Роботы наступают

Проблема, разумеется, в том, что все это уж слишком сильно напоминает сценарии научно-фантастических фильмов и романов. Сама мысль о том, что такое возможно, настолько прочно ассоциируется с чем-то фантастическим, что любая попытка серьезного обсуждения тонет в море насмешек. Нетрудно представить, какой шквал сарказма и иронии придется пережить любому крупному общественному или политическому деятелю, который решится озвучить соответствующие опасения.

Впрочем, если оставить в стороне общественное мнение, совершенно очевидно, что интерес к искусственному интеллекту во всех его проявлениях со стороны военных, разведывательных служб и крупных корпораций будет только расти. При этом тот, кто первым совершит качественный скачок в развитии искусственного интеллекта, безусловно, получит колоссальное преимущество. Другими словами, кто бы ни добрался до финишной линии первым, будет недостижим для остальных. Это одна из главных причин страха перед перспективой начала самой настоящей гонки вооружений в области искусственного интеллекта. Кроме того, если судить по величине преимущества, которое получит первопроходец, становится понятно, что новоиспеченный искусственный интеллект будет сразу же помещен в условия, которые будут направлять его по пути самосовершенствования — если не самой системой, то создавшими ее людьми. В этом смысле бурное развитие искусственного интеллекта может вполне оказаться результатом того, что называют «самосбывающимся пророчеством». Учитывая это, думаю, было бы разумным применить в анализе угрозы появления развитого искусственного интеллекта что-нибудь вроде знаменитой «доктрины 1 %» Дика Чейни: вероятность его появления, по крайней мере в обозримом будущем, весьма низка, но последствия могут быть настолько серьезными, что он заслуживает самого пристального внимания.

Даже если мы откажемся от мысли о том, что появление развитого искусственного интеллекта будет угрожать нашему существованию, и сделаем допущение, что все думающие машины, которые могут появиться в будущем, будут настроены дружественно, нам все равно придется задуматься о тех громадных последствиях, которые это событие будет иметь для рынка труда и экономики. Очень трудно представить, что в мире, где недорогие машины могут делать все, на что способны самые умные из людей (и даже больше), кому-то из людей удастся сохранить свое рабочее место. В большинстве отраслей никто из людей, независимо от образования (пусть даже оно было получено в элитном университете) и подготовки, не сможет конкурировать с такими машинами. Причем в опасности окажутся даже и те профессии, которые, как можно было бы ожидать, являются исключительной прерогативой людей. Например, актерам и музыкантам придется конкурировать с цифровыми моделями, которые будут наделены настоящим разумом, а также сверхчеловеческим талантом. Они могут быть ни на кого не похожи — совершенно новые существа с безупречной внешностью — или же они могут повторять черты внешности и характера реальных людей — как ныне живущих, так и умерших.

По существу, широкое распространение человекоподобного искусственного интеллекта будет равносильно тому, что я описал в предшествующей главе в разделе о мысленном эксперименте с «инопланетным вторжением». Не ограничиваясь одними лишь относительно рутинными, повторяющимися и предсказуемыми задачами, машины смогут заниматься практически всеми видами деятельности. Разумеется, это будет означать, что никто из людей не сможет зарабатывать своим трудом. Доход с капитала — или, по сути, доход с права собственности на машины — будет сосредоточен в руках немногочисленной элиты. У потребителей не будет достаточных средств для приобретения благ, производимых умными машинами. Все это приведет к многократному усилению тенденций, о которых мы говорили на страницах этой книги.

Впрочем, это еще далеко не конец. Как те, кто верит в обещание, что сингулярность обязательно наступит, так и те, кого беспокоят угрозы, связанные с появлением развитого искусственного интеллекта, зачастую рассматривают его как дополнение к еще одной потенциально разрушительной силе из мира технологий или как фактор, способствующий ее появлению: я имею в виду нанотехнологии.

Нанотехнологии

Нанотехнологии трудно поддаются определению. С самого начала своего существования эта область знания находилась где-то на границе между настоящей наукой и тем, что многие бы назвали чистой фантастикой. Вокруг нее было столько шумихи и споров, она вызывала благоговейный трепет и становилась яблоком раздора в политических баталиях, от исхода которых зависела судьба миллиардов долларов, а также была предметом словесных и идеологических перепалок между самыми выдающимися умами.

Фундаментальные идеи, которые лежат в основе нанотехнологий, прозвучали впервые в декабре 1959 г., когда физик, нобелевский лауреат Ричард Фейнман рассказал о них во время своего выступления в Калифорнийском технологическом институте. Лекция Фейнмана называлась «Внизу полным-полно места»[66] (There's Plenty of Room at the Bottom); он решил посвятить ее «проблеме контроля и управления строением вещества в интервале очень малых размеров»[67]. И под «малыми» он имел в виду не просто маленькие, а микроскопические. Фейнман заявил, что «готов рискнуть и поставить вопрос о возможности — когда-нибудь в счастливом будущем — располагать атомы в требуемом порядке, именно атомы, самые мелкие строительные детали нашего мира!» Он сформулировал своего рода механистический подход к химии, утверждая, что почти любое вещество может быть синтезировано путем укладывания «атомов в порядке, указанном химиками, что будет равносильно созданию вещества»{312}.

В конце 1970-х гг. К. Эрик Дрекслер, который тогда был студентом MIT, принял эстафетную палочку от Фейнмана и донес ее если и не до финишной линии, то уж точно до начала следующего круга. Дрекслер создал в своем воображении образ мира, в котором наноразмерные молекулярные машины способны быстро перекомпоновывать атомы, почти мгновенно превращая дешевое сырье, которого у нас более чем достаточно, практически во все, что мы только захотим получить. Именно он ввел термин «нанотехнологии» и написал две книги на эту тему. Первая — «Машины мироздания: Грядущая эра нанотехнологий» (Engines of Creation: The Coming Era of Nanotechnology) — была опубликована в 1986 г. и имела большой успех у читателей, обеспечив повышенное внимание общественности к нанотехнологиям. Книга стала настоящим кладезем новых идей для авторов научно-фантастических книг и вдохновила целое поколение ученых на карьеру в сфере нанотехнологий. Вторая книга Дрекслера под названием «Наносистемы: Молекулярные машины, производство и вычисления» (Nanosystems: Molecular Machinery, Manufacturing, and Computation) носила куда более узкоспециальный характер и была основана на диссертации, которую он защитил в MTI, став первым в истории человеком с научной степенью в области молекулярных нанотехнологий.

Сама по себе идея молекулярных машин может показаться совершенно нелепой, пока вы не осознаете тот факт, что они не просто существуют, но еще и являются неотъемлемой частью химии жизни. Самый яркий пример — рибосома, которая, по существу, представляет собой молекулярную фабрику внутри клетки, считывающую закодированную в ДНК информацию и затем собирающую на ее основе тысячи самых разных белковых молекул. Получившиеся в результате молекулы выступают в качестве структурных и функциональных блоков всех биологических организмов. Но для Дрекслера это была лишь отправная точка: он утверждал, что однажды эти крошечные машины могут выйти за рамки микромира биологии, где сборщики молекул функционируют в благоприятной водной среде, и занять место машин из твердых сухих материалов (например, стали и пластика) в макромире.

Впрочем, несмотря на весь радикализм идей Дрекслера, к началу нового тысячелетия нанотехнологии прочно вошли в научную теорию и практику. В 2000 г. конгресс США принял, а президент Клинтон подписал закон о запуске программы под названием «Национальная нанотехнологическая инициатива» (National Nanotechnology Initiative, NNI) с целью координации инвестиций в данной области. В 2004 г. аналогичный шаг был предпринят администрацией Буша, которая одобрила выделение дополнительных инвестиций в размере $3,7 млрд в рамках Закона о проведении научно-исследовательской работы в области нанотехнологий в XXI в. (21st Century Nanotechnology Research and Development Act). В общей сложности в период с 2001 по 2013 г. федеральное правительство США вложило в научные исследования в области нанотехнологий в рамках NNI почти $18 млрд. Администрация Обамы запросила еще $1,7 млрд на 2014 г.{313} Казалось бы, перед исследователями молекулярных технологий открылись фантастические перспективы; но в реальности все оказалось совсем по-другому. По мнению Дрекслера, после одобрения конгрессом решения о выделении средств для исследований в области нанотехнологий незаметно для всех произошел глобальный разворот. В 2013 г. была опубликована еще одна его книга под названием «Всеобщее благоденствие. Как нанотехнологическая революция изменит цивилизацию»[68] (Radical Abundance: How a Revolution in Nanotechnology Will Change Civilization), в которой Дрекслер указывает, что в соответствии с определением из первоначального плана создания Национальной нанотехнологической инициативы, составленного в 2000 г., «суть нанотехнологий заключается в возможности работать на молекулярном уровне, манипулируя отдельными атомами, чтобы создавать большие структуры с принципиально новой молекулярной организацией», а цель научной работы состоит в получении «контроля над структурами и машинами на атомном, молекулярном и надмолекулярном уровнях и разработке эффективных методов производства и применения этих машин»{314}. Другими словами, предусматривавшийся NNI план действий был напрямую связан с лекцией Фейнмана 1959 г. и работой самого Дрекслера в MTI.

Однако в процессе фактической реализации NNI сформировалось совершенно иное видение этих вопросов. По словам Дрекслера, люди, которые были наделены руководящими полномочиями в рамках инициативы, сразу же «убрали из планов NNI любые упоминания об атомах и молекулах в связи с производством и пересмотрели определение нанотехнологий, ограничив его лишь тем, что было достаточно маленьким. Крошечные частицы подходили, атомарные структуры — нет»{315}. По крайней мере, с точки зрения Дрекслера, все выглядело так, как будто корабль нанотехнологий взяли на абордаж пираты, которые сбросили за борт все динамические молекулярные машины и уплыли, оставив в трюме только материалы, которые состояли из крошечных, но при этом статичных частиц. Практически все средства, инвестированные в нанотехнологии под эгидой NNI, достались научным исследованиям, основанным на относительно традиционных методах из области химии и материаловедения; исследования, посвященные изучению молекулярной сборки, остались ни с чем.

Внезапный отход от идеи развития молекулярных технологий был продиктован целым рядом факторов. В 2000 г. один из основателей Sun Microsystems Билл Джой написал для журнала Wired статью под названием «Почему будущее в нас не нуждается» (Why the Future Doesn't Need Us). В ней он указал на опасность, которую генетика, нанотехнологии и искусственный интеллект могут представлять для существования человека. Дрекслер также отмечал возможность появления самовоспроизводящихся молекулярных сборщиков, которые выйдут из-под контроля человека и начнут использовать нас — да и все остальное вокруг — в качестве своего рода исходного сырья. Дрекслер назвал этот вариант развития событий сценарием распространения «серой слизи», заметив с тревогой, что «совершенно ясно одно: есть ряд ошибок, которые мы просто не можем позволить себе допустить в случае с воспроизводящимися сборщиками»{316}. По мнению Джоя, Дрекслер преуменьшает степень опасности, утверждая, что распространение «серой слизи предвещает по-настоящему мрачный конец человеческой авантюры на Земле — куда более печальный, чем гибель от огня или льда, да еще и такой, который может быть спровоцирован банальной оплошностью сотрудника лаборатории»{317}. Еще больше масла в огонь подлил Майкл Крайтон, опубликовавший в 2002 г. роман «Жертва» (Prey), в котором он изобразил несметные тучи хищных нанороботов. При этом он тоже начал книгу с цитат из работы Дрекслера.

Впрочем, «серая слизь» и прожорливые нанороботы не единственные страхи, будоражившие воображение общественности. Появились исследователи, которые поставили под сомнение саму возможность молекулярной сборки. Наибольшим авторитетом среди скептиков пользовался покойный Ричард Смолли, который получил Нобелевскую премию по химии за работу в области наноразмерных материалов. Смолли пришел к выводу, что при рассмотрении вне биологических систем идея молекулярной сборки и молекулярного производства вступает в фундаментальное противоречие с законами химии. В ходе публичной дискуссии с Дрекслером на страницах научных журналов он заявил, что атомы просто не могут быть поставлены на нужное место с помощью механических средств — для этого нужно заставить их сформировать соответствующие связи. Но создать молекулярные машины, которые будут способны на такое, просто невозможно. Дрекслер обвинил Смолли в неправильном толковании результатов его работы и отметил, что сам Смолли однажды сказал, что «когда ученый заявляет, что что-то возможно, он, скорее всего, недооценивает количество времени, которое для этого требуется. Но если он говорит, что что-то невозможно, вероятное всего, он не прав». Атмосфера накалялась; спор перерос в личную вражду. Все закончилось тем, что Смолли обвинил Дрекслера в «запугивании наших детей», а потом заключил: «Даже если в реальности в будущем нас ждут трудности и некоторые угрозы действительно сбудутся, нам не придется иметь дело с такими монстрами, как самовоспроизводящиеся механические нанороботы из ваших фантазий»{318}.

Характер и масштаб влияния нанотехнологий в будущем станет в большой степени зависеть от того, кто все-таки окажется прав в своей оценке возможности молекулярной сборки — Дрекслер или Смолли. Если верх одержит пессимизм Смолли, нанотехнологии так и останутся областью, в которой основное внимание будет уделяться разработке новых материалов и веществ. На этом поприще уже достигнуты потрясающие успехи, самым значительным из которых является открытие и дальнейшее усовершенствование углеродных нанотрубок — структур, в которых состоящие из атомов углерода слои сворачиваются в длинные полые нити с уникальнейшим набором свойств. Материалы на основе углеродных нанотрубок могут оказаться в сотни раз прочнее стали и при этом обладать в шесть раз меньшим весом{319}. Еще одной их особенностью является исключительно высокая электро— и теплопроводность. С появлением углеродных нанотрубок открываются широкие возможности по созданию новых облегченных конструкционных материалов для использования при производстве автомобилей и самолетов; кроме того, они могут сыграть важную роль в разработке нового поколения технологий в электронике. Наконец, благодаря им появляются принципиально новые системы фильтрации для применения в природоохранной деятельности, а также методы диагностирования и лечения рака. В 2013 г. исследователи из Индийского технологического института в Мадрасе объявили о создании технологии фильтрации на основе наночастиц, способной обеспечить семью из пяти человек годовым запасом воды всего лишь за $16{320}. Нанофильтры также могут способствовать появлению более эффективных способов опреснения океанской воды. Если эта тенденция в развитии нанотехнологий сохранится, их значение будет продолжать расти, а положительное влияние, оказываемое ими во многих областях, включая промышленность, медицину, солнечную энергетику, строительство и охрану окружающей среды, будет только усиливаться. Впрочем, производство наноматериалов — чрезвычайно капиталоемкий процесс, требующий применения сложнейших технологий, а значит, вряд ли стоит надеяться на появление в этой отрасли большого количества новых рабочих мест.

В то же время если предсказания Дрекслера сбудутся хотя бы частично, последствия внедрения нанотехнологий могут оказаться настолько значительными, что нам сейчас это даже трудно представить. Во «Всеобщем изобилии» Дрекслер, выступая в роли футуриста, предлагает читателям представить себе, как будет выглядеть промышленное производство в будущем: это будет комната размером с гараж с несколькими роботизированными сборочными установками, смонтированными вокруг подвижной платформы. В задней части помещения будет несколько камер — уменьшенных копий комнаты. В каждой камере, в свою очередь, будут содержаться уменьшенные версии ее самой. С уменьшением размера камеры уменьшается и размещенное в ней оборудование, превращаясь из оборудования обычного размера в микроскопическое, а затем и в наноразмерное, в котором из отдельных атомов выстраиваются молекулы. Процесс производства начинается на молекулярном уровне, а затем мгновенно масштабируется, переходя на следующие уровни по мере сборки конечных изделий. Дрекслер представлял себе, как такая фабрика за считаные минуты производит и собирает сложные изделия вроде автомобилей. Легко вообразить, как аналогичный комплекс выполняет обратный процесс, разбирая готовые изделия на составляющие его части и выделяя из них материалы, которые затем могут быть подвергнуты вторичной переработке{321}.

Очевидно, что в обозримом будущем все это так и будет оставаться чем-то из мира научной фантастики. Тем не менее в случае, если технологию молекулярной сборки все-таки удастся реализовать, это будет означать не только конец промышленного производства в привычном его понимании, но и упадок целых секторов экономики, связанных с розничной торговлей, дистрибуцией, сбором и переработкой отходов. О катастрофических последствиях для мирового рынка труда не приходится и говорить.

Но при этом цены на продукцию промышленного производства обрушатся. В известном смысле молекулярное производство дает вполне конкретный ответ на вопрос о возможности цифровой экономики. Часто говорят, что «информация рвется на свободу». Развитие нанотехнологий может привести к аналогичной революции в мире материальных благ. Настольные версии производственной установки Дрекслера однажды могут стать чем-то похожим на «репликатор» из сериала «Звездный путь» (Star Trek). Подобно капитану Пикарду, которому достаточно повторить команду «Чай. "Эрл Грей". Горячий!», чтобы мгновенно получить чашку с нужным напитком, однажды мы сможем получить практически все, что пожелаем, дав соответствующую команду молекулярной установке.

Некоторые из оптимистов, верящих в силу технического прогресса, связывают появление молекулярного производства с концепцией «постдефицитной» (post-scarcity) экономики, в которой в избытке всевозможные материальные блага, да еще и не нужно за них платить. При этом предполагается, что предоставление услуг будет автоматизировано с помощью технологий развитого искусственного интеллекта. В этой технологической утопии все ограничения со стороны ресурсов и внешней среды будут полностью сняты благодаря возможности повторного использования всего и вся на молекулярном уровне, а также обилию чистой энергии. Рыночная экономика просто перестанет существовать, а значит (как в «Звездном пути»), потребность в деньгах отпадет. Несмотря на всю привлекательность такого сценария, в нем есть множество деталей, которые оставляют немало вопросов. Например, учитывая, что земля по-прежнему будет оставаться дефицитным ресурсом, не совсем понятно, как будет распределяться жизненное пространство в мире, где практически нет работы, денег и каких-либо возможностей для улучшения людьми своего экономического положения. Также остается неясным, откуда будут браться стимулы для дальнейшего развития в условиях отсутствия рыночной экономики.

Физик (и большой поклонник «Звездного пути») Митио Каку заявил, что, по его мнению, нанотехнологическая утопия может стать реальностью в ближайшие сто лет или около того[69]. Тем временем существует ряд более насущных вопросов практического характера, связанных с молекулярным производством. По-настоящему большое беспокойство вызывает возможность распространения «серой слизи» и другие страхи перед самовоспроизводством; не меньшую озабоченность вызывает высокая вероятность того, что новые технологии могут попасть в руки людей с дурными намерениями. К примеру, если представить, что какой-нибудь авторитарный режим превратит технологию молекулярной сборки в оружие, это приведет к формированию такого миропорядка, который трудно назвать утопией. Дрекслер предупреждает, что, если даже США практически полностью отказались от целенаправленной работы по научному изучению молекулярного производства, это вовсе не означает, что другие страны не занимаются такими исследованиями. Инвестиции США, Европы и Китая в нанотехнологии приблизительно сопоставимы, но при этом направления исследований могут быть совершенно разными{322}. Как и в случае с искусственным интеллектом, конкуренция в области нанотехнологий может привести к очередной безумной гонке «вооружений», а преждевременная капитуляция перед проблемой молекулярной сборки, по сути, означает одностороннее разоружение.

В этой главе я достаточно сильно отклонился от более актуальных и насущных тем, о которых шла речь до того. Надежда на появление по-настоящему думающих машин и применимых на практике нанотехнологий — и в особенности на приближение сингулярности — носит, мягко говоря, весьма призрачный характер. Может оказаться, что ничто из этого вообще не может быть реализовано, а если и может, то только через многие столетия. Однако, если случится прорыв в одной из этих технологий, это неизбежно приведет к колоссальному ускорению темпов автоматизации и радикальной ломке экономики, последствия которой предсказать невозможно.

Также реализация этих футуристических технологий в определенной мере сопряжена с одним любопытным парадоксом. Для создания как искусственного интеллекта, так и молекулярного производства потребуются громадные инвестиции в научные исследования и разработку. Однако задолго до того, как появится возможность для практического применения столь сложных технологий, повсеместное внедрение более узкоспециализированных форм искусственного интеллекта и робототехники может поставить под вопрос существование множества рабочих мест, занимаемых людьми самой разной квалификации. Как мы видели в предшествующей главе, это вполне может подорвать рыночный спрос, а вместе с ним — и стимулы для дальнейшего инвестирования в инновации. Другими словами, научные исследования, без которых технологии эпохи сингулярности просто не смогут появиться, не будут профинансированы, а научно-технический прогресс, по сути дела, начнет тормозить сам себя.

Ни одна из описанных в этой главе технологий не добавляет убедительности моим исходным аргументам; скорее, их можно рассматривать в качестве вероятного — и очень мощного — фактора многократного ускорения и без того набирающей обороты под влиянием технологий тенденции к росту неравенства и безработицы. В следующей главе мы рассмотрим ряд мер политического характера, которые могут способствовать нейтрализации этой тенденции.

Глава 10

На пути к новой экономической парадигме

Во время одного из интервью журналисты CBS News задали президенту США вопрос о возможности решения проблемы катастрофического роста безработицы в обозримом будущем. «Простого решения не существует, — ответил он. — Мы должны бежать, чтобы хотя бы оставаться на месте». Он имел в виду, что для предотвращения дальнейшего роста числа безработных с учетом роста населения в экономике должны ежемесячно создаваться десятки тысяч рабочих мест. Президент отметил, что «мы имеем дело с сочетанием работников зрелого возраста, лишившихся работы из-за технологий, и молодых людей, только начинающих свою карьеру» и не обладающих достаточным уровнем образования. Он предложил сократить налоги, чтобы стимулировать экономику, но при этом несколько раз вернулся к теме образования, выступив, в частности, в поддержку программ, направленных на развитие «профессионального образования» и расширение программ «профессиональной переподготовки». Проблема, сказал он, сама собой не разрешится: «Слишком много людей приходит на рынок труда, и слишком много машины выкидывают людей с него»{323}.

Слова президента отражают традиционное — и разделяемое практически всеми — представление о сути проблемы безработицы: все дело в недостаточном уровне образования и профессиональной подготовки. При правильном подходе к подготовке работники будут непрерывно совершенствовать свои навыки, неизменно сохраняя небольшое превосходство над машинами. В их работе будет все большее места для творчества и свободного полета фантазии. При этом обычный человек способен освоить безграничный объем знаний и навыков; количество рабочих мест высокого уровня, которые может создать экономика, чтобы трудоустроить всех этих переобученных работников, также ничем не ограничено. Образование и переподготовка — неизменное решение проблемы безработицы во все времена.

Для тех, кто разделяет эту точку зрения, наверное, не имеет особого значения, что процитированные выше слова принадлежат президенту Кеннеди, а произнесены они были 2 сентября 1963 г. По словам Кеннеди, уровень безработицы тогда составлял приблизительно 5,5 %, а понятие «машины» ограничивалось исключительно средствами «механизации ручного труда». Через семь месяцев после этого интервью на столе президента окажется отчет о тройной революции. Еще через четыре года о технологиях и автоматизации упомянет в своей речи в Вашингтонском национальном соборе Мартин Лютер Кинг. За те почти полвека, что отделяют нас от тех событий, вера в силу образования как универсального пути решения проблемы безработицы и бедности, практически не претерпела изменений. Машины, однако, изменились весьма значительно.

Уменьшение эффективности образования

Если бы мы изобразили кривую, отражающую отдачу от постоянно растущих инвестиций в образование, скорее всего, у нас бы получилось нечто похожее на те S-образные кривые, о которых шла речь в главе 3. Времена доступного дополнительного образования остались далеко позади. В США доля учеников, закончивших среднюю школу, стабилизировалась где-то на уровне 75–80 %. Статистика результатов выпускных испытаний за последние несколько десятилетий практически не изменилась. Мы находимся на пологой части кривой, где любой прирост, если он вообще возможен, будет умеренным и постепенным.

Данные многочисленных опросов и исследований показывают, что многие студенты, проходящие сейчас обучение в американских колледжах, не обладают необходимым для этого уровнем подготовки и знаний, а в некоторых случаях просто не способны выполнять задания на том уровне, который предполагает высшее образование. Значительная часть из них не сможет закончить обучение, но при этом все равно будет вынуждена выплачивать свои неподъемные образовательные кредиты. Из тех, кто все-таки закончит учебу, по крайней мере половина не сможет найти работу, для выполнения которой действительной требуется высшее образование, что бы там работодатели ни писали в своих объявлениях. В целом около 20 % выпускников высших учебных заведений в США не используют в своей текущей работе полученные в годы студенчества знания, а их средний доход падает вот уже более десятилетия. В Европе, где во многих странах высшее образование является полностью или частично бесплатным, приблизительно 30 % выпускников занимаются работой, для которой не требуется столь высокий уровень квалификации{324}. В Канаде этот показатель составляет 27 %{325}. В Китае несоответствие между уровнем образования и занимаемой должностью отмечается у 43 % экономически активного населения{326}.

В США принято винить во всем самих студентов и их преподавателей. Считается, что студенты проводят слишком много времени с друзьями, не уделяя достаточного внимания учебе. Они выбирают легкие специализации, предпочитая избегать технические дисциплины, требующие большей отдачи. Однако по меньшей мере треть студентов, получающих инженерно-техническое или естественно-научное образование, не смогут найти работу, на которой им удастся применить полученные знания{327}.

Социолог из Калифорнийского университета Стивен Бринт, который много пишет о проблемах высшего образования, утверждает, что на самом деле американские колледжи выпускают людей, которые более-менее соответствуют требованиям имеющихся вакансий. Бринт отмечает, что «рабочих мест, которые предполагают наличие узкоспециальных навыков, получаемых только при обучении на технических специальностях, совсем немного; большинство рабочих мест в той или иной степени связаны с рутиной». «Главное — выполнять указания руководства», а «больше всего ценятся надежность и настойчивость». Он заключает, что «полная самоотдача не нужна в колледже именно потому, что на работе она тоже не потребуется. В большинстве случаев просто появляться на работе и что-то делать важнее, чем добиваться выдающихся результатов»{328}. Если бы вас попросили описать особенности рабочего места, которое хорошо подходит для автоматизации, вряд ли бы вы смогли сделать это лучше, чем автор приведенной выше цитаты.

Правда в том, что увеличение числа людей с высшим образованием не приводит к росту доли позиций для профессионалов, технических специалистов и руководителей, т. е. тех рабочих мест, о которых мечтает большинство выпускников. Вместо этого часто мы наблюдаем то, что можно назвать «дипломной инфляцией»: многие профессии, для которых раньше было достаточно аттестата о среднем образовании, теперь требуют по меньшей мере диплома о четырехлетнем высшем образовании, а выпускники с магистерской степень занимают должности, которые раньше предназначались для бакалавров. При этом дипломы учебных заведений, не входящих в число элитных, обесцениваются. Мы столкнулись с фундаментальным ограничением как с точки зрения возможностей сгоняемых в колледжи людей, так и с точки зрения количества требующих высокой квалификации рабочих мест, которые эти люди могли бы занять в случае успешного завершения учебы. Проблема в том, что лестница навыков вовсе и не лестница: это пирамида, на вершине которой не так уж и много места.

Исторически сложилось так, что в контексте навыков и способностей работников рынок труда всегда походил на пирамиду. На вершине — относительно немногочисленная группа высококвалифицированных профессионалов и предпринимателей, от которой исходит большинство оригинальных идей и инноваций. При этом подавляющее большинство людей занимаются работой, которая в той или иной степени является рутинной и однообразной. По мере механизации и автоматизации различных секторов экономики работники переходят с рутинных работ в одном секторе на рутинные работы в другом. Человек, работавший на ферме в 1900 г. или на фабрике в 1950 г., сегодня сканирует штрихкоды или расставляет товары в магазинах Walmart. Во многих случаях условием перехода является прохождение дополнительного обучения или повышение квалификации, но тем не менее по сути своей работа остается рутинной. Таким образом, исторически сохраняется разумный баланс между типами занятости в экономике и возможностями имеющихся работников.

Однако становится все более очевидным, что роботы, алгоритмы машинного обучения и другие формы автоматизации постепенно поглотят значительную часть навыков, составляющих основание пирамиды профессиональной квалификации. А если учесть, что прикладные системы на основе искусственного интеллекта уже совсем скоро начнут вытеснять с рынка различные виды квалифицированного труда, даже тем, кто стоит на вершине пирамиды, с течением времени будет оставаться все меньше места. Считается, что, если мы будем инвестировать еще больше в образование и обучение, мы сможем каким-то чудесным образом затолкать всех в этот сжимающийся кусочек пирамиды на самом верху[70]. Мне кажется, предполагать, что такое возможно, это все равно, что думать, как делали многие в период внедрения средств механизации в сельском хозяйстве, будто большинство потерявших работу сельскохозяйственных рабочих смогут устроиться трактористами. Простая арифметика показывает, что это невозможно.

Разумеется, в системе начального и среднего образования в США также существуют серьезные проблемы. В городских школах в неблагополучных районах чудовищные показатели отсева, а дети из наиболее нуждающихся семей оказываются в исключительно невыгодном положении еще до того, как они становятся частью системы школьного образования. Но даже если бы можно было взмахнуть волшебной палочкой и дать каждому американскому ребенку превосходное образование, это привело бы лишь к тому, что еще больше выпускников школ поступили бы в университеты и включились в борьбу за ограниченное число рабочих мест на вершине пирамиды. Разумеется, дело не в том, что мы не должны хотеть этого: мы должны, но не стоит ждать, что это решит все наши проблемы. Стоит ли говорить, что волшебной палочки не существует, и, хотя все согласны с тем, что нам нужно повысить качество школьного образования, консенсус этот носит исключительно поверхностный характер. Только начните говорить об увеличении финансирования школ, независимых школах с собственным уставом, необходимости увольнять плохих учителей, о повышении оплаты труда хороших учителей, большей продолжительности занятий в течение дня (и школьного образования в целом) или ваучерах для частных школ, и вы мгновенно упретесь в стену непонимания и политического упрямства.

Точка зрения противников автоматизации

Еще одно часто звучащее предложение сводится к простой идее о том, что нужно попытаться остановить это неуклонное движение в сторону все более высокой степени автоматизации. Самая незамысловатая форма протеста может выглядеть так: профсоюз выступает против установки нового оборудования на фабрике, на складе или в супермаркете. Есть и более деликатный подход, больше подходящий для интеллектуалов: существует мнение, что автоматизация просто-напросто не идет нам на пользу, а вполне возможно, и вовсе представляет опасность.

Самым известным сторонником этого взгляда, вероятно, является Николас Карр. В изданной в 2010 г. книге под названием «Пустышка»[71] (The Shallows) Карр утверждает, что использование Интернета может негативно сказаться на наших мыслительных способностях. В 2013 г. он опубликовал в The Atlantic статью под названием «Все можно потерять: Почему опасно доверять наши знания машинам» (All Can Be Lost: The Risk of Putting Our Knowledge in the Hands of Machines), в которой выступил с похожим заявлением о влиянии автоматизации. Карр жалуется на «продвижение компьютерными инженерами и программистами доктрины „технологоцентричной автоматизации“ в качестве основы для всего» и считает, что «в этой доктрине на первый план выходят возможности технологий в ущерб интересам людей»{329}.

Карр рассказывает несколько историй в The Atlantic, демонстрирующих, как в результате автоматизации человек лишается навыков, что в некоторых случаях приводит к катастрофическим последствиям. От некоторых эпизодов становится немного не по себе: например, охотники из племени инуитов на севере Канады вот-вот утратят выработанную за четыре тысячелетия способность ориентироваться в условиях суровой среды во время охоты, потому что теперь они используют GPS. Однако самые любопытные примеры Карр находит в области авиации. Один из них связан с парадоксальными последствиями более высокого уровня автоматизации управления самолетом: с одной стороны, благодаря технологиям уменьшается нагрузка на мозг пилотов и, безусловно, улучшаются общие показатели безопасности полетов; но, с другой стороны, это означает, что пилоты проводят меньше времени за штурвалом самолета. Другими словами, у них меньше практики, а значит, со временем те почти инстинктивные реакции, которые вырабатываются за бесчисленные часы тренировок, могут начать деградировать. Карр предупреждает, что по мере углубления автоматизации нечто похожее может произойти со всеми теми, кто работает в офисах, на фабриках и повсюду, где люди что-то делают.

Проблема «технологоцентричной автоматизации» нашла определенный отклик и среди экономистов. Например, Эрик Бринолфссон из MIT призвал предпринимателей, инженеров и экономистов принять «новый глобальный вызов» и начать «изобретать дополнения, а не заменители труда», а также «перейти от мышления в терминах трудосбережения и автоматизации к мышлению в терминах созидания и творчества»{330}.

Представим себе стартап, воодушевленный призывом Бринолфссона и решивший создать систему специально с целью сохранения человека в качестве одного из звеньев производственной цепочки. Теперь представим, что конкурирующая организация разрабатывает аналогичную систему, которая полностью автоматизирована, ну или предполагает минимальное вмешательство со стороны человека. Чтобы система, которая ориентирована на вовлечение людей в процесс, была конкурентоспособной, должно выполняться хотя бы одно из следующих условий: либо она будет значительно дешевле, что позволит компенсировать более высокие затраты на труд, либо результат ее работы будет настолько превосходить результат работы конкурирующей системы, что генерируемой ею выручки хватит для покрытия дополнительных расходов, которые превратятся в выгодные инвестиции. Учитывая множество самых разных обстоятельств, у нас есть веские основания усомниться в том, что какое-либо из этих двух условий выполнится. Если речь идет об автоматизации умственного труда, то обе системы будут состоять главным образом из ПО, а значит, большой разницы в расходах на их создание не будет. Вполне возможно, что в нескольких областях, имеющих принципиальной значение для успеха деятельности компании, система, ориентированная на участие человека, может получить существенное преимущество (и сможет генерировать больше выручки в долгосрочной перспективе), но в большинстве сфер деятельности, связанных с более рутинными видами работ, где достаточно просто быть на рабочем месте и не нужно делать что-то сверхъестественное, это кажется маловероятным.

Более того, простое сравнение издержек, скорее всего, не совсем справедливо по отношению к автоматизации. Приход в компанию каждого нового сотрудника сопряжен с целым рядом дополнительных косвенных расходов. Чем больше у вас сотрудников, тем больше сотрудников руководящего звена и специалистов по персоналу вам требуется. Кроме того, работникам нужны рабочие места, оборудование и парковки. Также увеличение количества сотрудников приводит к росту неопределенности в работе компании: они могут заболеть, некачественно выполнять свою работу, взять отпуск, попасть в аварию, уволиться и создавать множество других проблем.

Также с каждым нанятым сотрудником растет объем вашей ответственности как работодателя. Сотрудник может получить травму в рабочее время или же причинить вред здоровью другого человека. Не стоит забывать и об исходящей от сотрудников угрозе для репутации компании. Чтобы убедиться в этом, достаточно ввести в поисковике Google запрос «курьер бросает посылку» и понаблюдать за тем, как действия отдельных сотрудников наносят колоссальный ущерб репутации брендов с мировым именем.

Подведем итог. Несмотря на всю риторику, связанную с взглядом на бизнес как на источник рабочих мест, ни один вменяемый бизнесмен не захочет расширять свой штат без веских на то причин — он сделает это, только если не останется иного выбора. Движение в сторону все большей автоматизации не является результатом распространения какого-то особого подхода к проектированию систем или личных пристрастий инженеров: оно обусловлено самой природой капитализма. Доктрина «технологоцентричной автоматизации», которой так опасается Карр, восторжествовала по меньшей мере два столетия назад, вызвав недовольство луддитов. Единственное отличие нынешней ситуации в том, что в результате стремительного развития технологий мы вот-вот подойдем к заключительной фазе этого процесса. Ни один разумно мыслящий бизнесмен не сможет устоять перед соблазном внедрения трудосберегающих технологий. Чтобы изменить это, недостаточно просто воззвать к совести инженеров и конструкторов: придется поменять базовую систему стимулов и мотивации, являющуюся неотъемлемой частью рыночной экономики.

Описанные Карром угрозы действительно существуют, но, к счастью, он прав далеко не во всем: в некоторых наиболее важных областях мы уже обезопасили себя от чрезмерной автоматизации. Наиболее яркими примерами связанных с автоматизацией факторов риска являются те, которые могут угрожать жизни либо спровоцировать самую настоящую катастрофу. Тут уместно в очередной раз вспомнить об авиации. Но во всех этих сферах уже действуют строгие правила и ограничения. Так, проблема снижения квалификации пилотов из-за все более высокой степени автоматизации полетов уже многие годы волнует специалистов, работающих в авиационной отрасли, и, судя по всему, нашла отражение в программах обучения. Безусловно, общий уровень безопасности современной системы авиасообщения просто поразителен. Некоторые эксперты весьма категоричны в своих прогнозах развития технологий автоматизации управления воздушными судами. Так, Себастьян Трун заявил в интервью The New York Times, что в не столь отдаленном будущем «летчик гражданской авиации» станет «профессией прошлого»{331}. Впрочем, я не верю, что в обозримом будущем мы увидим самолет с тремя сотнями пассажиров на борту, но без пилота. Сочетание таких факторов, как жесткое регулирование, угроза ответственности и неготовность общества к столь радикальным переменам, наверняка спровоцирует мощное противодействие дальнейшей автоматизации в профессиональных областях, напрямую связанных с безопасностью людей. Но вот тем десяткам миллионам работников, которые заняты в остальных секторах — в сфере быстрого питания, офисах и прочих, — автоматизация уже точно не сулит ничего хорошего — на них она отразится в наибольшей степени. В этих сферах технический сбой в работе системы или утеря навыков не грозят сколько-нибудь серьезными последствиями, а значит, препятствий для реализации идеи полной автоматизации, продиктованной, разумеется, мотивами чисто рыночного характера, относительно немного.

В экономике и обществе машины постепенно претерпевают фундаментальную трансформацию: эволюционируя, они выходят за рамки исторически закрепившейся за ними роли инструментов в руках человека, зачастую превращаясь в самостоятельных работников. По мнению Карра, этот процесс опасен и его нужно каким-то образом остановить. Однако правда состоит в том, что тот удивительный уровень благосостояния и комфорта, которого достигла современная цивилизация, является прямым результатом триумфа технологий, а постоянное стремление к поиску и внедрению все более и более эффективных способов экономии человеческого труда, вероятно, является определяющим фактором этого прогресса. Легко заявлять о несогласии с идеей чрезмерной автоматизации, при этом не имея ничего против технологий в широком смысле. На практике, однако, эти две тенденции неразрывно связаны друг с другом, и любая попытка остановить неизбежный, продиктованный интересами рынка рост технологий полной автоматизации труда неизбежно обречена на провал, если только речь не идет о масштабном — и уж точно лишенном всякого здравого смысла — вмешательстве государства в жизнь частного сектора.

Идея безусловного базового дохода

Если мы согласимся с тем, что увеличение инвестиций в образование и профессиональную подготовку вряд ли решит наши проблемы, а также признаем, что призывы к поиску путей остановки процесса автоматизации труда противоречат реалиям нашей жизни, мы будем вынуждены выйти за рамки традиционных мер и рецептов, к которым привыкли политики. По моему мнению, наиболее эффективным решением является безусловный базовый доход в той или иной его форме.

Идея базового — или гарантированного минимального — дохода далеко не нова. Кажется очевидным, что в контексте современного американского политического ландшафта у нее нет никаких шансов — ее сразу объявят проявлением «социализма» и свяжут с масштабным расширением системы социального обеспечения. Однако, если взглянуть на историю ее появления, вырисовывается совершенно иная картина: идея базового дохода традиционно находит поддержку у экономистов и интеллектуалов с обоих полюсов политического спектра, но особенно рьяными ее сторонниками всегда были как раз консерваторы и либертарианцы. Например, Фридрих Хайек, ставший настоящим кумиром современных консерваторов, был активным ее поборником. В своей трехтомной работе «Право, законодательство и свобода»[72] (Law, Legislation and Liberty), изданной в 1973−1979 гг., он допустил, что государство в своей политике вполне может использовать гарантированный доход в качестве своего рода страховки на случай неблагоприятного развития событий, а также указал, что потребность в «страховочной сетке» такого рода является прямым результатам перехода к более открытому и мобильному обществу, в котором многие люди больше не могут полагаться на традиционные системы поддержки:

«Есть и еще одна сфера, где до исторически недавнего времени в правительственных услугах не было нужды… Проблематичным стало положение тех, кто по разным причинам не может обеспечить себе средства к существованию на рынке. Это — больные, старики, инвалиды, вдовы и сироты. В таком положении может оказаться кто угодно, и с этим люди не могут справиться в одиночку. Общество, достигшее определенного уровня благосостояния, может о них позаботиться.

Минимальный доход на каждого, или, иначе говоря, какой-то гарантированный уровень, ниже которого не может опуститься даже тот, кто сам не способен себя обеспечить, представляет собой не только абсолютно законную защиту от риска, которому подвержены все, но попросту обязательный элемент общества как целого, где индивид уже не рассчитывает на поддержку той малой группы, к которой принадлежит по рождению»{332}[73].

Для тех консерваторов, которые разделяют ставшую сегодня модной привычку изображать Хайека человеком крайне правых взглядов, эти слова могут стать полной неожиданностью. Во избежание неоднозначного толкования уточним, что, когда Хайек говорит об «обществе в целом», он имеет в виду совсем не то, что рисовал в своем воображении Линдон Джонсон, когда он говорил о «Великом обществе». Хайек имел в виду вовсе не постоянно увеличивающуюся в масштабах систему социального обеспечения; напротив, для него основой общества является личная свобода, принципы рыночной экономики, главенство закона и ограниченное в своих возможностях государство. Но при этом его отсылка к «обществу в целом», а также признание им того, что «общество, достигшее определенного уровня благосостояния, может о них позаботиться», резко контрастируют с крайностями современного консерватизма, которому куда ближе слова Маргарет Тэтчер, «такой вещи, как общество, не существует».

И действительно, любое предложение о введении гарантированного дохода сегодня непременно бы подверглось нападкам как попытка создания либерального механизма, направленного на обеспечение «одинакового исхода». Однако сам же Хайек открыто выступал против такой интерпретации, отмечая: «К несчастью, стремление предоставить единообразное минимальное обеспечение всем тем, кто не в состоянии позаботиться о себе сам, оказалось тесно связано с совершенно иной целью, а именно с так называемым справедливым распределением доходов»{333}[74]. Иными словами, с точки зрения Хайека, гарантированный доход не имеет ничего общего с равенством или «справедливым распределением» — это просто страховка на случай беды, а также эффективный инструмент социально-экономической политики.

Думаю, из этого можно сделать вывод, что Хайек по самой своей сути был реалистом, а не идеологом. Он понимал, что общество меняется: люди покидают фермы, на которых они могли обеспечить себя практически всем, что нужно для жизни, и устремляются в города, где они зависят от работы, а большая семья ушла в прошлое, оставив людей один на один с их бедами. Он не имел ничего против того, чтобы государство взяло на себя функцию защиты тех, кто оказался в беде. Идея о том, что роль государства со временем может меняться, приобретает особую актуальность сегодня на фоне тех трудностей, с которыми нам приходится иметь дело[75].

Аргументируя свою позицию по вопросу базового дохода, консерваторы исходят из того факта, что он обеспечивает не только «страховочную сетку», но и свободу выбора. Суть идеи в следующем: вместо того чтобы влиять на решения людей в экономической сфере или напрямую снабжать их товарами и услугами, государство должно снабдить каждого средствами для активного участия в рыночных отношениях. В случае реализации этого сугубо рыночного подхода к обеспечению минимальной «страховочной сетки» необходимость в других, менее эффективных механизмах, включая минимальный уровень оплаты труда, продовольственные талоны, социальные пособия и компенсация арендной платы, просто-напросто отпадет.

Если мы возьмем на вооружение прагматизм Хайека и используем его для анализа того, что ждет нас в ближайшие годы и десятилетия, с большой степенью вероятности можно утверждать, что правительству все-таки придется предпринять какие-то шаги для противодействия растущей угрозе благосостоянию людей, которую создает развитие технологий. Если мы откажемся от предложенного Хайеком решения, ориентированного на рынок, мы неизбежно столкнемся с экспансией традиционной системы социального обеспечения и всеми проблемами, которые это неизбежно за собой повлечет. Нетрудно догадаться, чем все это закончиться — появлением новой армии бюрократии, которая будет заниматься обеспечением обездоленных масс питанием и жильем. Причем, скорее всего, от этого будет отдавать казенщиной и формализмом в духе антиутопии.

Более того, это — путь наименьшего сопротивления, а если мы просто ничего не будем предпринимать — еще и единственный путь. Базовый доход не только гарантирует эффективное решение проблемы, но еще и не требует значительных административных расходов. Расширение бюрократического аппарата при раздувании системы социального обеспечения обойдется куда дороже в расчете на душу населения, а эффект от него будет весьма неравнозначным. К тому же помощь в этом случае дойдет до куда меньшего количества людей. Правда, будет создано определенное количество традиционных рабочих мест, некоторые из которых будут весьма неплохо оплачиваться. Также появится множество «кормушек», к которым тут же прильнут жадные до наживы частные подрядчики. Представители элиты, которые смогут извлечь из всего этого выгоду, т. е. высокопоставленные должностные лица и руководители частных компаний, наверняка задействуют все доступные им рычаги влияния, чтобы направить развитие именно по этому пути.

Разумеется, существует немало примеров того, как это происходит. Масштабные программы производства вооружений, которые не нужны Пентагону, находятся под опекой конгресса, потому что благодаря им у небольшого (относительно громадных затрат) числа людей есть работа, а крупные корпорации продолжают получать прибыль. В США неслыханное количество людей — 2,4 млн — находятся в местах лишения свободы. Показатель числа заключенных на душу населения в Америке в три раза выше, чем в любой другой стране в мире, и в десять раз выше, чем в любой другой развитой стране, такой, например, как Дания, Финляндия или Япония. По данным за 2008 г., около 60 % этих людей составляли лица, совершившие ненасильственные преступления, а ежегодная сумма расходов на одного заключенного составляла приблизительно $26 000{334}. У влиятельных элит, включая, например, профсоюзы сотрудников тюремной охраны и руководство частных компаний, обеспечивающих функционирование многих тюрем, достаточно причин сделать так, чтобы США и дальше оставались ярким исключением из общего правила в этой области.

Текущая политическая ситуация благоприятна для прогрессивно настроенных деятелей, занимающихся продвижением идеи гарантированного дохода. Вопреки сомнениям Хайека, многие либералы готовы поддержать эту идею, видя в ней способ достижения социальной и экономической справедливости. Базовый доход вполне может стать незамысловатым, но действенным инструментом смягчения остроты проблемы бедности и неравенства доходов. Президент одним росчерком пера может раз и навсегда покончить с проблемой крайней нужды и отсутствия жилья в США.

Главное — мотивация

Залогом успешной реализации любой схемы обеспечения гарантированного дохода является наличие эффективной системы мотивации. Целью такой схемы должно являться создание универсальной «страховочной сетки», а также повышение благосостояния людей с низкими доходами, но при этом она не должна демотивировать их, лишая стимулов работать с максимальной отдачей. Сумма получаемого дохода должна быть относительно небольшой: достаточной, чтобы свести концы с концами, но не настолько большой, чтобы можно было чувствовать себя особенно комфортно. Кроме того, есть убедительные аргументы в пользу того, чтобы первоначально зафиксировать доход на низком уровне, а затем постепенно повышать его по мере появления данных о влиянии программы на состояние рынка труда.

Существует два общих подхода к реализации идеи гарантированного дохода. Первый — выплачивать безусловный базовый доход всем взрослым гражданам независимо от наличия у них иных источников дохода. Второй — обеспечивать гарантированный минимальный доход (и использовать другие инструменты, такие, например, как отрицательный подоходный налог) только тем, кто находится в самом низу иерархии распределения доходов и кто с появлением новых источников дохода останется не у дел. Несмотря на очевидную дешевизну второго варианта, он связан с высоким риском потери мотивации к труду. Если эффективность гарантированного дохода проверять на слоях населения с относительно невысоким уровнем доходов, для получателей это будет означать увеличение фактической ставки налога на любые превышающие этот минимум доходы до уровня, граничащего с полной конфискацией. Другими словами, они могут оказаться в «ловушке бедности», т. е. в ситуации, когда у них не будет особых стимулов работать больше и лучше. Наверное, самым печальным примером такого развития событий является программа выплаты пособий по нетрудоспособности, которую многие пытаются использовать в качестве своего рода источника гарантированного дохода, когда все другие возможности исчерпаны. Как только человек получает одобрение на выплату ему пособия по нетрудоспособности, любая попытка с его стороны начать работать грозит потерей выплат и сопутствующих льгот при получении медицинской помощи. В результате практически никто из тех, кто становится участником этой программы, больше никогда не возвращается к работе.

Очевидно, что проверять эффективность идеи гарантированного дохода следует на людях с относительно высоким уровнем дохода. Лучше всего, если это будут представители среднего класса. В этом случае отказ от любых других возможностей получения дохода будет означать отказ от привычного образа жизни. Еще одна полезная идея — отделить «активный» доход от «пассивного», тогда при проверке нуждаемости будет учитываться любой, даже самый незначительный, пенсионный или инвестиционный доход, а также доход в форме социальных пособий. Различные виды «активного» дохода, такие как перечисляемая работодателем заработная плата, доход от самозанятости и доходы от малого бизнеса, либо полностью исключаются из проверки нуждаемости, либо учитываются только в том случае, если они очень велики. Это послужит мощным стимулом для всех, заставляя людей работать с максимальной отдачей с учетом имеющихся возможностей.

Кроме того, схема выплаты гарантированного дохода может послужить источником других, не столь очевидных стимулов как на уровне индивида, так и на уровне семьи. В опубликованной в 2006 г. книге «Все в наших руках: План по замене государства всеобщего благоденствия» (In Our Hands: A Plan to Replace the Welfare State) социолог Чарльз Мюррей, известный своими консервативными взглядами, отмечает, что гарантированный доход повысит привлекательность мужчин без высшего образования в качестве потенциальных супругов. Занимаемой этой частью населения сегмент рынка труда больше всего пострадал от последствий развития технологий и переноса производства в другие страны. Гарантированный доход мог бы способствовать увеличению числа браков в группах населения с низкими доходами, помогая остановить тенденцию к росту числа детей, воспитываемых в домохозяйствах с одним родителем. Кроме того, в этом случае одному из родителей было бы намного проще оставаться дома с маленькими детьми. Все эти идеи вполне могут найти понимание у представителей всего политического спектра.

Я думаю, не стоит ограничиваться вышеперечисленным, а пойти еще дальше и предусмотреть в самой программе выплаты базового дохода ряд явных стимулов. Самым главным из них является стимул к получению образования — в первую очередь среднего. Последние данные показывают, что для получения высшего образования до сих пор существует достаточно мотивов экономического характера. Однако печальная правда в том, что это связано не столько с появлением множества новых возможностей для выпускников колледжей, сколько с отсутствием перспектив для людей с одним лишь аттестатом о среднем образовании. Мне кажется, это может привести к опасной ситуации: значительное число людей, которым не суждено учиться в колледже, утратит стимулы для получения полного среднего образования. Если школьник, которому учеба дается с трудом, будет знать, что сможет получать гарантированный доход независимо от того, окончит он школу или нет, у него, разумеется, появится большой соблазн все бросить. Поэтому выплаты людям с аттестатом о среднем образовании (или эквивалентным ему документом об образовании) должны быть несколько выше.

Основная идея в том, что мы должны относиться к образованию как к общественному благу. Нам всем выгодно, чтобы люди вокруг нас были лучше образованы; как правило, более высокий общий уровень образования способствует формированию более развитого гражданского общества и более эффективной экономики. Если мы все-таки обречены на наступление эпохи дефицита работы в традиционном ее понимании, населению с более высоким уровнем образования будет легче найти полезное применение освободившемуся времени. Технологии создают многочисленные возможности для продуктивного времяпрепровождения. Например, Wikipedia была создана группой энтузиастов, которые потратили на этот проект бесчисленное количество часов своего свободного времени, не получая никакой платы. Еще одним примером является движение в поддержку развития ПО с открытым кодом. Многие создают небольшие интернет-компании в качестве дополнительного источника дохода. Но в этих видах деятельности не добиться успеха без определенного образовательного минимума.

Возможна реализация и других инструментов стимулирования. Например, волонтеры, участвующие в общественных работах или экологических проектах, могут получать выплаты повышенного размера. После того как в своей предыдущей книге под названием «Свет в конце туннеля» (The Lights in the Tunnel) я предложил включить явные стимулы этого типа в систему выплаты гарантированного дохода, я получил немало негативных откликов от читателей, разделяющих ценности либертарианства, которые выступили резко против идеи активно вторгающегося в частную жизнь людей «государства-няньки». Тем не менее, полагаю, существует ряд базовых инструментов стимулирования — важнейшим из них является образование, — с оправданностью которых может согласиться каждый. Суть в том, чтобы воспроизвести (пускай даже и в искусственной форме) некоторые из элементов стимулирования, связанных с традиционной работой. В эпоху, когда более высокий уровень образования не всегда ведет к более успешной карьере, важно сделать так, чтобы у каждого человека была достаточная мотивация хотя бы для окончания средней школы. Лично у меня нет никаких сомнений относительно выгод, которые это принесет обществу. Даже Айн Рэнд, если бы она подошла к этому вопросу с позиций рациональности, наверняка бы осознала все преимущества нахождения в компании людей с более высоким уровнем образования и более широким набором возможностей по использованию свободного времени.

Рынок как возобновляемый ресурс

По моему мнению, потребность в «страховочной сетке» — далеко не единственный аргумент в пользу гарантированного дохода: помимо него существуют и убедительные доводы экономического характера. Как мы видели в главе 8, стремительный рост неравенства, обусловленный развитием технологий, создает угрозу для массового спроса. На фоне деградации рынка труда и стагнации или даже падения зарплат в работе механизма, посредством которого обеспечивается покупательская способность потребителей, начинаются неполадки, а значит, спрос на товары и услуги падает.

Чтобы наглядно продемонстрировать суть проблемы, я решил взглянуть на рынки как на возобновляемые ресурсы. Представьте, что рынок — богатое рыбой озеро. Каждый раз, когда какая-либо компания продает товары или услуги на этом рынке, она вылавливает какую-то часть рыбы из него. Когда компания платит зарплату сотрудникам, она как бы выпускает пойманную рыбу обратно в озеро. По мере развития технологий автоматизации и сокращения рынка труда все меньше рыбы возвращается в озеро. При этом не стоит забывать, что благополучие практически всех основных отраслей промышленности зависит от возможности вылавливать большие объемы рыбы средних размеров. Рост неравенства приведет к появлению небольшого количества очень крупной рыбы, но с точки зрения большинства отраслей, ориентирующихся на рынок товаров массового спроса, даже очень крупная рыба не равноценна большим объемам рыбы обычного размера. (Миллиардер не станет покупать десятки тысяч смартфонов, автомобилей или заказывать тысячи блюд в ресторане.)

Это — пример классической проблемы «трагедии ресурсов общего пользования»[76]. Подавляющее большинство экономистов, скорее всего, заявили бы, что в этой ситуации требуется вмешательство государства. Если государство не вмешается, единственное, что будет интересовать людей, — это поймать как можно больше рыбы. В реальном мире рыбаки вполне даже могут осознавать, что масштабы промысла в озере или другом водоеме опережают темпы воспроизводства рыбных ресурсов и что в скором времени они окажутся без средств к существованию, но, несмотря на это, они будут каждый день выходить на промысел и стараться выловить максимальное количество рыбы, понимая, что конкуренты делают то же самое. Единственное эффективное решение данной проблемы — начать регулировать эту сферу и ввести ограничения.

Если говорить о нашем потребительском рынке, мы не хотим ограничивать количество вылавливаемой компаниями виртуальной рыбы. Вместо этого мы хотим сделать так, чтобы «рыбные» ресурсы возобновлялись. Гарантированный доход — один из самых эффективных способов достижения нужного эффекта. Эта мера позволит увеличить покупательскую способность потребителей со средними и низкими доходами.

Если заглянуть в далекое будущее и допустить, что в определенный момент машины все-таки заменят человека практически во всех сферах экономики, мне кажется, для обеспечения экономического роста потребуется прямое перераспределение покупательской способности. В мае 2014 г. экономисты Джон Ферналд и Чарльз Джонс опубликовали статью о перспективах экономического роста в США, в которой высказали мнение, что роботы будут «постепенно вытеснять людей из сферы производства товаров». Продолжая свою мысль, они предположили, что «если в конечном итоге капитал сможет полностью заменить труд, это приведет к резкому увеличению темпов роста, а доходы станут бесконечными в течение ограниченного периода времени»{335}. Абсурдность этого вывода кажется мне очевидной: такие выводы делаются, когда вы просто подставляете цифры в уравнение, не задумываясь об их истинном значении. Если машины полностью заменят людей, ни у кого не будет работы, а значит, и дохода от какого-либо труда. Покупательская способность подавляющего большинства потребителей будет равна нулю. Ну и откуда тогда возьмется экономический рост? Вероятно, немногочисленная группа людей, которым будут принадлежать средства производства, и сможет заменить собой всех потребителей, но для обеспечения дальнейшего роста мировой экономики им придется все время покупать товары и услуги на огромные суммы[77]. И это, разумеется, очень похоже на тот сценарий «технофеодализма», который мы рассмотрели в главе 8, — не самый завидный исход.

Однако существуют и более оптимистичные прогнозы. Можно предположить, что математическая модель Ферналда и Джонса предусматривает механизм — отличный от получения дохода за труд — распределения покупательской способности. Если представить, что появится нечто, похожее на гарантированный доход, который будет увеличиваться с течением времени с целью стимулирования экономического роста, тогда идея о резком увеличении темпов такого роста и доходов уже не кажется столь нелепой.

Это не может произойти само собой; рынок сам не справится с этой ситуацией. Потребуется полностью пересмотреть правила, регламентирующие работу нашей экономики.

Мне кажется, рассмотрение рынков — и всей экономики в целом — в качестве ресурса может помочь глубже понять еще одну проблему. Если помните, в главе 3 я высказал мысль, что технологии, которые вот-вот изменят до неузнаваемости рынок труда, являются результатом усилий многочисленных поколений и бесчисленного множества людей. Кроме того, часто их разработка финансировалась из денег налогоплательщиков. В каком-то смысле все эти накопленные за многие десятилетия достижения, а также экономические и политические институты, обеспечивающие функционирование рыночной экономики, на самом деле являются ресурсом, принадлежащим всем гражданам. Нередко вместо термина «гарантированный доход» используется другой термин — «дивиденды гражданина», который, мне кажется, прекрасно отражает мысль о том, что каждый имеет право претендовать хотя бы на небольшую долю экономического богатства нации.

Эффект Пельцмана и готовность к рискованному поведению

В 1975 г. экономист из Чикагского университете Сэм Пельцман опубликовал исследование, в котором показал, что нормы и правила, введенные с целью повышения безопасности дорожного движения, оказались неэффективными и не смогли обеспечить сколько-нибудь существенное снижение количества смертей на дорогах. Причина, по его мнению, в том, что ощущение более высокого уровня безопасности подталкивает водителей к рискованному поведению за рулем{336}.

С тех пор было показано, что эффект Пельцмана проявляется в самых различных сферах. Например, игровые площадки для детей стали намного безопаснее. С них убрали все крутые горки и высокие конструкции для лазания, а под ноги положили специальные смягчающие падение материалы. Однако, как показывают исследования, это не привело к сколько-нибудь заметному снижению травматизма на детских площадках{337}. Аналогичный эффект был выявлен в поведении любителей затяжных прыжков с парашютом: несмотря на значительное улучшение качества и безопасности оборудования, смертность среди них остается на прежнем уровне из-за все более рискованного поведения.

Как правило, экономисты консервативного толка указывают на эффект Пельцмана в качестве аргумента против увеличения государственного вмешательства в экономику. Однако, я думаю, у нас есть все основания полагать, что принцип компенсации более высокой степени безопасности более рискованным поведением применим и к тому, что происходит на экономической арене. Люди, которые знают, что они защищены «страховочной сеткой», с большей готовностью пойдут на риск при принятии экономических решений. Если у вас есть хорошая идея для начала бизнеса, вы с большей вероятностью уйдете со стабильной работы и окунетесь в мир предпринимательства, если будете знать, что в случае чего вы можете рассчитывать на гарантированный доход. Также вам будет проще отказаться от пускай и спокойного, но не дающего вам возможность развиваться места в пользу более интересной, но и менее стабильной позиции в небольшом стартапе. Гарантированный доход станет своего рода «экономической подушкой» для предпринимательской деятельности всех мастей — начиная с интернет-магазина, небольшого семейного магазинчика или ресторана и заканчивая небольшой фермой или ранчо, которому может угрожать засуха. Во многих случаях гарантированного дохода будет достаточно для того, чтобы небольшой бизнес, у которого в противном случае не было бы никаких шансов на выживание, мог благополучно пережить трудные времена. Таким образом, вместо того чтобы превратить нас в нацию бездельников, грамотно выстроенная система выплаты гарантированного дохода может сделать экономику более динамичной и предпринимательской.

Трудности, недостатки и противоречия

У идеи гарантированного дохода есть свои недостатки. Самая большая проблема в краткосрочной перспективе — отсутствие у людей стимула работать. Даже несмотря на то, что с течением времени все больше и больше видов работ будут выполнять машины, всем понятно, что в обозримом будущем экономика будет по-прежнему сильно зависеть от человеческого труда.

В настоящее время у нас нет примеров реализации такого рода политики на уровне целой страны. Жителям Аляски с 1976 г. ежегодно выплачиваются небольшие дивиденды из доходов от продажи нефти; в последние годы размер выплаты, как правило, составлял $1000−2000 на человека. Доход полагается и взрослым, и детям. Иными словами, он может быть весьма значительным в масштабах семьи. В октябре 2013 г. сторонники идеи гарантированного дохода в Швейцарии собрали достаточное количество подписей для проведения общенационального референдума, в ходе которого жители страны должны решить вопрос о выплате более чем щедрого безусловного месячного денежного содержания в размере 2500 швейцарских франков (около $2800). Впрочем, дата проведения референдума до сих пор не объявлена. Небольшие эксперименты в США и Канаде показали, что количество времени, которое готовы тратить на работу получатели выплат, сокращается приблизительно на 5 %; но это были временные программы, которые в меньшей степени влияют на поведение, чем постоянные{338}.

Одним из самых больших политических и психологических препятствий на пути реализации идеи гарантированного дохода является неготовность смириться с тем, что определенная часть получателей неизбежно ограничится этой суммой и перестанет работать. Некоторые предпочтут играть в компьютерные игры целыми днями или даже, что намного хуже, тратить эти деньги на алкоголь и наркотики. Кто-то решит объединить доходы с другими получателями и жить вместе, образуя своего рода «коммуны бездельников». Но, если доход будет оставаться относительно небольшим, а система стимулирования — выстроена правильно, доля таких людей будет очень небольшой. Впрочем, в абсолютных цифрах она может быть весьма значительной и достаточно заметной. Все это, разумеется, очень трудно увязать с общим нарративом протестантской трудовой этики. Противникам идеи гарантированного дохода не составит труда отыскать не самые приятные примеры, которые будут подрывать доверие общества к этой политике.

В общем и целом, я думаю, тот факт, что некоторые люди решат работать меньше — или вовсе не работать, — не должен рассматриваться как что-то заведомо негативное. Важно помнить, что отказ от работы будет результатом свободного выбора. Другими словами, на это пойдут только самые безынициативные и ленивые[78]. В мире, где все вынуждены участвовать в жесткой борьбе за тающие рабочие места, вряд ли кто-то возьмется утверждать, что они всегда достаются самым достойным. Если определенное количество людей станет работать меньше или вовсе перестанет работать, зарплаты тех, кто по-прежнему будет готов трудиться, могут немного вырасти. Все-таки одной из главных проблем, которые мы пытаемся решить, как раз является стагнация доходов на протяжении многих десятилетий. Я не вижу ничего особенно зловещего в том, чтобы предложить не самым эффективным работникам минимальный доход и тем самым подтолкнуть их к завершению карьеры, если результатом этого станет расширение возможностей и увеличение доходов тех, кто действительно хочет много работать и добиваться лучшего.

Даже если в основе нашей системы ценностей лежит примат производства, мы не должны забывать, что потребление также выполняет важную экономическую функцию. Тот, кто ограничится гарантированным доходом и перестанет работать, станет платежеспособным потребителем для трудолюбивого предпринимателя, который решить начать свой бизнес где-нибудь неподалеку от дома бездельника. При этом этот бизнесмен, разумеется, тоже будет получать точно такой же базовый доход.

В заключение добавлю, что большинство ошибок, которые будут допущены при реализации схемы выплаты гарантированного дохода, со временем устранятся сами собой. Если доход изначально окажется слишком щедрым, а значит, станет мощным стимулом для отказа от трудовой деятельности, возможны два варианта развития событий: либо уровень развития технологий автоматизации будет достаточным для восполнения недостающих рабочих рук (в этом случае никаких проблем не будет), либо экономика начнет страдать от нехватки рабочих рук, а также произойдет резкий скачок инфляции. Общий рост уровня цен обесценит базовый доход и заставит людей вернуться к трудовой деятельности. Если политики не наделают ошибок — таких, например, как встраивание в схему выплаты дохода механизма автоматической индексации в соответствии с прожиточным минимумом, инфляция вряд ли будет долгосрочной. Иными словами, экономика достаточно быстро вернется в состояние равновесия.

Если оставить в стороне политические проблемы и угрозы, связанные с общим снижением мотивации к труду, остается вопрос о возможном воздействии базового дохода на стоимость жилья в районах с высокими арендными ставками. Представьте, что будет, если каждый житель такого большого города, как Нью-Йорк, Сан-Франциско или Лондон, начнет получать дополнительно к своему доходу тысячу долларов в месяц. Нетрудно догадаться, что, когда жители кинутся арендовать жилье, предложение которого ограничено, весьма значительная доля этой надбавки — если не вся — в конечном итоге окажется в карманах домовладельцев. Простого решения этой проблемы не существует. Ограничение арендных ставок может стать выходом из этой ситуации, но эта мера сопряжена со множеством хорошо известных недостатков. Многие экономисты призывают к ослаблению ограничений в области зонирования, чтобы повысить плотность застройки, но это наверняка вызовет протесты у нынешних жильцов.

Впрочем, у этой проблемы есть и обратная сторона. Гарантированный доход, в отличие от рабочего места, не будет привязан к конкретному месту. Другими словами, некоторые люди вполне могут взять свой доход и переехать в более дешевые районы с целью снижения расходов. Это может обеспечить приток новых жителей в города, переживающие не лучшие времена (такие как Детройт). Другие и вовсе уедут из городов. Программа выплаты базового дохода может вдохнуть новую жизнь во многие маленькие городки и сельские районы, население которых сейчас сокращается из-за отсутствия работы. Более того, мне кажется, положительное влияние на экономику сельских районов может стать одним из факторов, который сделает политику выплаты гарантированного дохода привлекательной для консерваторов США.

Реализация идеи гарантированного дохода, безусловно, потребует внесения изменений в иммиграционную политику. Скорее всего, иммиграцию, а также возможности для получения гражданства и права на безусловный доход придется ограничить. Либо новоиспеченным гражданам придется ждать наступления такого права в течение достаточно большого периода времени. Все это, конечно, добавляет сложности и неопределенности политической проблеме, которая и без того является предметом жарких споров.

Средства для выплаты базового дохода

Если бы власти США решили обеспечить каждого взрослого в возрасте 21−65 лет, а также тех, кто старше 65 и не получает социальные пособия или пенсии, безусловным годовым доходом в размере $10 000, общая сумма таких выплат составила бы около $2 трлн{339}. Ее можно немного уменьшить, ограничив круг лиц, имеющих право на базовый доход, гражданами США, а также исключив тех, чьи трудовые доходы превышают определенную величину. (Как я уже отмечал ранее, во избежание реализации сценария попадания в «ловушку бедности» чрезвычайно важно сделать так, чтобы верхняя граница для вхождения в число получателей гарантированного дохода была относительно высокой.) Наконец, итоговую сумму следует уменьшить на величину расходов на различные федеральные и региональные программы по борьбе с бедностью, включая продовольственные талоны, социальное обеспечение, компенсацию арендной платы и налоговые кредиты на трудовой доход (EITC). (См. подробнее о EITC ниже.) Все эти статьи расходов в совокупности дают $1 трлн в год.

Другими словами, для выплаты годового базового дохода в размере $10 000 потребуется увеличить доходы приблизительно на $1 трлн; впрочем, эта сумма может быть значительно меньше, если вместо базового мы выберем гарантированный минимальный доход того или иного типа. Эту цифру можно еще уменьшить за счет увеличения налоговых поступлений в результате реализации самого плана. Базовый доход сам по себе будет облагаться налогом, а значит, многие домохозяйства перестанут относиться к тем печально знаменитым 47 %, о которых говорил Митт Ромни (доля населения, которая в настоящее время не платит федеральный подоходный налог). Большинство домохозяйств с низким уровнем дохода будут тратить практически весь свой базовый доход; это будет напрямую способствовать увеличению объема налогооблагаемой экономической деятельности. Учитывая, что в результате развития технологий рост неравенства продолжится, подрывая базу массового спроса, введение гарантированного дохода вполне может привести к значительному ускорению темпов экономического роста в долгосрочной перспективе, а это, разумеется, будет означать, что объем налоговых поступлений также заметно увеличится. А поскольку базовый доход будет поддерживать покупательскую способность потребителей на постоянном уровне, он будет работать в качестве мощного фактора стабилизации экономики, избавляя ее от некоторых издержек, связанных с глубокими рецессиями. Все эти эффекты, разумеется, трудно поддаются точной количественной оценке, но, я думаю, мы можем с достаточной высокой степенью уверенности говорить о том, что базовый доход будет себя окупать (по крайней мере частично). Более того, экономические выгоды от его введения со временем, по мере развития технологий и повышения капиталоемкости экономики, будут только увеличиваться.

Не стоит и говорить, что в сегодняшней политической ситуации, когда практически никто из американских политиков не осмеливается даже просто произнести слово «налоги», если только ему не предшествует слово «сократить», для получения достаточной суммы поступлений потребуются титанические усилия. Наиболее реалистичный подход состоит в том, чтобы задействовать несколько различных налогов. Один из очевидных кандидатов на эту роль — налог на выбросы углекислого газа, который может дать до $100 млрд в год и при этом способствовать сокращению выбросов парниковых газов. Уже звучали предложения о введении не влияющего на доходы государства налога на выбросы углекислого газа с целью перераспределения средств в пользу домохозяйств посредством механизма налоговых возвратов. Эта мера могла бы стать отправной точкой для создания системы выплаты базового дохода. Еще один возможный источник — налог на добавленную стоимость. США — единственная развитая страна, в которой отсутствует этот налог, по сути дела, представляющий собой налог на потребление и взимаемый на каждом этапе производственного процесса. Налог на добавленную стоимость перекладывается на потребителей в составе конечной цены продуктов и услуг; его традиционно считают одним из самых эффективных способов обеспечения налоговых поступлений. Существует множество других возможностей, включая повышение налогов на корпорации (или исключение схем минимизации уплачиваемых налогов), федеральный налог на землю, повышение налогов на доход от прироста капитала и налога на финансовые операции.

Учитывая, что повышение подоходных налогов также кажется неизбежным, наиболее оптимальный путь в этом случае — сделать систему более прогрессивной. Одним из последствий выросшего неравенства становится сосредоточение все большей доли налогооблагаемых доходов в руках немногочисленной верхушки. Наша схема налогообложения должна быть пересмотрена с целью отражения этого перераспределения доходов. Будет куда лучше, если вместо простого повышения налогов для всех слоев населения мы введем несколько новых налоговых категорий с целью получения больших поступлений от налогоплательщиков с очень высоким уровнем дохода (миллион долларов в год и выше).

Каждый — капиталист

Несмотря на то что, по моему мнению, гарантированный доход в той или иной его форме, наверное, является самым лучшим решением проблемы, создаваемой наступлением технологий автоматизации, разумеется, существуют и другие жизнеспособные идеи. Одной из наиболее часто звучащих является идея о переносе акцента с дохода на богатство. Почему бы не сделать так, чтобы в мире будущего, где почти весь доход сосредоточится в руках капитала, а человеческий труд ничего не будет стоить, каждый владел таким объемом капитала, которого достаточно, чтобы не жить в нужде?

Большинство этих предложений предусматривает что-нибудь вроде увеличения доли акций, находящихся в руках сотрудников, или даже простую передачу каждому значительной доли во взаимном инвестиционном фонде. В статье для The Atlantic экономист Ноа Смит предлагает, чтобы государство наделило каждого капиталом, приобретя «диверсифицированный портфель активов» для каждого гражданина старше 18 лет. Чтобы не дать гражданам сразу распродать активы и спустить все деньги на ветер, придется принять «достаточно мягкие меры патерналистского характера, включая, например, временное ограничение на продажу»{340}.

Проблема в том, что «мягких мер патерналистского характера» может быть недостаточно. Представьте себе будущее, в котором ваше благосостояние полностью определяется тем, чем вы владеете, а ваш труд ничего не стоит или оценивается совсем невысоко. В этом мире уже не будет места для историй о том, как кто-то все потерял, а потом снова разбогател благодаря самоотверженному труду. Если вы примете неправильное инвестиционное решение или вас ограбит жулик вроде Берни Мейдоффа, исправить эту ошибку вы уже не сможете. Если людям дать полный контроль над их капиталом, это неизбежно произойдет с некоторыми наименее удачливыми гражданами. Как быть с отдельными людьми и семьями, попавшими в подобную ситуацию? Будут ли они отнесены к категории тех, «кто слишком велик, чтобы обанкротиться»? Если да, то сразу возникает риск оппортунистического поведения: люди перестанут замечать угрозу, которую несут в себе чрезмерно рискованные решения. Если нет, то мы получим людей, которые окажутся в по-настоящему тяжелой ситуации без какой-либо надежды на улучшение.