Ассимиляция

– Когда ты сюда попал?

– Пять дней назад.

– Сколько прошло с тех пор, как сместилась граница?

Похоже, Грейс, находясь здесь в одиночестве, потеряла счет времени.

– Около двух недель. Может быть, немного больше.

– Как вы сюда переправились?

Он рассказал ей, опустив все, что касалось двери в море под водой, особенно тот факт, что ее создала Кукушка.

Грейс выслушала это все, не перебивая, с горькой улыбкой, не выдававшей чувств. Контроль насторожился: левой рукой она достала охотничий нож и принялась чертить круги в пыли у своих ног. Это был не просто параноидальный допрос. Ставки куда как выше, и он принялся анализировать ситуацию. Возможно, Грейс испытала здесь, на острове, какое-то потрясение или же шок, это отразилось на ее мыслительном процессе, и теперь она воспринимает все в искаженном виде?

Он спросил осторожно и мягко:

– Не возражаешь, если я разбужу Кукушку?

– Я вчера подмешала ей снотворного в воду.

– Что? – Тут же в памяти всплыли дюжины допросов людей, обвиняемых в терроризме, – все признаки налицо.

– А ты что, теперь ее лучший друг? Ты ей доверяешь? Ты хоть понимаешь, о чем речь?

Он доверял – в том смысле, что не считал ее врагом. Верил, что она человек. Ему хотелось сказать: «Доверяю ей, как самому себе», но Грейс бы это не понравилось. Во всяком случае, этой версии Грейс.

– Что здесь произошло? – Он чувствовал себя преданным и жалел, что зашел так далеко. – Я думал, мы заключили перемирие.

Но все эти старые ритуалы – совместное курение трубки во дворе Южного предела – давным-давно превратились в пепел.

Грейс вздрогнула, словно на поверхность всплыл какой-то потайной фактор стресса, поднялся из глубины, рывком пробудив ее от кошмарного сна.

– К этому не сразу привыкаешь, – пробормотала она, глядя на свои рисунки в пыли. – Нужно время, чтобы привыкнуть к осознанию того, что все, что мы делали до сих пор, ровным счетом ничего не значит. Что Центр нас предал. Что наш новый директор тоже предал нас.

– Но я пытался… – «Я пытался остаться; ты велела мне уйти». Очевидно, что она видит это все по-другому. И вот теперь они на самом краю света, и всю вину она взваливает на него.

– Поначалу я винила во всем тебя, пока не разобралась, что к чему. Я винила тебя. Но что ты мог поделать? Ничего. Наверное, Центр тебя запрограммировал так, чтобы ты делал все, что им нужно.

Он снова принялся перебирать в памяти эти ужасные моменты – их словно впечатало, заклинило в мозгу под разными углами. Выражение на лице Грейс в тот критический момент, когда граница надвигалась на Южный предел. Возможно, что тогда он ей вообще ничего не сказал. Не был с ней рядом, не положил руку на плечо, чтобы успокоить. Это могло быть ложным воспоминанием.

– Это твое лицо, Контроль. Видел бы ты сейчас свою физиономию, – произнесла она небрежным тоном, словно они обсуждали реакцию на сюрприз, преподнесенный на вечеринке. Стена здания превращалась в плоть. Директриса вернулась в волнах зеленого света. Вес, тяжесть всех этих событий. Пальцы левой руки сомкнулись на фигурке Чорри, которую он держал в кармане куртки. Он ослабил хватку, вынул руку, разжал ладонь. Осмотрел белые изогнутые впадины и выпуклости, окаймленные розовым.

– А что произошло с людьми из научного подразделения? И с другими?

– Они решили забаррикадироваться в подвале. Но все кругом менялось страшно быстро. Так что я решила не задерживаться. – И снова произнесла это небрежно, так небрежно, словно речь шла не об исчезновении знакомого им мира. Решила не задерживаться. Простая фраза, скрывающая множество невыразимых кошмаров. Контроль сомневался, что у сотрудников Южного предела остался хоть какой-то выбор, когда их вдруг отрезало стеной.

А что с Уитби? Впрочем, помня о последней записи со своей шпионской камеры, Контроль не слишком-то хотел знать, что произошло с человеком на букву «У». Во всяком случае, пока.

– Ну а… директриса?

Этот подозрительный взгляд, даже теперь, в новом контексте, даже с учетом того, что она на пределе – усталая, издерганная и голодная. Несокрушимая способность брать на себя ответственность за все и всех, продолжать двигаться только вперед.

– Я всадила пулю в лоб этой твари. Согласно прежним приказам. Как только поняла, что это существо непрошеный гость, захватчик, копия…

Она не могла продолжать, или сбилась с мысли, или просто из последних сил старалась удержать себя в руках. Что стоило ей убить пусть даже копию человека, которому она была так предана, можно сказать, даже любила, – Контроль просто не мог себе представить.

И вот наконец он задал неизбежный вопрос:

– И что же потом?

Она потупила глаза, пожала плечами:

– Я сделала все для того, чтоб выжить. Собрала, что смогла унести, взяла с собой всех, кто хотел, и опять же, повинуясь приказам, направилась к маяку. Пошла туда, куда она велела. Я в точности исполнила все ее распоряжения, но мы не добились ничего. Не смогли ничего изменить. Выходит, она ошибалась, просто ошибалась, и никакого плана у нее не было. Вообще ничего, ноль.

Ей было больно, она страдала, но говорила все это таким спокойным голосом. Он уставился на подошву ее ботинка. Раздавленное тельце осы, развернутое к югу, на пять часов.

– Так ты поэтому не перешла обратно через границу? – спросил он. – Помешало чувство вины?

– Дороги обратно через границу нет! – выкрикнула она. – Никакой двери больше нет.

Снова заглатывать соленую морскую воду, отбиваться от огромной рыбы. Он тонет – и это видение повторяется вновь и вновь.

Двери нет. Больше нет.

Только все то, что лежит на морском дне. Возможно.

Он все думал об этом, пока Грейс продолжала рассказывать о самых ужасных и невероятных вещах.

Из окон нижнего этажа разрушенного маяка мир выглядел совсем другим, и не только потому, что в него вторглась Грейс. С моря наползала тонкая пелена тумана, скрыв горизонт, температура упала. Если и дальше так пойдет, вечером придется развести огонь. Сквозь туман и деревья смутно виднелись призрачные развалины домов, стены, похожие на деформированные куски разлагающейся плоти, налегали одна на другую, еще более прогнившую. Параллельно морю тянулась дорога и скрывалась из вида чуть поодаль, среди холмов, поросших густым лесом из дуба и сосны.

И никакой двери, через которую можно было пересечь границу и вернуться домой.

Грейс уничтожила двойника директрисы.

Грейс чувствовала, как граница движется сквозь нее и дальше.

– Это словно за тобой наблюдают. И видят насквозь. Точно ты голая. И вся сжимаешься. Превращаешься в ничто.

Она преданно смотрела на крохотный снимок женщины, которую любила в том мире. Этот хрупкий, потрескавшийся снимок, весь измятый, который она разглаживала с таким тщанием, что Контролю было больно на него смотреть.

Итак, Грейс ушла по приказу вместе с несколькими сотрудниками из штата Южного предела и службы безопасности, и направились они к маяку, согласно указаниям прежнего директора. Об этом приказе, как и о сроке его действия, ему ничего известно не было. На подходе к маяку несколько солдат начали меняться, и поделать с этим было ничего нельзя. Несколько человек бросились в туннель, и с тех пор их никто не видел. Другие говорили о каких-то огромных тенях, что якобы приближались со стороны моря. Раскол между фракциями, а также споры с начальником пограничного отряда еще более осложнили их положение.

– Никто из них не выжил, нет, не думаю. Никто не знал, как выжить.

Но о своих действиях на маяке и отступлении на остров она говорила как-то туманно.

– Я делала, что должна была делать. Теперь все это осталось в прошлом. Я смирилась. И очень мало спала. – Невнятные объяснения, просто каша какая-то. В прошлом? Но ведь все это произошло совсем недавно.

Только тут до него по-настоящему дошло, что с Южным пределом покончено раз и навсегда. До сих пор еще теплилась надежда или иллюзия о каких-то последних редутах, долгой осаде, о сплочении людей вокруг общей цели – победить врага. Может, даже о создании отряда ученых, восставших против Зоны Икс. Но все это было плодом больного воображения, малодушным отрицанием очевидного. С Южным пределом покончено, даже если группа ученых заперлась в бункере и просидит там еще столетие. Даже если они наплодят там себе подобных, детей подземелья с бледными, как картофельные ростки, лицами, которые будут жить в постоянном страхе. И уже детям их детей будут рассказывать страшные сказки о злом и безжалостном мире, что воцарился на поверхности.

– А вы проходили подготовку для экспедиции? – Это была лишь догадка, но опиралась она на обилие собранных здесь боеприпасов и продуктов.

– Базовый защитный пакет, так мы это называли, – ответила Грейс. – Директриса распорядилась создать его для людей из управления и менеджмента. – Наверное, очень трепетно относилась к своей безопасности, надеялась пережить апокалипсис вместе с преданными ей людьми. Он был готов побиться об заклад, что «базовый защитный пакет» предназначался только Синтии и Грейс. С ним она никогда бы не поделилась.

– Раз вы к этому готовились, значит, у вас был какой-то план действий?

– Разве похоже, что у нас был план? – Злобная ироничная ухмылка. И тон изменился, наверное, заметила, что Кукушка зашевелилась, вот-вот проснется и может подслушать. – План был один – выжить, Джон. Выживать, тупо, день за днем. А о подробностях я умолчу. Следую определенным приказам и протоколам. Я осторожна, веду себя тихо. – Итак, Грейс вознамерилась прожить здесь до конца своих дней. Она уже смирилась с этой перспективой.

Кукушка привстала, опершись на локоть. Она была не похожа на человека, которого опоили снотворным. Взгляд пронзительный и острый, как лезвие кинжала. Кукушка не из тех людей, кому бы понравилось узнать, что ее одурманили или усыпили. Как и Контроль. И теперь, когда она уже не лежала на полу неподвижно, как мешок, Грейс смотрела на нее с уважением и даже страхом.

– Кто напал на конвой? – спросила Кукушка.

Никакого тебе там «доброго утра», ни малейшего интереса к тому, что они только что обсуждали. Интересно, много ли ей удалось подслушать, лежа здесь? Отложились ли в ее дремлющем сознании все эти слова о копиях и двойнике директора?

Грейс мрачно усмехнулась, пожала плечами и не проронила ни слова.

Кукушка пожала плечами в ответ, схватила протеиновый батончик, вскрыла упаковку ножом и жадно принялась за содержимое.

– Ну и гадость на вкус, черствый. Сталкивалась с чем-то необычным на острове? – спросила она с набитым ртом.

– Да здесь все необычно, – устало ответила Грейс, словно ей задавали этот вопрос слишком часто.

– Биолога видела? – Вот это называется прямой вопрос, не в бровь, а в глаз, и Контроль напрягся в ожидании ответа.

– Видела ли я биолога? – Она долго думала, словно разминала этот вопрос, рассматривала его под разными углами. – Видела ли я биолога? – Грейс щелкнула застежкой кобуры, достала нож, начала водить кончиком по земле, усложнять рисунок. Что это там у нее, спираль? Или две переплетенные спирали? Морская звезда или просто звезда?

– Отвечай мне, Грейс, – сказала Кукушка и встала перед ними, уперев руки в бедра – поза расслабленная и одновременно прекрасно сбалансированная, ее принимает человек, ожидающий неприятных неожиданностей. Словно у них тут военная тренировка.

Свет в окошке у лестницы немного померк, точно небо затянули облака. Птичка на улице продолжала что-то чирикать или нашептывать в такт поскрипыванию лезвия ножа, продолжавшего выписывать круги в пыли. Издалека донесся какой-то протяжный жалобный и невнятный звук, похожий на эхо, отлетающее от камней маяка. По стене стремительно вскарабкался геккон. Контроля охватило тревожное предчувствие, хоть он и не понимал, откуда ждать опасности – вблизи или откуда-то издалека. Кукушка хотела получить четкий ответ на один очень важный вопрос, и Контроль не знал, как она себя поведет, если Грейс не ответит.

Грейс покосилась на него и сказала:

– Если бы я, сидя здесь, стала бы докладывать этой копии, – она пальцем указала на Кукушку, – обо всем, что тут обнаружила, мы просидели бы здесь до скончания света.

– Ты на вопрос отвечай, – пробормотала Кукушка.

– Мы с Кукушкой тут что, случайные прохожие? – спросил Контроль. – Тогда, может быть, нам пора? – Его это задело. Не вопрос Кукушки, но отношение Грейс. Эта ее постоянная подозрительность уже стала утомлять.

– А ты знаешь, сколько я уже пробыла на этом острове, Контроль? Ты хоть раз спросил меня об этом?

– Ты видела биолога или нет? – спросила Кукушка голосом, больше похожим на грозный рык.

– Спроси меня, Контроль. – Она швырнула нож, он завибрировал, вонзившись в деревянный пол. Рука застыла на кобуре с пистолетом.

Контроль бегло взглянул на Кукушку. Может, он неправильно истолковал нечто важное?

– Сколько ты пробыла на этом острове? – спросил он.

– Три года. Я проторчала здесь целых три года.

Вокруг и за пределами помещения все словно застыло. Геккон будто прилип к стене. Контроль целиком ушел в свои мысли. Измученное лицо Грейс отражало нескрываемое удовлетворение. Она сообщила им нечто совершенно неожиданное, чего они не знали и знать не могли.

– Три года, – точно ослышавшись, пробормотал Контроль.

– Не верю, – отрезала Кукушка.

Грейс разразилась неожиданным смехом.

– Не могу вас в этом винить. Вообще ни в чем не виню. Вы правы. Должно быть, я действительно обезумела, окончательно сошла здесь с ума. Должно быть, просто не справилась с ситуацией. Вот и сошла с катушек, как старая ведьма. Да, конечно. Скорее всего, так. Если бы не это…

И Грейс выдернула из рюкзака пачку бумаг. Хрупких, пожелтевших, исписанных кем-то от руки. Она бросила их к ногам Кукушки.

– Вот, читай. Лучше прочесть, а не тратить время на все мои россказни. Просто прочти, и все.

Кукушка подобрала бумаги, взглянула на первую страницу с недоумением.

– Что там? – спросил Контроль. И тут же понял: какая-то его часть просто не хочет этого знать. Не хочет новых загадок и нестыковок.

– Последняя воля, завещание биолога, – ответила Грейс.

Часть II. Постоянное освещение

Писать для меня – это все равно что пытаться завести мотор, не работавший долгие годы, молчаливый, ржавеющий в машине на пустой стоянке, давно захлебнувшийся водой и грязью, кишащий муравьями, пауками и тараканами, оплетенный сорняками и вьющимися растениями – так и высовываются из всех дырок. Но вот раздается натуженный хриплый кашель, вылетает пыль и опавшая листва, и звучит голос, немного похожий на мой, но не такой, как прежде; свой собственный голос я использую достаточно редко.

Немало времени прошло с тех пор, как я переносила слова на бумагу, и до сих пор я не испытывала желания возобновить это занятие. Здесь, на этом острове, я с особой остротой почувствовала: не хочу, чтоб меня вырывали из времени. Вырываться из времени опасно – именно в этот момент на освободившееся место может пробраться кто-то или что-то другое, и тогда возвращаться тебе будет попросту некуда. Лишь совсем недавно я начала испытывать нечто похожее на чувство утраты, а затем пришла мысль, что я в этом месте просто существую, доживаю остаток отпущенного мне свыше времени. Однако я не испытывала никакого стремления подробно излагать события, записывать их, общаться таким вот обыденным приземленным образом. А потому, наверное, неудивительно, что я несколько раз все же принималась писать, но потом бросала, сделав три-четыре наброска этого… этого документа? Или письма?.. Этого… впрочем, не важно. Называйте как хотите.

Возможно, меня одолевают сомнения еще и потому, что всякий раз, стоит приняться за письмо, я вижу мир, который оставила в прошлом. Мир, совсем не похожий на этот, и все мои мысли устремлены к нему, к этой туманной, плохо различимой сфере, испускающей слабое свечение, населенной голосами, звучащими невпопад, образами, которые проносятся перед глазами, мыслями, острыми как лезвие бритвы. Тут и глазом моргнуть не успеваешь, раз – и пропали. И все это похоже на миф, некую мифическую трагедию, ложь. Мне всего лишь кажется, что я когда-то жила там, что кто-то там до сих пор живет. Когда-нибудь рыба и сокол, лиса и сова тоже будут рассказывать разные истории, только по-своему, в этом бестелесном шаре света, и тогда из него выплеснется и растечется все его содержимое, весь накопленный яд и печаль. Если человеческий язык хоть что-то означает, я могу во всех подробностях поведать это волнам или небу, вот только какой смысл?

И все же теперь, когда я после стольких лет противостояния наконец позволила ясности овладеть собой, я решусь на еще одну попытку. Кто будет читать все это? Не знаю, да и мне как-то все равно. Возможно, я пишу все это для себя, чтобы существовал хоть какой-то отчет об этом путешествии, пусть даже смогу изложить лишь первую часть этой очень долгой истории. Но если кто-то все же прочтет его, то пусть знает, что я жила здесь и не ждала спасения, не надеялась на тринадцатую экспедицию. Если во внешнем мире отказались от идеи экспедиций, то, возможно, это свидетельствует об их неожиданном исцелении от безумия. Впрочем, внешний мир, как и опасности того мира, в котором я теперь живу, едва ли будут беспокоить меня в ближайшие дни.

01: Ясность

Поначалу целью моего путешествия был остров, маячил где-то впереди, на берегу. Я чувствовала присутствие своего мужа в разрозненных метках, которые я находила по дороге и которые, как я надеялась, были оставлены им. Под камнями, приколотые к веткам, свернувшиеся на земле. Они были для меня важнее всего на свете, и не важно, что было реальностью, а что лишь совпадением. Тогда мне было нужно попасть на этот остров. Я все еще цеплялась за идею причинно-следственной связи, идею осмысленности, как это называли в Южном пределе. Но что, если ты обнаружишь, что цена этой осмысленности – сделать невидимыми множество других вещей?

Если верить записям в журнале, в первый раз мой муж добрался до острова за шесть дней. У меня на это ушло больше времени. Потому что правила изменились. Потому что земля, которая была твердой сегодня, могла оказаться зыбкой завтра, а временами просто уходила из-под ног. Позади меня вокруг маяка разливалось и нарастало какое-то свечение, и вскоре огненная пелена озарила все небо, а в бинокль я день за днем наблюдала намек на что-то исполинское, поднимающееся из моря, словно невозможная, нарастающая в замедленном движении волна. Нечто, что я еще не готова была видеть.

В небе над головой носились птицы, оставляя за собой расплывчатые цветные пятна, напоминающие другие версии их самих, – возможно, галлюцинации. Воздух стал каким-то тягучим и податливым, его словно можно было убедить или принудить принять любую форму. Мне казалось, что я застряла на полпути, стала вечным странником, которому никуда никогда не добраться, и вскоре мне захотелось найти себе место, чтобы на какое-то время притвориться, что это «базовый лагерь» – место, которое помогло бы избавиться от постоянного и неприятного ощущения, что пейзажу доверять нельзя, что моим единственным якорем и спасением является только эта узенькая тропинка, которая хоть и совсем заросла, хоть и извилиста, но никогда еще не подводила, никогда не вела в никуда.

А что, если бы она привела меня к обрыву? Остановилась бы я на краю или шагнула с него? Или же ее отсутствия оказалось бы достаточно, чтобы я повернула назад и попыталась найти дверь в границе? Трудно угадать, как бы я поступила. На этом пути я сбилась со всех мыслей, они метались из стороны в сторону, подобно ласточкам в ясном голубом небе, то вверх, то вниз, то вдруг начинали описывать круги, то через долю секунды возвращались к прежнему курсу – и все это ради охоты на крохотное насекомое, богатое белком.

Не знаю я и того, что из этих явлений, этих мыслей можно объяснить поселившейся во мне ясностью. Наверное, что-то можно, но не все, особенно то, что случилось позже и продолжается до сих пор. Каждый раз, когда мне казалось, что я поняла ясность, она превращалась в нечто иное. На пятое утро я проснулась, поднялась с травы, земли и песка, на которых спала, и ясность вдруг превратилась в грубую вторую мою кожу, она треснула на моих веках, когда я открыла глаза, словно корочка легчайшего, тончайшего, невыразимо хрупкого льда. Казалось, я слышу, как она крошится и тает, но звук этот доносился словно издалека, через многие мили и годы.

В тот день ясность медленно разгоралась в моей груди, словно горячий красный камень, пульсирующий прямо рядом с сердцем, – неприятное соседство. Ученый во мне хотел бы сделать анестезию и прооперировать себя, удалить эту помеху, пусть даже я и не хирург, а ясность – это не раковая опухоль. Помню, я еще подумала, что наутро вполне смогу говорить с животными, понимать их язык. Может быть, я буду кататься в грязи и истерически хохотать под безжалостным голубым небом. Или же ясность вдруг проявит любопытство и начнет вылезать у меня из макушки, подобно перископу – независимо существующее и живое – и не оставит от головы ничего, кроме пустой оболочки.