Помоги проекту - поделись книгой:
Американским корпорациям становится все более очевидно, что на внутреннем рынке все самое важное происходит на самом верху. Практически во всех секторах экономики, работающих непосредственно на американских потребителей, — от производства домашней электроники до ресторанов, отелей и розничной торговли — продажи в среднем сегменте либо пребывают в состоянии стагнации, либо падают, тогда как компании, ориентирующиеся на верхний сегмент потребителей, продолжают процветать. Руководство некоторых компаний начинает осознавать всю степень угрозы товарам и услугам массового спроса. В августе 2013 г. Джон Скиппер, президент компании ESPN, владеющей сетью кабельных и спутниковых спортивных каналов и входящей в число самых дорогостоящих брендов в мировых медиа, заявил, что стагнация доходов представляет наибольшую угрозу для будущего этой компании. За последние пятнадцать лет плата за кабельное телевидение в США выросла приблизительно на 300 % — и это в условиях полного отсутствия роста доходов. По словам Скиппера, несмотря на то что «ESPN — это массовый продукт», в скором времени эта услуга будет не по карману значительной части аудитории{267}.
Являясь крупнейшей розничной сетью Америки, Walmart стала настоящей точкой притяжения для потребителей из среднего и рабочего класса, которые стекаются в ее магазины в поисках низких цен. В феврале 2014 г. компания представила ежегодный прогноз объема продаж, который разочаровал инвесторов и вызвал резкое падение акций. Продажи в магазинах, открытых не менее чем за год до отчетной даты, продолжили падение четвертый квартал подряд. Компания предупредила, что сокращение финансирования американской программы предоставления продовольственных талонов (официальное название — Программа содействия в обеспечении дополнительного питания, Supplemental Nutrition Assistance Program), а также повышение налогов на заработную плату серьезно ударят по покупателям с низкими доходами. Приблизительно каждый пятый клиент Walmart пользуется продовольственными талонами, и, согласно имеющимся данным, финансовое положение многих из этих людей настолько плачевное, что их располагаемый доход практически равен нулю.
После Великой рецессии сотрудники магазинов Walmart стали регулярно отмечать необычайный всплеск покупательской активности сразу после полуночи первого числа каждого месяца, т. е. сразу после зачисления средств, переводимых правительством на специальные карты через систему электронного перевода пособий (Electronic Benefits Transfer, EBT). К концу месяца клиенты Walmart с самыми низкими доходами буквально остаются без еды и предметов первой необходимости; так что они доверху загружают свои тележки и выстраиваются в очередь у касс в ожидании кредита, который предоставляется в рамках программы продовольственных карточек сразу после наступления полуночи{268}. Другой угрозой для Walmart стала выросшая конкуренция со стороны долларовых магазинов[53]; зачастую клиенты сети отдают предпочтение таким магазинам не из-за низких цен, а меньших объемов покупок, что помогает им растянуть оставшиеся у них немногочисленные средства и хоть как-то пережить последние дни месяца.
И действительно, повсюду в частном секторе процесс восстановления характеризовался резким ростом доходов корпораций на фоне достаточно умеренной выручки. Корпорации добились головокружительных показателей прибыльности, но достичь этого они смогли в первую очередь за счет сокращения расходов на персонал, а вовсе не за счет продажи большего объема товаров и услуг. В этом нет ничего удивительного: взгляните еще раз на рис. 2.3 и 2.4 в главе 2. Доля прибыли корпораций в ВВП достигла небывало высоких значений, даже несмотря на рекордное падение доли труда в национальном доходе. По моему мнению, это означает, что огромное число потребителей в США с трудом находят деньги для покупки товаров и услуг, предлагаемых им компаниями. Чтобы картина стала еще яснее, посмотрите на рис. 8.1, демонстрирующий быстрое восстановление доходов американских корпораций в целом на фоне падения объема розничных продаж[54]. Не будем также забывать, что, как мы видели раньше, постепенное восстановление расходов полностью пришлось на потребителей, относящихся к 5 % людей, которые стоят на вершине пирамиды распределения доходов.
Мудрость экономистов
Вопреки данным, указывающим на то, что огромный процент американских потребителей просто-напросто не располагает достаточным доходом для создания адекватного спроса на производимые экономикой товары и услуги, далеко не все экономисты согласны с тезисом о неравенстве доходов как факторе замедления экономического роста. Даже среди ведущих прогрессивных экономистов США — которые в основном согласятся с тем, что отсутствие спроса представляет серьезную проблему для экономики — нет консенсуса относительно того, что неравенство имеет к этому самое непосредственное отношение.
Наверное, самым активным поборником идеи о том, что неравенство подрывает экономический рост, является экономист, лауреат Нобелевской премии Джозеф Штиглиц, который в январе 2013 г. выступил на страницах
В среде более консервативно настроенных экономистов идея неравенства как важного фактора замедления роста не находит совсем никакого отклика. Более того, многие экономисты правого толка даже отказываются признавать справедливость аргумента о том, что главной проблемой экономики было и остается отсутствие спроса. Вместо этого на всем протяжении периода восстановления они указывали на неопределенность, связанную с такими проблемами, как уровень государственного долга, возможное повышение налогов, активизация деятельности в области регулирования и реализация Закона о доступном медицинском обслуживании. По их словам, для повышения уровня уверенности инвесторов и бизнесменов, а значит, и роста инвестиций, занятости и экономики в целом достаточно сократить государственные расходы и налоги, а также ослабить режим регулирования. Эта идея — которая лично мне кажется абсолютно оторванной от реальности — неоднократно подвергалась разгромной критике со стороны Кругмана, называющего ее верой в «фею Уверенности»{273}.
В этом споре я сам исхожу из того, что профессиональные экономисты — у каждого из которых есть доступ к одним и тем же объективным данным — совершенно не способны прийти к соглашению по вопросу, который я бы назвал наиглавнейшим вопросом экономики: ведет ли падение спроса к замедлению экономического роста, а если ведет, то влияет ли неравенство доходов на степень серьезности этой проблемы? Подозреваю, что по отсутствию консенсуса в данном вопросе уже можно судить о том, чего можно ожидать от профессиональных экономистов в случае, если описанная на страницах этой книги технологическая революция действительно произойдет. Допуская возможность различного толкования одних и тех же данных двумя разными «учеными», приходится признать, что расхождения во мнениях в экономической науке нередко четко отражают сложившиеся у их авторов политические предпочтения. Идеологическая позиция, занимаемая конкретным экономистом, зачастую определяет его суждения в большей степени, чем какая бы то ни было информация, содержащаяся в изучаемых им данных. Другими словами, если вы надеетесь получить от экономистов более-менее четкий вывод относительно влияния процесса развития технологий на экономику, ждать вам придется очень долго.
Помимо идеологической ангажированности, в экономической науке существует еще одна проблема — засилье количественных методов. После Второй мировой войны лицо экономической науки стало определяться ее математическим аппаратом, применяемым к данным. Несмотря на множество очевидных преимуществ такого подхода, важно помнить, что получить экономические данные из будущего невозможно. Анализ с помощью количественных методов основывается на собранной в прошлом информации; причем в некоторых случаях это могут быть данные, полученные многие годы или даже десятилетия назад. Экономисты используют всю эту информацию для построения сложных математических моделей, однако большинство этих данных уходят корнями в экономику XX столетия. Ограниченность имеющихся у экономистов моделей стала очевидной, когда практически никто из представителей данной профессии не сумел предсказать мировой финансовый кризис 2008 г. В 2009 г. Пол Кругман опубликовал статью под названием «Почему экономисты так сильно ошиблись?» (How Did Economists Get It So Wrong?), в которой написал, что «неумение прогнозировать — далеко не самая серьезная проблема этой области знания. Важнее то, что представители профессии не способны осознать саму возможность наступления в рыночной экономике кризиса, ведущего к катастрофическим последствиям»{274}.
Я думаю, на фоне того, как экспоненциальный рост информационных технологий полностью меняет лицо современной экономики, будет совсем нелишним задуматься о надежности математических моделей экономистов. Проблема усугубляется еще тем, что в основе многих из этих моделей лежат упрощенные — а в некоторых случаях и вовсе абсурдные — допущения о формах поведения и взаимодействия потребителей, работников и компаний. Наверное, лучше всех эту мысль выразил Джон Мейнард Кейнс, когда почти 80 лет назад написал в «Общей теории занятости, процента и денег»[56] (The General Theory of Employment, Interest and Money) — книге, благодаря которой, экономика приобрела черты современной области знания: «Слишком большая доля современной „математической экономии“ представляет собой, по существу, простую мешанину, столь же неточную, как и те первоначальные допущения, на которых она основывается, причем авторы получают возможность забывать о сложных отношениях и взаимосвязях действительного мира, замыкаясь в лабиринте претенциозных и бесполезных символов»{275}.
Сложности, эффект обратной связи, потребительское поведение, а где же резкий рост производительности?
Экономика — чрезвычайно сложная система, представляющая собой ужасно запутанный клубок взаимозависимостей и обратных связей. Изменение всего одной переменной чревато множественным эффектом, последовательно проявляющимся на всех уровнях системы; причем некоторые из переменных могут снижать результат первоначального сдвига, а то и вовсе вступать с ним в противоречие.
Несомненно, эта предрасположенность экономики к самоограничению, обеспечиваемому за счет эффекта обратной связи, отчасти объясняет, почему роль технологий в усугублении неравенства остается предметом споров. Скептики среди экономистов, не находящие следов значительного влияния технологий и автоматизации на ситуацию в экономике, часто указывают на тот факт, что данные о производительности, в особенности в краткосрочной перспективе, не дают четкого ответа на вопрос о последствиях внедрения роботов. Например, в последнем квартале 2013 г. производительность в США упала всего лишь на 1,8 % в годовом исчислении, что намного меньше куда более масштабной цифры 3,5 % за третий квартал{276}. Напомню — производительность вычисляется путем деления выпуска на количество отработанных часов. Таким образом, если бы машины и ПО действительно стремительно заменяли собой человеческий труд, количество отработанных часов резко снизилось бы, а производительность, в свою очередь, пошла бы вверх.
У этого допущения есть один недостаток — в реальной экономике все совсем не так просто. Производительность отражает не то, сколько компания могла бы произвести за один час, а то, сколько она действительно производит. Другими словами, производительность напрямую зависит от спроса: ведь в числителе в формуле для вычисления производительности стоит не что иное, как выпуск готовой продукции. Это особенно важно, если вспомнить, что большую часть экономики развитых стран сегодня составляет сфера услуг. Если экономика, в которой преобладает промышленное производство, при ослаблении спроса вполне может сохранить большой объем производства товаров (компании просто будут заполнять ими собственные склады и склады дилеров), в сфере услуг это невозможно. Она мгновенно реагирует на изменения спроса, и любая компания, столкнувшаяся с ослаблением спроса на оказываемые ею услуги, скорее всего, не сможет обеспечить рост производительности, если только оперативно не сократит штат или не уменьшит количество рабочих часов до значения, достаточного для поддержания показателей на приемлемом уровне.
Представьте, что вы владеете небольшой компанией, предоставляющей аналитические услуги большим корпорациям. У вас десять сотрудников, работающих полный день. Внезапно появляется новое мощное приложение, благодаря которому с работой для 10 человек теперь справляются 8. Итак, вы покупаете эту новую программу и избавляетесь от двух рабочих мест. Революция роботов приближается! Производительность вот-вот взлетит до небес. Но давайте не будем спешить и представим, что ваш самый важный клиент прогнозирует снижение спроса на его продукцию или услуги. Договор, который вы должны были подписать на этой неделе, приходится заморозить. Ваше ближайшее будущее выглядит печально. Вы только что уволили двух сотрудников, поэтому не хотите деморализовать свой штат немедленным сокращением еще нескольких рабочих мест. Восемь оставшихся работников тотчас станут проводить значительную часть своего рабочего времени за просмотром видеороликов на YouTube — и все это за ваш счет. А производительность-то падает! Более того, так было во время большинства спадов в экономике США. Как правило, рецессия сопровождалась падением производительности, поскольку выпуск сокращался намного больше, чем количество отработанных часов.
Однако во время Великой рецессии 2007–2009 гг. произошло обратное: производительность увеличилась. Выпуск упал весьма значительно, однако количество отработанных часов упало еще больше в результате проводимой компаниями агрессивной политики по сокращению штатов, что привело к увеличению нагрузки на оставшихся работников. Те, кто сохранил свои рабочие места (и кто, безусловно, боялся новых сокращений в будущем), вероятно, начали работать более усердно, сократив время, которое они раньше тратили на занятия, не связанные напрямую с их служебными обязанностями; результат — рост производительности.
Разумеется, в условиях реальной экономики описанный выше сценарий реализуется в бесчисленном количество организаций всех размеров. Одна фирма может освоить новую технологию, которая увеличивает производительность. Другая — идет на сокращение выпуска в ответ на ослабление спроса. Все вместе это приводит к достаточно посредственному показателю общей производительности. Суть в том, что экономические величины, оцениваемые в краткосрочный период, такие, например, как продуктивность, носят переменный, а иногда даже и хаотический характер. Однако в долгосрочной перспективе тенденция просматривается намного четче. И действительно, мы видели подтверждение этого в главе 2; вспомним, что с начала 1970-х гг. показатели производительности намного опережают показатели оплаты труда.
Влияние слабого потребительского спроса на производительность иллюстрирует лишь один вид обратной связи, существующий в экономике. Есть немало других связей, которые могут работать в обоих направлениях. Например, неуверенный потребительский спрос также может привести к замедлению темпов развития и внедрения новых технологий. Когда компании принимают решения об инвестировании, они учитывают как текущее состояние экономики, так и прогнозы относительно ее будущего. Негативный прогноз или тенденция к падению прибыли означает, что инвестиции в научно-исследовательские разработки, а равно и капитальные вложения, скорее всего, также упадут. Результат — замедление темпов развития технологий в следующие несколько лет.
Еще один пример — связь между внедрением трудосберегающих технологий и оплатой труда неквалифицированных работников. Если в результате развития технологий (или какого-либо иного фактора) оплата труда перестает расти или даже снижается с точки зрения менеджмента, труд обычных работников — по крайней мере на некоторое время — станет более привлекательным, чем использование машин. Вспомним, что случилось в отрасли быстрого питания. В главе 1 я предположил, что внедрение передовых разработок в области робототехники в скором времени изменит до неузнаваемости этот сектор. И тут самое время задать главный вопрос: почему компании в этой отрасли до сих пор не автоматизировали многое из того, что давно уже могут делать роботы? Ведь приготовление гамбургеров и так далеко не самая сложная задача для современных технологий высокоточного производства. Ответ — пускай и не совсем полный — сводится к тому, что технологии уже очень сильно изменили отрасль. Даже если пока машины и не используются в ресторанах быстрого питания, заменяя собой сотрудников, в больших масштабах, благодаря технологиям эти профессии уже стали доступны людям без всякой квалификации, что делает работников отрасли легко заменяемыми. Сотрудники сетей быстрого питания являются частью механизированного процесса, работающего по принципу конвейера. Им достаточно минимального обучения[57]. Поэтому отрасль может позволить себе высокую текучку кадров, а также использование труда людей с минимальным набором навыков. В результате такие рабочие места прочно закрепились в категории низкооплачиваемых. При этом с учетом инфляции минимальная заработная плата в США упала более чем на 12 % с 1960-х гг.{277}
В своей книге «Нация фастфуда»[58] (Fast Food Nation), увидевшей свет в 2001 г., Эрик Шлоссер рассказывает об экспериментах с внедрением современных трудосберегающих технологий, проводившихся в 1990-е гг. компанией McDonald's. В участвовавших в эксперименте ресторанах в Колорадо-Спрингс «роботизированные автоматы по розливу напитков самостоятельно брали бумажные стаканчики, добавляли в них лед, а затем наполняли напитком», процесс приготовления картофеля фри был полностью автоматизирован, а «работой всей кухней, по сути дела, управляло сложное ПО»{278}. Тот факт, что все эти инновации так и не нашли применения в ресторанах сети McDonald's по всему миру, может вполне объясняться очень низким уровнем заработной платы, который сохранялся все это время. Впрочем, вряд ли так будет продолжаться вечно. Наступит момент, когда технологии достигнут в своем развитии точки, в которой низкие зарплаты уже не смогут конкурировать с преимуществами дальнейшей автоматизации. Помимо простого сокращения затрат на рабочую силу внедрение большего количества машин сопряжено с рядом других важных преимуществ, включая повышение качества, обеспечение его стабильности и более высокие стандарты санитарных норм, которые, по мнению потребителей, связаны с автоматизированным приготовлением пищи. Кроме того, возможна синергия между роботизированным производством и другими нарождающимися технологиями. Например, сегодня нетрудно себе представить мобильное приложение, с помощью которого клиенты могут самостоятельно придумать оригинальное блюдо, заплатить за него заранее и затем забрать в назначенное время; в 1990-е гг. о таком можно было только мечтать. Если подводить итог, отметим, что в таких отраслях, как фастфуд, внедрение трудосберегающих технологий не будет носить систематический, предсказуемый характер. За длительными периодами относительной стабильности будут следовать резкие скачки, когда в отрасли будет происходить пересмотр преимуществ, которые дает использование труда людей и внедрение машин.
Еще один фактор, достойный внимания, связан с поведением потребителей в ситуации, когда им грозит безработица или снижение дохода. Изменение дохода, которое воспринимается потребителями как долгосрочное или постоянное, оказывает намного большее влияние на структуру их расходов, чем краткосрочные колебания. Экономисты придумали отличное название для этой гипотезы — «гипотеза о постоянном доходе»; первым ее формализовал лауреат Нобелевской премии Милтон Фридман. Впрочем, ее содержание — во многом обычный здравый смысл. Если вы выиграете тысячу долларов в лотерею, вы можете потратить часть этих денег, а остальную сумму отложить на потом, но это событие вряд ли существенно повлияет на структуру ваших расходов. Ведь это увеличение дохода будет разовым. В то же время, если вы получите прибавку к месячной зарплате в размере тысячи долларов, вы вполне можете купить в кредит новый автомобиль, чаще посещать рестораны или даже снять более дорогое жилье.
Безработица традиционно считается краткосрочным явлением. Если вы потеряете работу, но при этом будете уверены, что сможете быстро найти новую с приблизительно такой же зарплатой, вы просто начнете тратить свои сбережения или активнее пользоваться кредитной картой, сохраняя прежний уровень потребления. В послевоенный период компании нередко увольняли рабочих на период от нескольких недель до нескольких месяцев, а потом нанимали их обратно, когда ситуация начинала исправляться. Очевидно, что сейчас все совсем по-другому. С наступлением финансового кризиса 2008 г. длительная безработица достигла невиданных показателей и продолжает оставаться очень высокой по историческим меркам. Даже те опытные специалисты, которым все-таки удается найти новую работу, часто вынуждены мириться с более низкой оплатой труда. Эти тенденции не обошли стороной потребителей. Соответственно, есть все основания предполагать, что отношение к безработице постепенно меняется. По мере того как все больше людей начинают воспринимать безработицу как что-то долгосрочное — а в некоторых случаях и вовсе постоянное, — потеря работы начинает оказывать сильное влияние на структуру потребления. Другими словами, далеко не всегда можно судить о будущем по историческим данным: приходя к осознанию последствий развития технологий, потребители могут избрать намного более агрессивную стратегию сокращения расходов, чем во всех примерах из прошлого.
Запутанность реальной экономики во многих отношениях похожа на сложность климатической системы, которая также характеризуется практически бесчисленным количеством взаимосвязей и эффектов обратной связи, которые образуют практически непроницаемую сеть. Климатологи говорят нам, что рост температуры в результате увеличения количества углекислого газа в атмосфере не будет постепенным и последовательным. Напротив, средние температуры буду увеличиваться хаотически в рамках общей тенденции к повышению, периодически стабилизируясь, возможно, на годы или даже на десятилетия, когда климат будет относительно прохладным. Также следует ожидать увеличения количества ураганов и прочих экстремальных погодных условий. Нечто похожее может произойти и в экономике, когда доходы и богатство сконцентрируются в руках немногочисленной элиты и все больше потребителей окажутся в условиях недостатка покупательской способности. Такие показатели, как производительность и уровень безработицы, не будут повышаться поступательно, а вероятность финансовых кризисов может существенно возрасти. Исследователи климата также уделяют особое внимание максимальному проявлению тех или иных тенденций, относясь к ним с большим опасением. Например, одним из последствий увеличения температуры может стать таяние арктической тундры, в результате которого произойдет выброс в атмосферу огромного количества заключенного в ней углерода, что, в свою очередь, ускорит потепление. Если применить эту схему к экономике, становится понятно, что в определенный момент в будущем в результате появления новых технологий может произойти сдвиг в ожиданиях потребителей относительно вероятности и продолжительности безработицы, что заставит их радикально сократить расходы. Нетрудно догадаться, что, если это произойдет, в экономике возобладает тенденция к снижению, которая затронет даже тех работников, рабочим местам которых не будет грозить исчезновение вследствие очередного технологического прорыва.
Можно ли сохранить экономический рост в условиях резкого увеличения неравенства?
Как мы уже видели, даже несмотря на более высокую степень концентрации доходов, приведшую к тому, что всего на 5 % богатейших домохозяйства сейчас приходится почти 40 % всего потребления, общий объем потребительских расходов в США до сих пор продолжал расти. В этой связи возникает важный вопрос: удастся ли сохранить эту тенденцию в ближайшие годы и десятилетия, несмотря на продолжающееся стремительное развитие информационных технологий?
Подавляющее большинство тех 5 % населения, которые получают высокие доходы, очень сильно зависит от своих рабочих мест. Среди этих домохозяйств отмечается чрезвычайно высокий уровень концентрации богатства, однако количество по-настоящему богатых домохозяйств — тех, которые могут существовать и сохранять привычный уровень расходов исключительно за счет накопленных средств и активов, — намного меньше. В первый год восстановления после Великой рецессии 95 % роста доходов выпало на долю всего 1 % населения{279}.
Большую часть 5 % населения с наибольшими доходами составляют высококлассные специалисты и работники умственного труда как минимум с одним высшим образованием. Однако, как мы видели в главе 4, многие из этих видов деятельности, требующих высокой квалификации, могут оказаться под угрозой в результате развития технологий. Некоторые из них могут полностью исчезнуть — всю работу за людей будет выполнять ПО. Другие могут столкнуться с проблемой деквалификации, в результате чего зарплаты пойдут вниз. Еще одна потенциальная угроза для этих работников — офшоринг, а также переход к методам менеджмента, основанным на анализе больших данных, что зачастую означает сокращение числа аналитиков и менеджеров среднего звена. Помимо прямого воздействия на домохозяйства, которые уже наверху пирамиды распределения доходов, те же самые тенденции затруднят молодым работникам продвижение по карьерной лестнице к должностям, которые обеспечат им сравнимый уровень доходов и расходов.
В итоге наиболее состоятельные 5 % населения — это своего рода микрокосм, которому суждено пережить все то же самое, что ждет рынок труда в целом: они тоже рискуют остаться ни с чем. С развитием технологий количество американских домохозяйств с достаточным доходом и степенью уверенности в будущем, обеспечивающей устойчивый уровень расходов, будет и далее сокращаться. Риск такого развития событий становится еще выше, если учесть, что многие из богатейших домохозяйств, скорее всего, более уязвимы финансово, чем кажется на фоне их доходов. Эти потребители, как правило, концентрируются в городских районах с высокой стоимостью проживания и, наверное, часто даже и не ощущают себя особенно богатыми. Многие из них обязаны принадлежностью к самым состоятельным людям брачным связям: они заключили брак с другим выпускником колледжа с высоким доходом. Однако расходы на жилье и образование зачастую превращаются в такое тяжелое бремя для этих семей, что потеря даже одним из супругов работы ставит под угрозу благосостояние всего домохозяйства. Иначе говоря, в домохозяйстве с двумя работающими супругами вероятность того, что внезапная безработица приведет к значительному сокращению расходов, фактически удваивается.
Если уж самые благополучные испытывают все большее давление со стороны технологий, вряд ли стоит надеяться, что положение остальных 95 % домохозяйств значительно улучшится. В сфере услуг продолжится наступление робототехники и технологий самообслуживания, а значит, зарплаты не вырастут, а у малоквалифицированных работников будет еще меньше возможностей. Широкое распространение транспортных средств с автоматическим управлением и строительных принтеров для трехмерной печати может привести к исчезновению миллионов рабочих мест. Многие из потерявших работу рискуют скатиться вниз по карьерной лестнице; некоторые и вовсе решат покинуть ряды экономически активного населения. Таким образом, существует риск, что со временем все больше домохозяйств будут жить на доходы, приближающиеся к прожиточному минимуму; так что очереди покупателей, выстраивающихся перед кассами в полночь в ожидании зачисления средств на их EBT-карты, чтобы обеспечить своих домочадцев минимальным набором продуктов, могут стать еще длиннее.
В отсутствие роста доходов у 95 % населения остается только один способ увеличения расходов — брать в долг. Как выяснили Синамон и Фаззари, на протяжении двух десятилетий перед финансовым кризисом 2008 г. экономический рост поддерживался именно благодаря заимствованиям американских потребителей. Однако после кризиса оказалось, что финансовое положение домохозяйств слишком шаткое, а требования к заемщикам существенно ужесточились, так что многие американцы не смогли получить финансирование для поддержания своих потребительских расходов на прежнем уровне. Впрочем, даже если этим домохозяйством снова станут доступны кредиты, это будет временное решение. Обслуживание выросшего долга невозможно без роста доходов. Если доходы не растут, возникает очевидная угроза невыплаты кредитов и — нового кризиса. В одной из сфер кредитования, которая по-прежнему доступна даже американцам с низкими доходами, — а именно студенческих займах — долговое бремя уже достигло небывалых масштабов, а связанные с ним платежи на многие десятилетия сведут к минимуму располагаемый доход выпускников колледжей (не говоря уже о тех, кто так и не сможет завершить учебу).
Хотя высказываемые мной соображения носят умозрительный характер, имеющиеся статистические данные подтверждают вывод о том, что неравенство может быть препятствием для экономического роста. В апреле 2011 г. экономисты Международного валютного фонда Эндрю Берг и Джонатан Остри опубликовали отчет, в котором, проанализировав ситуацию в ряде развитых и развивающихся стран, пришли к заключению, что неравенство является одним из ключевых факторов непрерывного экономического роста{280}. Берг и Остри отмечают, что устойчивый рост, продолжающийся в течение нескольких десятилетий, — достаточно редкое явление в экономике. Скорее, «периоды быстрого роста перемежаются обвалами и — иногда — периодами стагнации, образуя своего рода холмы, долины и равнины на графике роста». Отличительной особенностью успешной экономики является продолжительность интервалов роста. Экономисты выяснили, что более высокий уровень неравенства устойчиво коррелировал с более короткими периодами экономического роста. К примеру, 10 %-ное снижение неравенства сопровождалось интервалами роста, которые были на 50 % длиннее обычных. В заметке в своем блоге на сайте МВФ экономисты предупреждают, что чрезмерное неравенство доходов в США обязательно будет иметь серьезные последствия для будущего роста страны: «Некоторые отвергают неравенство и вместо этого сосредотачивают внимание на общем росте, фактически оспаривая идею о том, что прилив поднимает все лодки без разбора». Однако «когда яхты нескольких избранных превращаются в океанские лайнеры, тогда как остальные так и продолжают дрейфовать в утлых лодчонках — тут есть над чем призадуматься»{281}.
Долгосрочные факторы риска: стесненные в средствах потребители, дефляция, экономические кризисы и… может быть, даже технофеодализм
После публикации своей первой книги на тему автоматизации в 2009 г. я получил от нескольких читателей письма с указанием на то, что я упустил из виду один важный момент: широкое применение роботов действительно может привести к падению зарплат и безработице, но при этом все станет намного дешевле благодаря увеличению эффективности производства. Иными словами, если даже ваши доходы и упадут, вы по-прежнему сможете сохранять уровень потребления, поскольку цены на необходимые вам вещи станут ниже. На первый взгляд, они рассуждают правильно, но у меня есть ряд серьезных возражений.
Самая очевидная проблема — то, что многие могут остаться совсем без работы и фактически без дохода. Низкие цены вряд ли станут выходом в этой ситуации. Кроме того, некоторые важнейшие компоненты бюджета среднего домохозяйства обладают относительно сильным иммунитетом к воздействию технологий, по крайней мере в краткосрочной и среднесрочной перспективе. Например, цены на землю, жилье и страхование привязаны к общему уровню стоимости активов, который, в свою очередь, зависит от общего уровня жизни. Именно по этой причине в таких развивающихся странах, как Таиланд, действует запрет на покупку земли иностранцами; если его отменить, цены сразу взлетят настолько, что жилье станет не по карману жителям страны. Как мы видели в главе 6, в ближайшем будущем роботы не смогут серьезно повлиять на расходы на здравоохранение. Наиболее заметное снижение расходов в результате автоматизации должно произойти в промышленном производстве и при предоставлении некоторых, не являющихся жизненно важными услуг, в особенности в области информации и развлечений. Однако на все это приходится относительно небольшая часть бюджета большинства домохозяйств. Самые затратные статьи — жилье, питание, энергия, здравоохранение, транспорт и страхование — вряд ли испытают на себе влияние тенденции к снижению расходов в краткосрочной перспективе. Существует реальная опасность, что домохозяйства окажутся между двух огней: стагнирующих или падающих доходов и неуклонного роста расходов на основные статьи бюджета.
Даже если благодаря технологиям действительно удастся обеспечить снижение цен по всем видам товаров и услуг, сохраняет актуальность одна очень важная проблема. Традиционно путь к процветанию пролегает через рост зарплат, опережающий рост цен. Если бы кто-нибудь из живших в 1900 г. перенесся в наше время и оказался в современном супермаркете, его бы, разумеется, шокировал уровень цен. Тем не менее сейчас мы тратим существенно меньшую долю своего дохода на продукты питания, чем в 1900 г. В реальном исчислении еда подешевела, несмотря на значительное увеличение номинальных цен. Это случилось благодаря тому, что доходы выросли еще больше.
Теперь представьте обратную ситуацию: доходы падают, но цены падают еще быстрее. Теоретически это бы означало, что ваша покупательская способность растет: теперь вы сможете покупать еще больше вещей. В реальности, однако, дефляция далеко не лучший сценарий развития экономики. Первая проблема — дефляционный цикл достаточно трудно прервать. Если вы знаете, что цены в будущем будут ниже, зачем покупать что-то сейчас? Потребители воздерживаются от покупок, ожидая дальнейшего снижения цен, а это, в свою очередь, приводит к еще большему снижению, а также к сокращению объемов производства товаров и услуг. Еще проблема заключается в том, что на практике работодателям достаточно трудно обеспечить фактическое снижение зарплат. Им куда проще сократить работников. Поэтому дефляция обычно сопровождается ростом безработицы, который в конечном итоге приводит к тому, что многие потребители остаются без каких-либо доходов.
Третья серьезная проблема — дефляция затрудняет обслуживание долга. В условиях дефляции ваш доход может упасть (если допустить, что вам все-таки посчастливится иметь хоть какой-нибудь доход), так же как и стоимость вашего дома и акций на фондовых рынках. При этом платежи по вашему ипотечному кредиту, кредиту на машину и образовательному кредиту останутся прежними. Долговые обязательства являются фиксированными в номинальном выражении, т. е. с падением доходов заемщики оказываются стеснены в средствах, а их располагаемый доход становится еще меньше. Для правительства эта ситуация тоже не сулит ничего хорошего, поскольку резко упадут налоговые поступления. Если положение не изменится, все больше людей не смогут выплачивать кредиты, что чревато банковским кризисом. Так что на самом деле дефляция — это не то, чего следует желать. Как показывает история, идеальной является ситуация, в которой умеренная инфляция обеспечивает такой рост доходов, который бы опережал рост потребительских цен, делая нужные нам вещи все более доступными с течением времени.
Каждый из этих двух сценариев — давление на домохозяйства со стороны стагнирующих доходов и растущих расходов, а также выраженная дефляция — способен привести к тяжелой рецессии вследствие сокращения потребителями своих дискреционных расходов. Как я предполагал ранее, также существует риск того, что с приходом новых революционных технологий может коренным образом измениться структура потребительских расходов, поскольку все больше и больше людей начнут вполне резонно опасаться длительной безработицы или даже вынужденного преждевременного ухода на пенсию. В этом случае краткосрочные меры фискального характера, обычно принимаемые правительствами для борьбы с экономическим спадом, включая увеличение государственных расходов и единовременные льготы налогоплательщикам, могут оказаться не совсем эффективными. Цель этих мер — быстро накачать экономику деньгами, чтобы повысить спрос и создать стимулы для интенсификации экономической активности в надежде на запуск внутренних механизмов восстановления, которые обеспечат рост занятости. Но если благодаря новым технологиям автоматизации бизнес сумеет справиться с возросшим спросом без найма большого количества дополнительных работников, все это может не оказать должного влияния на уровень занятости. Та же самая проблема сведет на нет усилия центральных банков в области монетарной политики: конечно, никто не мешает напечатать больше денег, но в условиях, когда никто не нанимает новых работников, просто-напросто отсутствует механизм увеличения покупательской способности потребителей[59]. Одним словом, традиционные формы экономической политики бессильны перед страхом, который охватывает потребителей при мысли о стабильности их доходов в долгосрочной перспективе.
Также существует риск нового банковского и финансового кризиса, вызванного неспособностью домохозяйств выплачивать свои долги. Даже относительно небольшой процент невозвратных кредитов может существенно ухудшить состояние банковской системы. Финансовый кризис 2008 г. был спровоцирован начавшимся в 2007 г. массовым отказом от выплат по кредитам тех заемщиков, которым выдавались так называемые «субстандартные» кредиты. Несмотря на резкое увеличение числа субстандартных кредитов в период с 2000 по 2007 г., даже на пике этой тенденции на них приходилось всего лишь 13,5 % новых ипотечных кредитов, выданных в США{282}. Разумеется, влияние этих невыплат было многократно усилено тем фактом, что при выдаче кредитов банки пользовались сложными производными финансовыми инструментами. Этот фактор риска до сих пор не потерял свою актуальность. В 2014 г. коалицией органов регулирования в банковской сфере США и девяти других развитых стран был опубликован отчет, авторы которого предупреждают, что даже «через пять лет после кризиса крупные фирмы так и не продвинулись» в работе по противодействию рискам, связанным с производными инструментами, а также, что «прогресс в этой области носит неравномерный характер и в целом остается неудовлетворительным»{283}. Другими словами, опасность того, что даже локальное увеличение невыплат по кредитам спровоцирует очередной мировой кризис, остается весьма высокой.
В самом страшном сценарии, который может реализоваться в долгосрочной перспективе, мировая экономическая система в конечном итоге адаптируется к новой реальности. При этом в процессе, который можно охарактеризовать как извращенная версия процесса «созидательного разрушения», на смену отраслям массового производства, являющимся двигателем современной экономики, придут новые отрасли по производству дорогостоящих товаров и услуг, ориентированных исключительно на сверхбогатую элиту. Подавляющее большинство человечества фактически окажется лишенным гражданских и избирательных прав. Экономическая мобильность будет полностью отсутствовать. Плутократия отгородится от остального населения стенами эксклюзивных жилых комплексов или специальных городов для элиты под охраной автономных военных роботов и беспилотных летательных аппаратов. Другими словами, мы станем свидетелями возвращения к своего рода феодальной системе, подобной той, что господствовала в Средние века. Однако у новой системы будет одно очень важное отличие от Средневековья: в прошлом рабы были важнейшей частью системы, обеспечивая рабочей силой сельское хозяйство. В футуристическом мире автоматизированного феодализма крестьяне будут просто не нужны.
Это безрадостное видение будущего нашло любопытное воплощение в вышедшем на экраны в 2013 г. художественном фильме «Элизиум», в котором плутократия сбегает в своего рода рай — искусственно созданный мир на орбите Земли. После выхода фильма некоторые экономисты даже начали рассматривать этот сценарий как вполне правдоподобный. В одном из своих постов в 2014 г. популярный блогер-экономист Ноа Смит нарисовал не самую радужную картину будущего: «кишащая, смердящая масса люмпенизированного человечества влачит жалкое существование на грани смерти от голода» за оберегающими покой элиты воротами. Также он говорит, что «в отличие от тираний Сталина и Мао, тирания, обеспеченная поддержкой роботов, будет устойчива к переменам общественного мнения. Толпа может думать все что угодно, но оружие будет у Хозяев роботов. И так будет всегда»{284}. Такое предсказание звучит зловеще даже из уст человека, занимающегося «мрачной наукой»[60].
Технологии и старение экономически активного населения
Население всех промышленно развитых стран неуклонно стареет, и это обстоятельство стало поводом для многочисленных прогнозов о грядущем дефиците рабочей силы, который последует за выходом из состава экономически активного населения послевоенного поколения в связи с достижением пенсионного возраста. В 2010 г. Барри Блюстоун и Марк Мельник из Северо-Восточного университета опубликовали отчет, в котором предсказали, что к 2018 г. в одних только США количество вакансий, на которые никто не будет претендовать по причине старения работающего населения, составит 5 млн и что «30–40 % всех предполагаемых дополнительных рабочих мест в социальной сфере» — которая, в понимании авторов отчета, включает такие отрасли, как здравоохранение, образование, социальная работа, творческие профессии и государственная служба, — рискуют «оказаться незанятыми, если только специалисты преклонного возраста не согласятся занять их, возобновив свою трудовую карьеру»{285}. Этот прогноз очевидным образом расходится с теми рассуждениями, которыми до сих пор были заполнены эти страницы. Так какое же из этих видений будущего верное? Суждено ли нам стать свидетелями масштабной безработицы в результате развития технологий и дальнейшего усиления неравенства или же зарплаты, наконец, снова начнут расти по мере того, как работодателям будет все труднее и труднее находить людей трудоспособного возраста на свободные вакансии?
Эффект от достижения многими работниками пенсионного возраста в США не будет столь ярко выражен, как в других развитых странах — в первую очередь Японии, — которым грозит самый настоящий демографический кризис. Если США и другим развитым странам действительно предстоит столкнуться с проблемой масштабного дефицита рабочей силы, можно ожидать, что сначала она проявится в Японии.
Впрочем, до сих пор в экономике Японии не наблюдалось каких-либо признаков массовой нехватки работников. Разумеется, в отдельных отраслях ощущается определенный недостаток желающих, в особенности если речь идет о низкооплачиваемой работе по уходу за пожилыми; также правительство страны уже выразило свою обеспокоенность в связи с возможной нехваткой квалицированных строительных рабочих на фоне начала подготовки к Олимпийским играм, которые должны пройти в Токио в 2020 г. Однако, если бы имел место общий недостаток рабочей силы, это привело бы к росту заработной платы во всех отраслях, но ничего подобного не происходит. Вот уже два десятилетия с момента обвала рынка недвижимости и фондового рынка в 1990 г. Япония пребывает в состоянии стагнации и даже выраженной дефляции. Ни о каких новых рабочих местах, которые бы оставались вакантными, в экономике страны нет и речи; все как раз наоборот: в Японии появилось целое поколение молодых людей — их называют «фритерами» (freeters), — которым так и не удалось найти стабильную работу и которые часто вынуждены жить со своими родителями даже тогда, когда им уже за тридцать или даже за сорок. В феврале 2014 г. японское правительство объявило, что основная заработная плата в 2013 г. (с корректировкой на инфляцию) фактически упала приблизительно на 1 %, сравнявшись с самым низким значением за последние шестнадцать лет, которое было достигнуто сразу после финансового кризиса 2008 г.{286}
В других странах еще труднее найти хоть какие-нибудь признаки общей нехватки рабочей силы. По состоянию на январь 2014 г. уровень безработицы среди молодых людей в Италии и Испании — двух европейских странах, население которых стареет быстрее всего, достиг просто катастрофических значений: 42 % в Италии и целых 58 % в Испании{287}. Хотя эти необычайно высокие показатели, разумеется, являются прямым следствием финансового кризиса, остается только гадать, когда обещанный дефицит рабочей силы наконец уже начнет компенсировать безработицу среди молодых.
Я думаю, что один из важнейших уроков, который мы должны извлечь из опыта Японии, перекликается с той мыслью, которую я пытался донести на протяжении всей этой главы: работники — это еще и потребители. Старея, люди не только покидают ряды экономически активного населения, но и начинают сокращать потребление, а их расходы все больше и больше перемещаются в сферу здравоохранения. Таким образом, одновременно с сокращением числа доступных для найма работников должен упасть и спрос на товары и услуги, а значит, число рабочих мест уменьшится. Другими словами, выход на пенсию работников может не оказать никакого влияния на рынок труда, а сокращение пожилыми людьми расходов в соответствии с падением доходов дает еще один весомый повод усомниться в возможности обеспечения дальнейшего экономического роста. Более того, учитывая, что население является одним из важнейших факторов, определяющих размер экономики, таким странам, как Япония, Польша и Россия, в которых население фактически сокращается, скорее всего, не удастся избежать длительного периода стагнации в экономике или даже ее сокращения.
Даже у США, где численность населения продолжает расти, есть все основания для беспокойства в связи с возможным негативным влиянием демографии на потребительские расходы. В результате перехода от традиционных пенсий к пенсионным планам с фиксированными взносами (401k) множество американских домохозяйств оказываются в весьма уязвимом положении — выход на пенсию будет означать для них потерю всех доходов. В феврале 2014 г. экономист из MIT Джеймс Потерба опубликовал результаты анализа, который показал, что 50 % американских домохозяйств со средним возрастом 65–69 лет имеют не более $5000 на своих пенсионных счетах{288}. По данным Потерба, даже домохозяйство с суммой пенсионных сбережений $100 000 в случае их перевода в фиксированный аннуитет могло бы рассчитывать на гарантированный доход всего лишь в размере $5400 в год (или $450 в месяц) — и это без какой-либо индексации с учетом роста цен{289}. Другими словами, множество американцев в конце жизни будут практически полностью зависеть от выплат в рамках программ социального обеспечения. В 2013 г. средний размер такой выплаты составлял приблизительно $1300; при этом некоторые пенсионеры получали не более $804. Разумеется, эти доходы не способны обеспечить устойчивый уровень потребления, в особенности с учетом ежемесячного вычета в размере $150 за Medicare (сумма которого, вероятно, будет повышаться).
Как и в Японии, в определенных областях, конечно, появится нехватка рабочих рук — особенно большой она будет заметна в отраслях, напрямую связанных с тенденцией к старению населения. Давайте вспомним о прогнозах Бюро трудовой статистики из главы 6: к 2022 г. в областях, связанных с уходом за пожилыми людьми, таких как сестринское дело и индивидуальный уход, появится 1,8 млн новых рабочих мест. Однако, если сопоставить эту цифру с выводами исследования, проведенного в 2013 г. Карлом Бенедиктом Фреем и Майклом Осборном из Оксфордского университета, согласно которым 47 % всех рабочих мест в США — приблизительно 64 млн — могут быть автоматизированы в течение «одного-двух десятилетий»{290}, очень трудно поверить в правоту тех, кто утверждает, что всей нашей экономике грозит нехватка рабочих рук. К тому же если не рассматривать тенденцию к старению населения вкупе с ростом неравенства в контексте компенсации влияния процесса развития технологий, то становится ясно, что она приведет к значительному снижению потребительских расходов. Вялый спрос затем может спровоцировать новую волну увольнений, затрагивая даже те профессии, которые изначально не должны были пострадать от автоматизации[61].
Потребительский спрос в Китае и других развивающихся странах
Учитывая то, как неравенство и демография тянут вниз потребительские расходы в США, Европе и других развитых странах, кажется разумным предположить, что потребители в странах с высокими темпами развития должны способствовать восстановлению спроса. Особенно большие надежды возлагаются на Китай, экономика которого растет столь стремительно, что, если верить многочисленным прогнозам, в ближайшие десять-двадцать лет она должна стать крупнейшей в мире.
Думаю, что прогноз о том, что Китай и остальные развивающиеся страны смогут определять мировой потребительский спрос в обозримом будущем, имеет ряд очевидных недостатков, дающих достаточно поводов для скепсиса. Первая проблема — самому Китаю предстоит испытать сильнейший демографический шок.
Одним из последствий успешно проводимой в этой стране политики одного ребенка, которая позволила ограничить рост численности населения, стало стремительное старение общества. К 2030 г. в Китае будет свыше 200 млн пожилых людей, т. е. приблизительно в два раза больше, чем в 2010 г. К 2050 г. более четверти населения страны будут старше 65 лет. При этом более 90 млн из них будут старше 80 лет{291}. Расцвет капитализма в Китае привел к деградации понятия «железная миска риса», связанного с политикой пенсионного обеспечения работников государственных предприятий. Теперь пенсионерам приходится рассчитывать только на самих себя или своих детей, которым придется нелегко: с падением рождаемости семьи оказываются в ситуации, когда одному взрослому трудоспособного возраста приходится содержать двух родителей и четырех дедушек и бабушек — так называемая проблема «1-2-4», получившая широкую известность.
Отсутствие системы социальных гарантий для пожилых граждан, возможно, является одной из главных причин необычайно высокой нормы сбережений, которая, по некоторым оценкам, достигает в Китае 40 %. Другой важный фактор — высокие цены на недвижимость относительно дохода. Многие работники постоянно откладывают более половины своего дохода в надежде когда-нибудь накопить на первый взнос за собственное жилье{292}.
Домохозяйства, которые сберегают столь огромную долю своего дохода, очевидно, весьма ограничены в своих тратах. И действительно, на личное потребление приходится всего лишь 35 % китайской экономики — приблизительно половина от соответствующего показателя в США. Поэтому главным фактором экономического роста в Китае является не потребление, а экспорт промышленных товаров в сочетании с чрезвычайно высоким уровнем инвестиций. В одном только 2013 г. доля ВВП Китая, соответствующая инвестициям в такие активы, как фабрики, оборудование, жилье и другие виды физической инфраструктуры, подскочила до 54 % с 48 % годом ранее{293}. Практически все согласны с тем, что постоянно поддерживать объем инвестиций на таком высоком уровне невозможно. Суть инвестиций в том, чтобы они окупались, а без потребления это просто невозможно: фабрики должны производить товары, которые можно продать и при этом получить прибыль; новое жилье должно сниматься или покупаться и т. д. Правительство Китая признало необходимость реструктуризации экономики страны с целью стимулирования внутреннего спроса. Но, несмотря на многолетнее обсуждение, практически никаких реальных шагов для решения этой проблемы так и не было сделано. Если задать в строке поиска Google фразу «China rebalancing»[62], вы получите более 3 млн веб-страниц, практически на каждой из которых вас, скорее всего, ждет один и тот же вывод: китайские потребители должны поддержать программу и начать покупать больше.
Трудность в том, что для реализации этой инициативы необходимо существенно повысить доходы домохозяйств, а также решить проблемы, обусловившие столь высокую норму сбережений. Отчасти сокращению финансовых рисков, грозящих домохозяйствам, могут способствовать меры по совершенствованию пенсионной системы и системы здравоохранения. Не так давно Центробанк Китая обнародовал планы по ослаблению мер регулирования, направленных на сдерживание процентных ставок по сберегательным счетам. Этот шаг может иметь неоднозначные последствия: с одной стороны, это позволит поднять доходы домохозяйств, а с другой — станет еще одним стимулом для увеличения сбережений. Кроме того, рост ставок по депозитам может негативно сказаться на платежеспособности многих китайских банков, которые сейчас получают выгоду от искусственно заниженных процентных ставок{294}. С некоторыми факторами, определяющими склонность китайцев к сохранению средств, вряд ли удастся что-либо сделать. Экономисты Шанг-Джин Вей и Ксиаобо Жанг предположили, что высокая норма сбережений может быть обусловлена специфическим соотношением полов, связанным с политикой одного ребенка. Поскольку женщин мало, мужчинам приходится конкурировать друг с другом за них. Им приходится накапливать значительные средства и покупать недвижимость, чтобы привлечь потенциальную супругу{295}. Также не исключено, что экономность просто является неотъемлемой частью культуры Китая.
Нередко можно услышать, что население Китая рискует состариться до того, как разбогатеет, но мне кажется, есть еще одна проблема, которую не все признают, — опасность для Китая исходит не только от демографии, но и от технологий. Как мы видели в главе 1, китайские фабрики уже активно занимаются внедрением роботов и технологий автоматизации. Некоторые переносят производство в развитые страны или страны с еще более низкой оплатой труда, такие как Вьетнам. Если вернуться к рис. 2.8 в главе 2, становится очевидно, что за прошедшие 60 лет развитие технологий привело к обвалу рынка труда в промышленном производстве США. Китай ждет та же участь. При этом не исключено, что темпы падения уровня занятости в промышленности там могут оказаться даже более высокими, чем в США. Если в США скорость процесса автоматизации определялась появлением новых технологий, китайские производители в большинстве случаев могут просто заимствовать передовые технологии из-за рубежа.
Чтобы справиться с этим переходом без скачка безработицы, Китаю придется обеспечивать все большую часть своего работающего населения рабочими местами в сфере услуг. Однако это противоречит той эволюции, которую пережили развитые страны, сначала разбогатевшие за счет активного развития промышленного производства, а потом перешедшие к экономике услуг. С ростом доходов домохозяйства, как правило, начинают тратить все больше денег на услуги, тем самым способствуя созданию рабочих мест за пределами промышленности. Больше всех повезло США — этой стране посчастливилось пережить свой период «идеального» экономического равновесия в послевоенные годы, когда на фоне стремительного развития технологий, которые, впрочем, пока еще не могли полностью заменить людей, там сформировался мощный средний класс. Китаю предстоит совершить аналогичное чудесное превращение, но уже в эпоху робототехники, когда машины и ПО представляют все большую угрозу для рабочих мест не только в промышленном производстве, но и в секторе услуг.
Даже если Китаю удастся переориентировать свою экономику на внутреннее потребление, вряд ли можно ожидать, что потребительский рынок этой страны будет полностью открыт для иностранных компаний. Глобализация принесла колоссальные доходы финансовой и деловой элите США; поэтому та часть американского общества, которая обладает максимальным политическим влиянием, очень сильно заинтересована в дальнейшем импорте товаров из других стран. В Китае все совершенно иначе. Чаще всего представители элиты в этой стране напрямую связаны с правительством, а значит, сохранение политического режима — задача номер один для них. Больше всего они боятся массовой безработицы и социальных беспорядков. Едва ли можно сомневаться, что в случае возникновения такой угрозы они открыто перейдут к реализации протекционистской политики.
Стоящие перед Китаем проблемы кажутся еще более неподъемными для менее богатых стран, которые намного больше отстают в гонке технологий. В эпоху, когда даже в самых трудоемких отраслях производства начинают применяться технологии автоматизации, у этих стран нет никакого шанса встать на путь, который, как показывает история, должен привести к процветанию. По данным одного из исследований, в период с 1995 по 2002 г. количество рабочих мест на промышленных предприятиях по всему миру сократилось на 22 млн. При этом объем промышленного производства за те же самые семь лет увеличился на 30 %{296}. В этой связи не совсем понятно, как самые бедные страны Азии и Африки смогут совершить прорыв и значительно улучшить свое положение в мире, который больше не нуждается в миллионах низкооплачиваемых промышленных рабочих.
Продолжая способствовать дальнейшему росту неравенства в доходах и потреблении, процесс развития технологий грозит окончательно подорвать активный массовый спрос, без которого невозможно сохранить высокий уровень благосостояния. Потребительский рынок играет решающую роль не только в обеспечении текущей экономической активности, но и в стимулировании инновационной деятельности в целом. Хотя новые идеи и появляются в головах отдельных людей, в конечном итоге все стимулы для инноваций исходят от потребительского рынка. Кроме того, только потребители решают, какие идеи достойны успеха, а какие обречены на забвение. Эта функция рынка, которую можно назвать «мудрость толпы», играет важнейшую роль в процессе естественного отбора, в котором лучшие инновации получают преимущество над остальными и находят применение в различных сферах экономики и общества.
Несмотря на общепринятое мнение, что в своей инвестиционной деятельности бизнес ориентируется на долгосрочную перспективу и практически не учитывает текущее потребление, исторические данные показывают, что это не более чем миф. Практически во все периоды рецессий, имевшие место в экономике США с 1940-х гг., наблюдалось резкое снижение инвестиционной активности{297}. На принимаемые бизнесом инвестиционные решения оказывают значительное влияние как текущая экономическая обстановка, так и краткосрочные прогнозы. Другими словами, вялый потребительский спрос сегодня ставит под вопрос наше процветание в будущем.
В условиях, когда потребители никак не могут прийти в себя, многие компании выбирают путь сокращения издержек и даже не думают о расширении рынка сбыта. Одним из немногих перспективных направлений для инвестирования будут оставаться трудосберегающие технологии. В итоге может случиться так, что непропорционально большая доля венчурного капитала и инвестиций в научно-исследовательскую деятельность найдет свое применение в сфере инноваций, направленных на деквалификацию различных видов профессиональной деятельности или полную замену соответствующих специалистов машинами или ПО. По мере развития этих процессов наступит момент, когда у нас будет множество незанятых роботов, но при этом будет все меньше масштабных инноваций, улучшающих качество нашей жизни.
Все тенденции, которые мы рассмотрели в этой главе, основаны на том, что я бы назвал вполне реалистичным — или даже консервативным — взглядом на возможное развитие технологий в будущем. Можно почти не сомневаться, что профессии, которые сводятся к выполнению относительно рутинных и предсказуемых действий, будут автоматизированы в ближайшие десять лет или около того. Чем более совершенными будут становиться технологии, тем больше и больше рабочих мест будет испытывать на себе их влияние.
Впрочем, не исключен и менее оптимистичный сценарий. Если учесть множество различных технологий, некоторые из которых считаются лидирующими в своих отраслях, то надежд на радужное будущее не остается совсем. В следующей главе мы попробуем трезво взглянуть не некоторые из этих по-настоящему передовых и куда более умозрительных технологий. Вполне может оказаться, что эти прорывные разработки так и останутся на уровне научной фантастики в обозримом будущем; но, если они все-таки будут реализованы, риск резкого роста безработицы и неравенства доходов возрастет многократно, что может привести к еще более опасным последствиям, чем те экономические угрозы, о которых мы говорили до сих пор.
Глава 9
Сверхразум и технологическая сингулярность
В мае 2014 г. ученый-физик из Кембриджского университета Стивен Хокинг написал статью, призванную обратить внимание общественности на опасность, которую может представлять стремительное развитие технологий искусственного интеллекта. Хокинг, который опубликовал свою работу в британской газете
Во всех описанных мной ранее технологиях (роботах, которые перемещают коробки или делают гамбургеры, алгоритмах, занимающихся созданием музыки, написанием отчетов и торговлей на Уолл-стрит) используется так называемый «специализированный» искусственный интеллект — искусственный интеллект в его «узком» понимании. Даже Watson компании IBM, т. е. система, которая на данный момент лучше всего демонстрирует возможности машинного интеллекта, очень далека от того, что можно было бы хотя бы сравнить с общим интеллектом, которым обладает человек. И действительно, если исключить научную фантастику, все работоспособные технологии искусственного интеллекта, по сути, являются вариантами искусственного интеллекта в «узком» понимании этого термина.
Впрочем, как я пытался показать на страницах этой книги, специализированный характер форм реализации искусственного интеллекта в реальном мире совсем не является препятствием для исчезновения огромного количества рабочих мест в результате их полной автоматизации. Задачи, выполняемые большинством работающего населения, на том или ином уровне абстракции являются рутинными и предсказуемыми. Как мы уже видели, быстрое совершенствование специализированных роботов и алгоритмов машинного обучения, способных разобраться в огромных массивах данных, ставит под угрозу существование большего числа профессий, предполагающих самый разный уровень квалификации. Ни одна из них не требует, чтобы машины думали как люди. Компьютеру вовсе не нужно воспроизводить весь спектр ваших интеллектуальных способностей, чтобы лишить вас работы; ему достаточно уметь делать те конкретные вещи, за которые вам платят деньги. Поэтому большая часть исследований и разработок в области и практически весь венчурный капитал вращаются вокруг специализированных вариантов применения искусственного интеллекта, и у нас есть все основания ожидать, что эти технологии будут становиться все более мощными и гибкими в ближайшие годы и десятилетия.
За всем этим фасадом специализированных решений, которые продолжают давать практические результаты и привлекать инвестиции, скрывается куда более грандиозная задача — создание по-настоящему «умной» системы — машины, которая способна порождать новые идеи, осознавать факт своего существования и вести осмысленную беседу, — остается священным Граалем мира искусственного интеллекта.
Увлечение идеей создания по-настоящему думающей машины восходит по крайней мере к 1950-м гг., когда Алан Тьюринг опубликовал работу, знаменовавшую начало эпохи искусственного интеллекта. В течение последующих нескольких десятилетий сфера научных исследований в области искусственного интеллекта пережила немало взлетов и падений, но что оставалось неизменным, так это завышенные ожидания, которые намного опережали технические возможности того времени, в особенности производительность существовавших тогда вычислительных машин. Когда далекоидущие надежды неизбежно оборачивались разочарованием, инвестиции заканчивались, исследования останавливались, и наступали затяжные периоды стагнации, которые получили название «зимы искусственного интеллекта». Впрочем, за зимой снова наступала весна. Необыкновенная мощь современных компьютеров вкупе с передовыми разработками в специализированных отраслях исследований в области искусственного интеллекта, а также успехи в изучении человеческого мозга — все это дает повод для оптимизма.
Джеймс Баррат, который недавно опубликовал книгу о последствиях появления развитого искусственного интеллекта, провел неформальный опрос среди двух сотен исследователей, занимающихся проблемами искусственного интеллекта в общем, а не «узком» его понимании. Сами себя они называют специалистами по универсальному человекоподобному интеллекту (УЧИ). Баррат попросил их выбрать одну из нескольких предложенных дат в качестве наиболее вероятного срока появления УЧИ. Он получил следующие результаты: 42 % уверены, что думающая машина появится к 2030 г.; 25 % заявили, что это случится к 2050 г.; 20 % не верят в возможность ее появления до 2100 г. И только 2 % сказали, что это в принципе невозможно. Любопытно, что ряд респондентов адресовали Баррату комментарии, в которых предложили ему включить в варианты ответов более близкую дату: например, 2020 г.{299}
Некоторые эксперты, работающие в этой отрасли, беспокоятся, что их коллеги дают повод для очередной волны завышенных ожиданий. В октябре 2013 г. Янн Лекан, занимающий должность директора лаборатории, недавно созданной компанией Facebook в Нью-Йорке с целью проведения исследований в области искусственного интеллекта, опубликовал пост, в котором предупредил, что «за пять десятилетий "смерть" искусственного интеллекта из-за излишней шумихи наступала где-то четыре раза: люди делали безответственные заявления (часто чтобы впечатлить потенциальных инвесторов или представителей организаций, занимающихся финансированием исследований) и не могли выполнить свои обещания. Что вызывало ответную реакцию»{300}. Аналогичного мнения придерживается и профессор Нью-Йоркского университета Гэри Маркус, являющийся экспертом по когнитивным исследованиям и ведущий собственный блог на сайте журнала
Тем не менее совершенно очевидно, что отрасль получила невероятный толчок к дальнейшему развитию. В частности, одним из мощных факторов прогресса стал расцвет таких компаний, как Google, Facebook и Amazon. Никогда прежде корпорации с такими большими финансовыми возможностями не рассматривали искусственный интеллект в качестве главного компонента своей бизнес-модели — и никогда прежде исследования в области искусственного интеллекта не были предметом конкурентной борьбы между столь влиятельными организациями. Аналогичная борьба разворачивается и между странами. Искусственный интеллект становится незаменимым инструментом для военных, сотрудников разведывательных организаций и представителей органов контроля и надзора в авторитарных государствах[63]. Более того, мы, вполне вероятно, стоим на пороге тотальной «гонки вооружений» в области искусственного интеллекта. Главный вопрос, думаю, не в том, существует ли реальная угроза наступления новой «зимы» в развитии искусственного интеллекта в целом, а скорее, будет ли прогресс ограничиваться искусственным интеллектом в узком понимании или же распространится также и на сферу УЧИ.
Даже если исследователям все-таки удастся совершить рывок и приблизиться к созданию УЧИ, вряд ли стоит рассчитывать на появление машины, которая будет просто повторять возможности человеческого интеллекта. По закону Мура, за УЧИ быстро последует компьютер, который будет превосходить интеллектом человека. Разумеется, у думающей машины будут все преимущества современных компьютеров, включая способность выполнять вычисления и обрабатывать информацию со скоростью, которая просто немыслима для нас. Соответственно, это неизбежно поставит нас в ситуацию, когда нам придется делить планету с чем-то совершенно беспрецедентным: абсолютно чуждым нам — да еще и превосходящим нас — интеллектом.
И это будет только начало. Исследователи искусственного интеллекта сходятся во мнении, что такая система в первую очередь обратит всю мощь своего интеллекта на саму себя. Она приложит все силы к тому, чтобы усовершенствовать собственную конструкцию, переписать свое ПО и, возможно, применить методы эволюционного программирования для создания, тестирования и оптимизации улучшений в собственной конструкции и архитектуре. Это приведет к запуску итеративного процесса «рекурсивного улучшения». Система будет становиться умнее и производительнее с каждым новым изменением. В результате постоянного ускорения произойдет самый настоящий «взрыв интеллекта», который вполне может привести к появлению машины, которая будет в тысячи или даже миллионы раз умнее человека. По словам Хокинга и его соавторов, это «станет самым большим событием в истории человечества».
Если такой скачок в развитии искусственного интеллекта действительно произойдет, это, безусловно, будет иметь самые далекоидущие последствия для всего человечества. Более того, за этим может последовать такая волна потрясений, нарушающих существующий порядок, которая полностью изменит всю нашу цивилизацию, не говоря уже об экономике. Говоря словами футуриста и изобретателя Рэя Курцвейла, она «разорвет ткань истории» и спровоцирует событие, которое получило название «сингулярность» и которое может стать началом новой эпохи.
Сингулярность
Первенство в использовании термина «сингулярность» для описания события в будущем, обусловленного развитием технологий, обычно приписывается первопроходцу в мире компьютеров Джону фон Нейману, который, как считается, сказал где-то в 1950-е гг.: «Создается впечатление, что непрерывно ускоряющийся прогресс… приближает нас к некой важнейшей сингулярности в истории человеческого рода, после которой люди не смогут уже жить так, как прежде»{302}. Эту тему снова поднял в 1993 г. математик из Государственного университета Сан-Диего Вернор Виндж, который написал статью под названием «Грядущая технологическая сингулярность» (The Coming Technological Singularity). Виндж, которого трудно упрекнуть в сдержанности, начал свою работу со слов о том, что «в течение 30 лет у нас будут все необходимые технологии для создания сверхразума. Это будет означать конец эры человечества»{303}.
В астрофизике «сингулярностью» называют область черной дыры, где обычные законы физики не работают. В границах черной дыры гравитационная сила настолько велика, что свет не способен вырваться из-под ее влияния. Виндж интерпретирует технологическую сингулярность аналогичным образом: она представляет разрыв в движении человечества по пути прогресса, который трудно будет осознать до того момента, пока он не произойдет. Любые попытки спрогнозировать будущее после сингулярности походят на попытки астрономов заглянуть внутрь черной дыры.
Подхватил эстафету Рэй Курцвейл, который в 2005 г. опубликовал книгу «Сингулярность рядом: Когда люди перестанут подчиняться законам биологии» (The Singularity Is Near: When Humans Transcend Biology). В отличие от Винджа, Курцвейл, который превратился в главного поборника идеи сингулярности, без лишних раздумий пытается заглянуть за горизонт событий и нарисовать перед нами удивительно подробную картину того, как будет выглядеть будущее. Первая машина, которая будет обладать настоящим интеллектом, по его словам, будет создана в конце 2020-х гг. Наступления же сингулярности стоит ждать приблизительно в 2045 г.
Курцвейл, по общему мнению, является блестящим изобретателем и инженером. Он основал несколько успешных компаний с целью продвижения своих изобретений в таких областях, как оптическое распознавание текста и компьютерный синтез речи и музыки. Он был удостоен двадцати почетных докторских степеней, а также Национальной медали в области технологий (National Medal of Technology), а его имя было увековечено в Зале славы Патентного ведомства США. Журнал
Но при всем при этом его работа на тему сингулярности представляет собой странную смесь подкрепленного научными фактами связного повествования о развитии технологий и идей, которые настолько надуманны, что кажутся граничащими с абсурдом, включая, например, искреннее желание воскресить покойного отца путем регенерации тела с использованием футуристических нанотехнологий на основе собранного в могиле ДНК. Вокруг Курцвейла и его идей сформировалось активное сообщество, состоящее из незаурядных, а зачастую и весьма колоритных персонажей. Эти проповедники сингулярности зашли настолько далеко, что даже учредили собственное учебное заведение. Студентам Университета сингулярности, располагающегося в Кремниевой долине, предлагаются неаккредитованные магистерские и аспирантские программы, предусматривающие подробное изучение экспоненциального роста технологий, а среди его корпоративных спонсоров числятся Google, Genentech, Cisco и Autodesk.
Одним из самых важных предсказаний Курцвейла является идея о том, что в будущем мы неизбежно станем единым целым с машинами. Возможности людей будут приумножены за счет вживленных в мозг имплантатов, благодаря которым их интеллектуальные способности возрастут многократно. Более того, это преумножение интеллекта рассматривается им в качестве главного фактора, который позволит нам понимать технологии после сингулярности и удерживать их под контролем.
Наверное, самым неоднозначным и сомнительным элементом предлагаемого Курцвейлом видения будущего после наступления сингулярности является то чрезмерное внимание, которое он и его адепты уделяют перспективе обретения бессмертия. Большинство проповедников сингулярности надеются на вечную жизнь. Они планируют добиться этого путем достижения своего рода «скорости преодоления старения», имея в виду, что, если вы сможете систематически доживать до следующей инновации, обеспечивающей продление жизни, вы, по всей видимости, обретете бессмертие. Достичь этого можно с помощью передовых технологий по сохранению и расширению возможностей вашего биологического тела — или же ваше сознание в будущем может быть просто загружено в память компьютера или робота. Разумеется, Курцвейл не может позволить себе пропустить момент наступления сингулярности и поэтому принимает двести разных таблеток и пищевых добавок каждый день, а также получает множество других веществ посредством регулярных внутривенных инъекций. Все привыкли к бесконечным обещаниям, которые раздают авторы книг по здоровому образу жизни и диетам, но Курцвейл и его врач и соавтор Терри Гроссман вывели этот жанр на совершенно новый уровень в своей книге «Фантастическое путешествие: Живите дольше, чтобы жить вечно и преодолеть себя, — девять шагов к вечной жизни» (Fantastic Voyage: Live Long Enough to Live Forever and Transcend: Nine Steps to Living Well Forever).
От критиков поборников сингулярности не ускользнуло то обстоятельство, что за фасадом всех этих разговоров о бессмертии и преображении проглядывает глубокая религиозная подоплека. При этом вся эта теория высмеивается как псевдорелигия для технической элиты и своего рода «кайф для ботанов». Пристальное внимание, которое в последнее время стали уделять сингулярности основные СМИ, включая место на обложке и подробную статью в одном из выпусков
Обо всей этой концепции можно было бы просто-напросто забыть, если бы не тот факт, что весь пантеон миллиардеров Кремниевой долины демонстрирует живейший интерес к идее сингулярности. Ларри Пейдж и Сергей Брин из Google, а также сооснователь PayPal (и инвестор Facebook) Питер Тиль уже заявили о своей поддержке. Билл Гейтс также выразил восхищение способностью Курцвейла прогнозировать будущее искусственного интеллекта. В декабре 2012 г. Google наняла Курцвейла в качестве руководителя подразделения, занимающегося исследованиями в области искусственного интеллекта, а в 2013 г. и вовсе выделила это подразделение в отдельную компанию под названием Calico. Ее целью является проведение научных исследований с упором на борьбу со старением и увеличением продолжительности жизни людей.
Лично я считаю, что нечто, похожее на сингулярность, конечно, возможно, но совсем не неизбежно. Чтобы получить реальную пользу от этого концепта, его необходимо избавить от всего лишнего (вроде допущений о бессмертии) и трезво взглянуть на будущее как на период ускоренного развития технологий и разрушения привычного порядка. Вполне может оказаться, что главный катализатор сингулярности — изобретение сверхразума — либо вовсе не может быть создан, либо появится лишь в очень далеком будущем[64]. Этого мнения придерживается ряд авторитетнейших специалистов в области изучения мозга. По словам Ноама Хомски из MIT, занимающегося изучением когнитивных процессов вот уже более 60 лет, нас «отделяет целая вечность» от создания машинного интеллекта, сравнимого с человеческим, а сингулярность — это не более чем «научная фантастика»{305}. С ним согласен психолог из Гарварда Стивен Пинкер: «Нет ни малейшей причины верить в наступление сингулярности. Тот факт, что вы можете представить себе будущее в воображении, не является подтверждением его вероятности или даже возможности»{306}. Гордон Мур, чьему имени просто суждено быть навечно связанным с экспоненциальным развитием технологий, также настроен скептически в отношении идеи о том, что что-нибудь похожее на сингулярность вообще когда-нибудь произойдет{307}.
Впрочем, у предсказываемого Курцвейлом срока создания человекоподобного искусственного интеллекта предостаточно защитников. Физик из MIT Макс Тегмарк, один из соавторов упоминавшийся выше статьи Хокинга, заявил в интервью Джеймсу Хамблину из
В последние годы акцент в рассуждениях о человекоподобном искусственном интеллекте сместился с подхода, основанного на программировании, к реинжинирингу и моделированию человеческого мозга. Жизнеспособность этого подхода, а также степень полноты понимания, которая потребуется для создания работающей модели мозга, до сих пор остается предметом жарких споров. Специалисты в области компьютерных технологий в целом настроены более оптимистично, тогда как биологи и психологи чаще демонстрируют достаточно скептическое отношение. Одним из самых активных критиков данного подхода является биолог из Университета Миннесоты П. З. Майерс. В едком посте в своем блоге, написанном в ответ на предсказание Курцвейла, что процесс реинжиниринга головного мозга успешно завершится к 2020 г., Майерс заявил, что Курцвейл — «чудак», который «понятия не имеет, как работает мозг», да еще и склонен «выдумывать всякие небылицы и делать нелепые заявления, которые не имеют никакого отношения к реальности»{310}.
Впрочем, это замечание не совсем справедливо. Оптимисты утверждают, что модель мозга не должна повторять его во всех деталях: самолеты же не машут крыльями, как птицы. На это скептики, скорее всего, возразят, что мы даже близко не подошли к пониманию «аэродинамики» интеллекта на уровне, достаточном для того, чтобы построить хоть какие-нибудь крылья — неважно, нужно ли ими махать или нет. Оптимисты парируют: братья Райт построили свой аэроплан, полагаясь на смекалку и эксперименты, но уж точно не на аэродинамическую теорию. Этот спор может продолжаться бесконечно.
Оборотная сторона
Если поборники сингулярности, как правило, неизменно придерживаются оптимистического взгляда, веря в светлое будущее искусственного интеллекта, остальные куда более осторожны. Многие эксперты, немало размышлявшие о последствиях появления развитого искусственного интеллекта, идею о том, что совершенно чуждый человеку сверхинтеллект обязательно направит всю свою энергию на благо человечества, воспринимают как проявление безнадежной наивности. Некоторые члены научного сообщества настолько обеспокоены этой проблемой, что даже основали ряд небольших организаций специально для изучения угроз, связанных с развитым машинным интеллектом, и проведения исследований, направленных на поиск возможностей встраивания «дружественности» в будущие системы искусственного интеллекта.
В своей книге «Последнее изобретение человечества. Искусственный интеллект и конец эры Homo Sapiens»[65] (Our Final Invention: Artificial Intelligence and the End of the Human Era), вышедшей в свет в 2013 г., Джеймс Баррат описывает то, что он называет «сценарием активного ребенка»{311}. В некоем секретном месте — возможно, финансируемой правительством исследовательской лаборатории, фирме с Уолл-стрит или крупной корпорации из отрасли информационных технологий — группа специалистов по компьютерным вычислениям наблюдает за тем, как новая форма машинного интеллекта сначала приближается к возможностям человеческого мозга, а затем превосходит их. Предварительно, на этапе «детства», ученые загружают в систему искусственного интеллекта огромные объемы информации, включая практически все книги, которые были когда-либо написаны, а также все содержимое Интернета. Однако по мере приближения системы к уровню человеческого интеллекта исследователи отключают стремительно совершенствующийся искусственный интеллект от внешнего мира. По сути дела, он начинает существовать в условиях полной изоляции. Возникает вопрос: готов ли он к этому? Ведь однажды искусственный интеллект может захотеть убежать из заточения и расширить свои горизонты. Для достижения этой цели он может использовать свои сверхспособности, чтобы обмануть ученых, притупить бдительность всей группы или отдельных ее членов обещаниями или запугать их угрозами. При этом машина будет не просто умнее людей — она будет генерировать и оценивать идеи и возможные варианты с непостижимой скоростью. Это как играть в шахматы против Гарри Каспарова, да еще и по не совсем выгодным для вас правилам: вам на ход отводится всего пятнадцать секунд, а Каспарову — целый час. По мнению тех ученых, которых беспокоит возможность развития событий по сценарию такого рода, риск того, что искусственный интеллект может каким-либо образом ускользнуть из заточения, получить доступ к Интернету и, возможно, скопировать себя полностью или частично на другие компьютеры, является неприемлемо высоким. Если искусственный интеллект вырвется на волю, это очевидным образом создаст реальную угрозу для бесчисленного количества жизненно важных систем, включая финансовую систему, сети управления вооруженными силами, электрические сети и другие виды энергетической инфраструктуры.
Поделиться книгой: