чисто до маниакальности, подумал он, окинув помещение взглядом. Вдоль дальней стены ровным рядом выстроились автоматы и ружья, рядом ее спальное место – матрас, покрытый простыней, и скатанное в рулон одеяло. На приступке у стены – маленькое фото ее девушки, смятые уголки тщательно разглажены. Вдоль боковой стены – строй консервных банок с едой, протеиновые батончики. Кружки и бутылки с питьевой водой, которую она, наверное, натаскала из колодца или ручья. Ножи. Портативная плитка. Котелки, сковородки. Притащила все это из самого Южного предела или подобрала на берегу, среди останков попавшего в засаду конвоя? Даже думать не хотелось о том, что еще она нашла на этом острове.

Он уже собирался встать и взять консервную банку, когда она вдруг бросила странички на пол, между ними, прямо в натекшую после дождя лужу.

– Черт. – Он бросился вперед на четвереньках, пытаясь спасти странички.

Тут раздался щелчок предохранителя, и ствол пистолета Грейс уперся ему в висок возле уха.

Он замер, глядя в ту сторону, где спала Кукушка.

– Ты настоящий? – спросила Грейс хриплым голосом, словно поседевшим, как пряди у виска. Выходит, он не сумел сделать должных выводов, разглядывая ее сапог и перевязанный палец ступни?

– Грейс, я…

Она размахнулась и ударила его по голове, потом еще сильнее вдавила ствол в кожу и зашептала на ухо:

– Не смей произносить мое гребаное имя! Не смей! Никаких имен! Возможно, оно еще помнит имена.

– Кто помнит имена? – Он решил не произносить «Грейс».

– Ты еще не понял? – Презрение в голосе.

– Опусти пушку.

– Нет.

– Ну хоть сесть-то я могу?

– Нет. Так ты настоящий?

– Не понимаю, о чем ты, – как можно спокойнее произнес он. А сам прикидывал, успеет ли убраться с линии огня, оттолкнуть ствол от виска прежде, чем она спустит курок.

– А я думаю, прекрасно понимаешь. На тебя оказывали воздействие. Испорченная еда. Галлюцинации. Явления.

– Да я такой же настоящий, как и ты, – сказал он. Но в нем уже поселился тайный страх, и голос мог его выдать. Вместе с мыслью о том, что он понятия не имеет, что довелось пережить Грейс за то время, что они не виделись. Что теперь он уже не уверен, так ли хорошо ее знает. Как, впрочем, и самого себя.

– Ты чей сценарий тут передо мной разыгрываешь? Центра или слова на букву «Л»?

– Слова на букву «Л»? – В голове завертелись самые абсурдные мысли. Что это такое? Ложь? Логово? Лесбиянка? И тут он понял, она имела в виду Лаури. – Да ничей. Я избавился от гипнотического внушения. Освободился. – Он сам не был в этом уверен.

– Может, проверим?

– Даже не пытайся. Я серьезно, не надо!

– Ладно, не буду, – сказала Грейс с таким видом, точно он обвинял ее в каких-то немыслимо жестоких преступлениях. – Ох уж этот извращенец на букву «Л». Но все признаки налицо. Весь этот твой загнанный вид, вся эта бледность. Пальцы, которые скрючиваются, так и норовят превратиться в когти. Его почерк, на тебе написано.

– Остаточные явления. Ничего больше.

– Ага. Значит, все-таки признаешь.

– Признаю, что не понимаю, какого черта ты приставила мне к голове ствол! – выкрикнул он. Неужели Кукушка ничего не слышит или просто притворяется спящей? Словно и она тоже считает его лжецом. При одной мысли о том, что Кукушка называла ясностью, в груди у него все сжалось, а левую ногу свело от того, что он слишком долго стоял на четвереньках, допрашиваемый помощником директора.

Пауза, затем ствол пистолета еще больнее вдавился в висок; он поморщился. А потом вдруг давить перестало и тень его мучительницы тоже исчезла. Он обернулся. Грейс стояла, привалившись к стене спиной и не выпуская пистолета из руки.

Он сел, положил руки на бедра, сделал глубокий вдох, потом выдохнул и стал прикидывать, какие у него есть варианты. Возникла ситуация, которую его мать назвала бы «выбор без выбора». Он мог поискать способ сгладить ситуацию или же рвануться к стене за винтовкой. Второй вариант не было смысла даже рассматривать. Особенно пока Кукушка вне игры.

Не спеша, он подобрал странички с пола, заставив себя двигаться, несмотря на опасность.

– Ты всех гостей так встречаешь, а, Грейс?

Лицо ее напоминало застывшую маску, словно приглашавшую его бросить вызов.

– Нет, иногда я стреляю сразу. Контроль, не надо полоскать мне мозги. Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти. Что из этого было реальностью… А что, может быть, и нет.

Он привалился к стене, прижимая к груди бумаги Уитби. Что там такое плавает в уголке глаза?..

– Этот мир существует для нас только благодаря нашим чувствам, – ответил он. – Я могу лишь делать выводы, исходя из полученной через них информации. – Верь в талисман, лежащий в кармане, верь в дедушку Джека.

– Хватит ныть, – отрезала она. – Ты легко отделался. Были времена, когда я выстрелила бы первой еще до того, как вы вылезли из лодки.

– Выходит, я еще должен сказать тебе спасибо? – В эти слова он постарался вложить как можно больше иронии.

Грейс коротко кивнула, словно восприняла его слова серьезно, и сунула пистолет в кобуру на правом бедре.

– Все время приходится быть начеку. – С того места, где сидел Контроль, он не видел пистолета, но заметил, как напряглась ее правая рука, услышал щелчок – это она застегнула кнопку на кобуре. Потом расстегнула. Потом опять застегнула. И повторила так несколько раз.

– Да, конечно, – сказал он. – Я видел, кто-то цапнул тебя за большой палец. От одного этого недолго превратиться в параноика.

Она оставила это без комментариев, потом спросила: