Помоги проекту - поделись книгой:
«Пришедшу же ему (угорскому, т. е. венгерскому королю) Володимерю (Волынскому), дивившуся ему, рекъшу: „яко така град не изобретох (не нашел) ни в Немечких странах; тако сущу оружьником стоящим на нем, блистахуся щити и оружници, подобии солнцю“» (под 1231 г.).
«Велику же полку бывшю его (Даниила Галицкого), устроен бо бе храбрыми людьми и светлым оружием»… (под 1231 г.).
«Наутрея же пригнавшим к ним Прусом и Бортом, и воем (Даниила) всим съседшим, и вооружьшимся пешьцем изо стана, щите же их яко зоря бе, шолом же их яко солнцю их восходящу, копием же их дрьжащим в руках, яко тръсти мнози, стрельцем же обапол идущим и держащим в руках рожанци свое, и наложившим на не стрелы своя противу ратным, Данилови же на коне седящи и вое рядящу; и реша Прузи Ятвязем: „можете ли древо подърьжати сулицами и на сию рать дерьзнути?“ Они же видевше и возвратившася во свояси» (под 1251 г.).
«Возъеха же король (угорский) с ними (немецкими послами) противу же Данилу князю; Данило же приде к нему, исполчи вся люди свое. Немьци же дивящеся оружью Татарьскому: беша бо кони в личинах и в коярех кожаных, и людье во ярыцех, и бе полков его светлость велика, от оружья блистающаяся. Сам же (Даниил) еха подле короля, по обычаю Руску: бе бо конь под ним дивлению подобен, и седло о злата жьжена, и стрелы и сабля златом украшена, иными хитростьми, яко же дивитися, кожюх же оловира Грецького и круживы златыми плоскыми ошит, и сапози зеленого хъза шити золотом. Немцем же зрящим, много дивящимся, рече ему король: „не взял бых тысяще серебра за то, оже еси пришел обычаем Руским отцев своих“; и просися у него в стан, зане зной бе велик дне того. Он же (Даниил) я и за руку и веде его в полату свою, и сам соволочашеть его и облачашеть и во порты свое: и таку честь творяшеть ему, и прииде в дом свой» (под 1252 г.).
«Идушу же камению со забрал (Калиша) яко дожду силну, стоящим им (войскам Романовичей) в воде, дондеже сташа на сусе наметаном камении»… (под 1229 г.).
«Мечющим же пращам и стрелам яко дожду идушу на град их (Лядский город Люблин)»… (под 1246 г.).
«Ляхом же крепко борюще и сулицами мечюще и головнями, яко молнья идяху, и каменье яко дождь и с небеси идяше»… (под 1251 г.).
Батый осаждает Киев: «и ту беаше, видити лом копейны и щит скепание стрелы омрачиша свет побеженым»… (под 1240 г.).
«Копьем же изломившимся, яко от грома тресновение бысть»… (под 1249 г.).
«Не дошедшим же воем рекы Сяну, соседшим же на поли вооружиться, и бывшу знамению над полком сице: пришедшим орлом и многим вороном, яко оболоку велику, играющим же птицам, орлом же клекщущим и плавающим криломы своими и воспрометающимся на воздусе, якоже иногда и николиже не бе; и се знамение на добро бысть» (под 1249 г.).
«Падаху с мостка в ров, акы сноповье»… (под 1251 г.).
«Подобаеть воину, устремившемуся на брань, или победу прияти, или пасти ся от ратных; аз бо возбранях вам, ныне же вижю, яко страшливу душю имате; аз вам не рех ли, яко не подобаеть изыти трудным воем противу целым? ныне же почто смущаетеся? Изыдете противу им!» (под 1234 г.)
«Почто ужасываетеся? не весте ли, яко война без падших мертвых не бываеть; не весте ли, яко на мужи на ратные нашли есте, а не на жены? аще мужь убьен есть на рати, то кое чюдо есть? инии же и дома умирають без славы, си же со славою умроша; укрепите сердца ваша и подвигнете оружье свое на ратнее» (под 1254 г).
ГЛАВА III
ВОИНСКИЕ ПОВЕСТИ О ТАТАРСКОМ НАШЕСТВИИ
В конце первой четверти XIII века Русь испытала так называемое татарское нашествие, которое обратилось затем в «иго» на целые два столетия. Тягостные переживания этой эпохи отразились в литературе, сообщили ей новые сюжеты, подняли ее пафос. Первый удар со стороны монголо-татарских полчищ Чингисхана произошел летом 1224 года. Пока столкновение это было случайным. Опустошив Кавказ, монголо-татарские войска напали на половцев. Половцы же обратились за помощью к русским князьям. На киевском съезде те решили выступить совместно с половцами: «Юрья же князя великого Суждальского не было в том совете». Союзная русская рать дошла через степь до реки Калки и здесь была побеждена вследствие розни между князьями. Преследуя остатки русского войска до Новгород-Северского, монголо-татары опустошили несколько городов и возвратились в Азию.
Рассказ о первом столкновении монголо-татар с русскими дошел в нескольких передачах. В основе их, вероятно, лежат две повести. Одна из них, содержавшая наиболее деловой перечень событий, подверглась изменениям в связи с переходом из местной летописи в так называемый «летописный свод», из летописи одного края в летопись другого. Судя по дошедшим до нас остаткам данной повести, она была скупа в литературном отношении. Другая основная повесть не подвергалась подобному перемещению по летописным гнездам и, писанная для Галицкой летописи, в ней и дошла до нас, может быть, лишь с легкой редакторской ретушью. Эта галицкая повесть сохранила живое восприятие современника событий и стилистически литературна.
Первая из названных нами основных повестей, вероятно по замыслу позднейшего северного летописца, была снабжена предисловием, в котором выражено впечатление от неожиданного нашествия на Русь дотоле неведомого врага. Такие вторжения неведомых полчищ из какой-то пучины мирового зла воспринимались русскими книжниками так же, как на западе Европы было воспринято нашествие гуннов (IV в.) или мадьяр (IX в.), которых там считали за нечистые народы, посланные Богом в наказание людям. В воображении Запада они являлись потомками злых духов пустыни, или «Гогом» и «Магогом» Библии, которые были замкнуты в горах Александром Македонским, но должны вырваться из заключения перед концом мира.
Основываясь на «Слове о царстве язык» византийца Мефодия Патарского, русские летописцы еще в конце XI века возводили беспокойных своих соседей (половцев и прочих) к нечистым библейским народам. Но тогда это сближение имело какой-то схоластический характер, повторенное же под 1223 годом применительно к татарам, оно звучало очень грозно. «Явишася языци, их же никтоже добре ясно не весть, кто суть и отколе изидоша, и что язык их и которого племени суть, и что вера их; и зовуться Татары, а инии глаголють Таурмены, а другие Печенези, ини глаголють, яко си суть ишли из пустыни Етриевскы, сущей межю востоком и севером, тако-бо Мефодий рече: яко к сконченью времени явитися тем, яже загна Гедеон, и попленят всю землю от востока до Ефранта и от Тигра до Понетьского моря, кроме Ефиопья. Бог же един весть, кто суть и отколе изидоша, премудрии мужи ведят я добре, кто книгы разумно ухмеет; мы же не вемы, кто суть, но еде вписахом о них памяти ради Русских князей беды, яже бысть от них». Так начинается повесть о Калкском побоище в Лаврентьевском списке летописи; дальнейший рассказ здесь, к сожалению, сокращен; полнее он читается в позднейших летописях.
Вторая из основных повестей читается в Ипатьевской летописи. Рассказ, данный здесь по манере южных летописей в реалистическом плане, ясно окрашен галицкой тенденцией. Передадим наиболее изобразительные места в нем.
Когда союзные русские войска вместе «со всей землей Половецкой» сошлись на Днепре у Хортицы, Даниил Романович, молодой князь из галицких, поскакал на коне вместе с другими князьями навстречу татарским отрядам, желая «видети невиданные рати». Одни говорили, что татары — только стрелки, другие — что они «простые людье», хуже половцев. Но Юрий Домамирич сказал: «ратници суть и добрые вои».
Сначала русские разбили татар, забрали у них множество скота и шли еще восемь дней до реки Калки. Здесь их встретили главные силы татар, но не все князья были в согласии, и два Мстислава не были оповещены третьим: «бе бо котора велика межю има». Даниил Романович, бросившись вперед, был ранен в грудь, но «младства ради и буести не чюяше ран, бывших на телеси его: бе бо возрастом 18 лет, бе бо силен». В помощь ему бросился Мстислав Немой, «бе бо муж и той крепок, понеже ужика (родственник) сый Роману от племени Володимеря, прироком (прозвищем) Мономаха, бе бо велику любовь имея к отцу его (т. е. к Роману, отцу Даниила), ему же поручившу по смерти свою волость, дая князю Даниилови». «Татарам же бегающим, Данилови же избивающу их своим полком, и Ольгови Курскому крепко бившуся, инем полком сразившимся с ними, грех ради наших Русским полком побеженным бывшим, — Данил, видев, яко крепчайши брань належит на ратных, стрельцем же стреляющим крепце, обрати конь свой на бег, устремления ради противных. Бежащу же ему, и вжада воды; пив, почюти рану на телеси своем, во брани не позна ея крепости ради мужества возраста своего: бе бо дерз и храбор, от главы до ногу его, не бе на нем порока. Бысть победа на вси князи Рускыя, такоже не бывало никогда же».
Сквозь тяжелую парадную одежду причастий в форме «дательного самостоятельного» проступает прекрасный образ юного богатыря Даниила Романовича, которому посвящены наиболее художественные страницы Галицкой летописи. Автор этой летописи был вообще любителем образного стиля и сверх своих изображений в этой области пользовался готовым литературным материалом, письменным и устным, не исключая даже фразеологии. С особым вниманием отнесся он к изображению Даниила Романовича Галицкого, применив к его характеристике наилучшие элементы своего стилистического арсенала. И в приведенном примере можно, например, указать пользование Компилятивным Хронографом: библейским изображением Давидова сына Авессалома, богатыря и красавца, у которого «от главы до ноги его не бе порока».
Что образ Даниила Романовича, данный в Галицкой летописи, несмотря на древность искусства, которым он запечатлен, до сих пор может привлечь внимание художника, видно из повести Леонида Леонова «Туатамур». Повесть эта посвящена изображению похода монголов на Дешт-и-Кипчак и первому их столкновению с русскими, закончившемуся поражением на Калке. Основным источником исторических фактов для этой повести служили русские летописи, но сообщения их идут здесь от лица предводителя монгольского войска Туатамура. В рассказ введена и любовная интрига, Туатамур любил Ытмарь, дочь хакана, и Чингис отдал бы ее, «когда бы не тот, из страны, богатой реками, Орус (русский), который был моложе и которого борода была подобно русому шелку, а глаза отшлифованному голубому камню из лукоморий Хорезма». Воинственная Ытмарь отправилась в поход с войском Туатамура. Когда «Мстиславы» (русские князья: Киевский, Черниговский, Торопецкий и Галицкий — «Немой») начали бой на Калке, «молодая ватага с молодым же князем Эйе, я (Туатамур) не видал его спины, а видел лишь три белых кисти его неудержимого копья! — хлынула внезапно валом… Он был как розовое дерево весной. Свои кричали его Джаньилом. Это у него борода была как русый шелк. Вайе, Ытмарь хорошо ударила его саблей, и он хорошо принял удар, не качнулся в седле. Ему на подмогу летел четвертый Мстислав, мыча, как немой. Но он не успел опустить меча»… По романическому замыслу, повесть о Туатамуре доводит Даниила до смерти на руках Ытмари, ранившей его в Калкском бою (в действительности Даниил прожил еще четыре десятка лет). Ночью, после боя, осматривая поле битвы, Туатамур услыхал плач на берегу Калки и подъехал к реке: «Я увидел, я сотрясся. Согнувшись над человеком, лежащим неподвижно на песке, лицом к лицу, негромко плакала Ытмарь… Это был тот молодой эджегат Орус, Джаньил»…
В позднейших летописях повесть о Калкском побоище сообщает о судьбе Мстислава Киевского, который, не участвуя в полевой битве, устроил на высоком берегу Калки «город с кольем» для своего полка. Но его с несколькими князьями предали татарам, которые этот город взяли, людей посекли, «а князей имаша, издавиша, подкладше под доскы, а сами верху седоша обедати, и тако князи живот свой скончаша».
Этот трагический эпизод, выраженный летописью с предельным лаконизмом, также нашел себе место в сказе Туатамура, но, несмотря на попытку увеличить воздействие на чувства читателя разительными деталями, не превзошел силы летописного изображения. Можно сказать вообще, что средневековый рассказ, схематический по характеру, поступая в переделку позднейшего времени, обычно не удовлетворял нового автора-редактора своей сжатостью, и тот развивал его применительно к литературным требованиям своей эпохи. Чем больше культурно-общественных изменений протекало между временем оригинала и временем его переделки, тем большим изменениям подвергались и литературные требования, которые обусловливали эту переделку. Очень редко случалось, когда элементы оригинального изображения развивались и дополнялись родственными им по существу. Обычно же это развертывание производилось при помощи средств, чуждых времени оригинала, и поэтому, несмотря на преимущество новых приемов изображения, оно не приобретало большей выразительности, теряя цельность стиля.
Вероятно, не менее чем через столетие после Калкского побоища в летопись попали отзвуки устных былин, именно: среди погибших на Калке позднейшие летописи упоминают «Александра Поповича… с инеми 70 храбров», или «Александра Поповича, а с ним богатырь 70», или «Александра Поповича и слугу его Торопа, и Добрыню Рязанича златого пояса, и семьдесят великих и храбрых богатырей». «Храбр» — слово югославянской книжности и значит: воитель. Восточный термин «богатырь» утвердился в русском употреблении не ранее XV века. В этом упоминании виден след былин-старин об Александре Поповиче и Добрыне, причем Калкское побоище рассматривалось, по-видимому, как момент, когда на Рдеи перевелись богатыри.
Хотя столкновение монголо-татар с русскими было в 1224 году случайным, так как пока дело шло лишь о завоевании Половецкой степи (Дешт-и-Кипчак), после утверждения монголо-татар в этой области завоевание Руси оказалось для них необходимым. Согласно «Истории» Джувейни (половина XIII века), когда каан Угетай унаследовал престол отца своего, Чингисхана, Дешт-и-Кипчак вместе с соседними странами он отдал во власть своему племяннику Бату. На общем совещании монгольских владык «состоялось решение завладеть странами Булгара, Асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату на Волге (Итиль), не были еще окончательно покорены и гордились своей многочисленностью. Поэтому в помощь и подкрепление Бату он (Угедей) назначил царевичей (поименованы сын и около 10 внуков Чингисхана)… а из знатных эмиров (там) был Субатай-бахадур… В пределах Булгара царевичи соединились: от множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные. Сначала они (царевичи) силою и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большою населенностью. Оттуда они (царевичи) отправились в земли Руси и покорили области ее»…
Вторжение на Русь началось осенью 1237 года. Первому опустошению подвергалось окраинное княжество Рязанское: в декабре 1237 года Рязань была взята и сожжена. Вслед затем опустошена была и Суздальщина. Здесь были взяты города: Коломна, Москва, Владимир, Суздаль, Ярославль, Юрьев, Дмитров, Переяславль, Ростов, Тверь, и опустошено все северное Поволжье. Великий князь Суздальский потерпел страшное поражение на реке Сити (март 1238 г.). Монголы-татары двинулись теперь на Великий Новгород, но из-за весенней распутицы верст за 100 не дошли до него, опустошили на обратном пути Смоленское княжество и на 7 недель задержались осадой г. Козельска. Затем ушли на Дон против половцев и на северный Кавказ. В следующем году монголо-татары вступили в южную Русь, взяли Переяславль, Чернигов, Киев (1240 г.), затем тогда же и путем дальнейших экспедиций — галицкие и волынские города. Двигаясь далее на запад, одна часть монголов вторглась в Польшу и в Силезию, другая — в Венгрию, в Сербию до Адриатики, после чего полчища монголов вернулись на восток, к низовьям Волги в «Золотую Орду» Батыя.
Охват русских областей производился планомерно. Это движение монголо-татар не было набегом, а организованным нашествием громадных воинских сил, уже подготовленных опытом завоевания многих стран. Свыше четверти столетия народы Чингисхана воспитывались на идее овладения миром и соответственно этой идее военизировались. Руси было чуждо такое целеустремление, и она не была подготовлена к успешному его отпору. Особенно тяжкие удары понесла северо-восточная Русь. Выразительное описание ее опустошения в 1237 году, имеющееся в старейшем списке Владимиро-Суздальской летописи, обнаруживает в своем стиле участие церковного книжника. Манера этого описания, обильная печальными и покаянными библеизмами, правда, заимствованными отчасти из летописных повестей о прежних половецких набегах, ощущается долго потом в исторических повестях.
Перескажем часть этого описания по Лаврентьевскому списку летописи.
В тот же год, на зиму, пришли с востока на Рязанскую землю, лесом, безбожные татары и стали воевать Рязанскую землю и полонили ее до Пронска. Они овладели Рязанью и сожгли ее и князя убили, а кого брали в плен, тех рассекали или расстреливали стрелами или вязали руки назад (в поздних летописях прибавлено: «и груди вырезываху и жолч вымаху, а с иных кожи сдираху, а иным иглы и щопы за ногти бияху»). Много святых церквей татары предали огню, монастыри и села пожгли, немало набрали и имущества… (далее кратко — битва у Коломны, взятие Москвы и выезд из г. Владимира великого князя Юрия на реку Сить для собирания войска).
В ту же зиму пришли татары к г. Владимиру, февраля 3, на память св. Симеона, во вторник за неделю до мясопуста (до Масленицы). Владимирцы затворились в городе со Всеволодом и Мстиславом (князьями Юрьевичами), воеводою же был Петр Ослядюкович. Когда владимирцы отказались отворить ворота (сдать город), татары подъехали к Золотым воротам, ведя с собою (взятого «руками» в Москве) Владимира Юрьевича, брата Всеволоду и Мстиславу, и стали спрашивать, в городе ли великий князь Юрий. «Володимирцы пустиша по стреле на Татары, а Татарове такоже пустиша по стреле на Золотые ворота». Затем татары сказали владимирцам: «Не стреляйте». Те приостановили стрельбу. Подъехав близко к воротам, татары стали говорить: узнаете ли княжича вашего Владимира? Он же был уныл лицом. Всеволод и Мстислав узнали брата своего Владимира. О, умильно и слез достойное зрелище! Всеволод и Мстислав с дружиною своею и все горожане плакали, глядя на Владимира. А татары, удалившись от Золотых ворот, объехали кругом всего города и стали станом перед Золотыми воротами на расстоянии видимом, и было их воинов бесчисленное множество вокруг всего города. Всеволод и Мстислав исполнились жалости к своему брату Владимиру и сказали дружине своей и Петру-воеводе: Братья! лучше нам умереть перед Золотыми воротами за Святую Богородицу (т. е. за патрональную церковь и владимирскую икону) и за правоверную веру христианскую! Но не дал им воли Петр Ослядюкович. И сказали оба князя: это все навел на нас Бог за наши грехи. «Яко же пророк (Исайя) глаголет: несть человеку мудрости, ни есть мужества, ни есть думы противу Господеви; яко Господеви годе бысть, тако и бысть, буди имя Господне благословенно во веки» (цитаты из книги Иова). Случилось великое несчастье для Суздальской земли, такое несчастие случилось ныне, какого не бывало еще от крещения… Устроив станы свои у города Владимира, татары пошли, взяли Суздаль, разграбили Святую Богородицу (церковь), сожгли дворец княжеский и монастырь святого Димитрия, а прочие монастыри разграбили; чернецов и черниц старых, попов, слепых, хромых, калек и больных — всех пересекли; чернецов же и черниц молодых, попов, попадей, дьяконов, их жен, дочерей и сыновей — всех отвели в свои станы, а сами пошли ко Владимиру. В субботу мясопустную стали возводить леса и устанавливали стенобитные машины («порокы») до вечера, ночью же около всего города поставили тын. В воскресенье мясопустное после заутрени пошли к городу на приступ, февраля 7, на память святого мученика Феодора Стратилата. «И бысть плачь велик во граде, а не радость, грех ради наших и неправды; за умножение беззаконий наших попусти Бог поганые, не аки милуя их, но нас кажа (наказывая), да быхом встягнулися от злых дел. И сими казньми казнит ны Бог нахожденьем поганых, се бо есть батог Его, да встягнувшеся вспомянемся от пути своего злого; сего ради в праздники нам наводит Бог сетованье, якоже пророк (Амос) глаголаше: преложю праздники ваша в палач и песни ваша в рыданье».
Такое же рассуждение с цитатою о праздниках находится в летописи ранее, под 1093 годом, по поводу побед половецких. И взяли (татары) город до обеда; от Золотых ворот у св. Спаса вошли «по примету» через ограду, с севера от Лыбеди к Ирининым воротам и Медным, от Клязмы к Волжским воротам, и так быстро взяли Новый город. Всеволод и Мстислав и все люди бежали в Печерный город, а епископ Митрофан и княгиня Юрьева с дочерью и со снохами и с внучатами, и другие княгини, владимирова с детьми, и множество бояр и всякого народа заперлись в церкви Св. Богородицы. И так без милости были подожжены огнем. Боголюбивый же епископ Митрофан молился: «Господи, Боже сил, Светодавче, седяй на херувимах, и научив Осифа, и окрепив пророка Своего Давида на Гольяда, и воздвигнувый Лазаря четверодневного из мертвых! Простри руку свою невидимо и приими в мир душа раб Своих!» И так они скончались. Татары силою открыли двери церковные и, увидев, что одни умерли от огня, других оружием предали смерти, разграбили Святую Богородицу, ободрали чудесную икону, украшенную золотом, серебром и драгоценными камнями; ограбили все монастыри, ободрали иконы, одних (людей) пересекли, других пленили, украли кресты честные, сосуды священные и книги, и одежды блаженных прежних князей, которые те повесили в святых церквах на память о себе, все это взяли себе в полон.[7]
Как говорит пророк (Давид, в 78-м псалме): «…Боже! придоша языци на достоянье Твое, оскверниша церковь святую Твою, положиша Иерусалима, яко овощное хранилище, положиша трупья раб Твоих брашно птицам небесным, плоть преподобных Твоих зверем земным: прольяша кровь их, аки воду».
Описание ограбления владимирской церкви Богородицы с цитатою из 78-го псалма заимствовано сюда дословно из летописной повести о взятии Киева русскими князьями и половцами в 1203 году.
В заключение эпизода о владимирском взятии автор-церковник, поименовав погибших игуменов, снова варьирует библейские цитаты о наказании за грехи и сокрушенно восклицает: «вот и я, грешный, много и часто прогневляю Бога, согрешая ежедневно» (также заканчивается рассказ о победах половецких 1093 г.). За этой тирадой, по-богословски объяснявшей массовые земные несчастия принудительным средством для смягчения загробных мук, следует краткое сообщение о февральском опустошении Суздальской земли, в которой не было почти места, где бы не воевали татары. Наконец, весть о взятии стольного города Владимира и о погибели епископа и родных дошла до великого князя; здесь изображается его горькая печаль, больше всего о церкви и епископе, которую он, «новый Иов», излил в молитвах, заимствованных из Псалтири. Татары пришли на Сить, где сосредоточилось русское войско: «и оступишася обои, и бысть сеча зла, и побегоша наши пред инопленникы, и ту убьен бысть князь (великий) Юрьи, а Василька (Константиновича, племянника Юрьева) яша руками безбожнии и поведоша в станы свои. Се же зло сдеяся месяца марта в 4 день, на память святых мучеников Павла и Ульяны».
Сообщив о похоронах великого князя Юрия в ростовской церкви Богородицы, автор далее описывает в житийном стиле (не без влияния житий Бориса и Глеба и Андрея Боголюбского) принуждение татарами пленного Василька к измене, его непреклонность и смерть без милости. Похороны Василька сопровождены панегириком ему («отец сирым, звезда светоносная» и т. д.), с привлечением библейских цитат: «Бе же Василько лицем красен, очима светел и грозен, храбр паче меры на ловех (на охоте), сердцем легок, до бояр ласков; никто же бо от бояр, кто ему служил и хлеб его ел, и чашу пил, и дары имал, тот никакоже у иного князя можаше быти за любовь его; излише же слугы своя любляше. Мужество же и ум в нем живяше, правда же и истина с ним ходяста; бе бо всему хытр и гораздо умея, и посиде в доброденствии на отни столе и дедни и тако скончася, якоже слышасте».
Так писал некий сторонник ростовского княжеского дома, может быть, тот «муж богобоязнив, попович Андриян», который взял тело Василька, брошенное в Шерньском лесу, «понявицею» обвил его и положил «в скровне месте» до прихода посланных ростовским епископом Кириллом. Подобный эпизод рассказывал о себе лет шестьдесят ранее автор летописной повести об убиении Андрея Боголюбского.
Приведенные нами рассказы интересны для историка преимущественно как перечень фактов в их внешней последовательности. Размышления автора не самостоятельны и традиционны. Но, несмотря на все это, героические черты проступают и в скупом изображении событий, например, в рвении молодых князей к смертному бою, в непреклонной верности родине Василька Константиновича. Что касается собственно литературной стороны повествования, то его склонность к церковно-книжной риторике, даже в воинских сюжетах, является характерной особенностью владимиро-суздальской книжности.
В Ипатьевской летописи читается еще следующий героической эпизод об осаде татарами Козельска. Разорив Владимир и попленив суздальские города, Батый подошел к Козельску, в котором находился «князь млад» именем Василий. Татары проведали, «яко ум крепкодушный имеють людье во граде, словесы лестьными невозможно бе град прияти». «Сотворив совет», жители Козельска решили не сдаваться Батыю, говоря: «„яко еще князь нашь млад есть, но положим живот свой за нь; и еде славу сего света приимше, и там небесныя венца от Христа Бога приимем“ Татаром же бьющимся о град, прияти хотящим град, разбившим граду стену, и возъидоша на вал татаре; Козляне же ножи резахуся с ними, съвет же створиша изъити на полкы Татарьскые, и исшедше из града исекоша праща их, нападше на полъкы их и убиша от Татар 4 тысящи, а сами же избьени быша. Батый же взя город, изби вси, и не пощаде от отрочат до сосущих млеко; о князи Васильи неведомо есть, инии глаголаху, яко в крови утонул есть, понеже убо млад бяше. Оттуду же в Татарех не смеють его нарещи град Козлеск, но град злый, понеже бишася по семь недель; убиша бо от Татар сыны темничи три, Татари же искавше и могоши их изнайти во множестве труп мертвых».
У Рашид ад-Дина об этом сказано кратко, но выразительно: «После того (взятия Переславля) они (монголы) ушли оттуда, порешив в совете итти туманами (10 000 воинов) облавой, и всякий город, область и крепость, которые им встретятся (на пути), брать и разорять.
При этом походе Бату пришел к городу Козельск и, осаждая его 2 месяца, не мог овладеть им. Потом прибыли Кадан (сын Угетая каана) и Бури (внук Чагатая) и взяли его в 3 дня. Тогда они расположились в домах и отдохнули».[8]
Замечательна своим стилем повесть Галицкой летописи о взятии татарами Киева. Еще под 1237 годом здесь сообщалось, что «Меньгу кан» (двоюродный брат Батыя), приходивший «сглядат града Кыева», став «на оной стране Днепра у градка Песочного, видив град, удивися красоте его и величеству его», и посылай послов к князю и гражданам, желая их «прельстити», но «не послушаша его». Даниил Галицкий, овладев Киевом, поставил там своего наместника, Дмитра, «и вдасть Кыев в руце Дмитрови обдержати противу иноплеменьных язык, безбожьных Татаров».
Повесть начинается под 1240 годом. «В лето 6748. Приде Батый Кыеву в силе тяжьце (обычное в повестях выражение, заимствованное с греческого), многом множьством силы своей, и окружи град и отстолпи сила Татарьская, и бысть град во обдержаньи велице». Далее дается картинное изображение множественности войск, параллели которому есть во многих литературах. «И бе Батый у города и отроци его (т. е. джигиты, нукеры) обседяху
Сообщаемые затем имена воевод Батыя соответствуют показанию персидских летописей. Это все братья Батыя: один родной и шесть двоюродных и еще два эмира. При имени «Кююк» пояснено: «иже вратися, уведав смерть канову, и бысть каном не от роду же его, но бе воевода его перьвый», то есть: Угедей каан умер в конце 1241 г.; о его преемнике спорили несколько лет, после чего кааном стал в 1246 г. Гуюк («Кююк» в повести), старший сын Угетая, происходивший «не от роду» Батыя, сына Джучи. Следовательно, повесть наша написана не ранее 1246 года. «Постави же Батый порокы городу, то бо беаху пришли дебри; пороком же беспрестани бьющим день и нощь, выбиша стены, и возиидоша горожаны на избыть стены, и
Начало повести о взятии Киева похоже на зачин былины о Калине-царе (см. Сборник Кирши Данилова):
ГЛАВА IV
ПОВЕСТЬ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ЯРОСЛАВИЧЕ НЕВСКОМ И ПОВЕСТЬ О ДОВМОНТЕ ТИМОФЕЕ
В памяти о прошлом Русской земли глубоко запечатлелись идеи внутреннего единства и внешней независимости государства. Замечательно, что эти идеи-стремления не только не потонули в мятеже феодальной раздробленности, но именно тогда и создались героические их носители, освещавшие мрак средневековья. В ряду этих героев, выдающееся место занимает Александр Ярославич Невский, радетель о Русской земле, подобно своему прадеду Владимиру Мономаху.
Время, когда действовал Александр Ярославич, характерно новыми явлениями, на целые века осложнившими путь русской истории. Такими явлениями были татарщина на Руси и онемечение Прибалтики. Северо-восточная Русь была обязана Александру Ярославичу как облегчением татарского ига, так и отражением немецкой агрессии. Правда, первые удары татарщины пришлись на долю предшественников Александра на великом княжении, на долю Юрия Всеволодовича, дяди, и Ярослава Всеволодовича, отца Александра, последовательно занимавших Владимиро-Суздальский великокняжеский стол. Юрий, начальствовавший русскими войсками в битве с татарами на Сити, погиб там в 1238 году, а Ярослав был коварно отравлен в Монголии у великого хана Гуюка в 1246 году. Наследники Ярослава не обошлись без усобиц, причем Александр с младшим братом Андреем за своей частью наследства ездили в Орду к Батыю. Великое княжение получил здесь Андрей, но продержался лишь до 1252 года, когда был смещен татарами, и великокняжеский стол перешел к Александру Ярославичу. Ставши с этого времени ответственным перед татарскою властью за Владимиро-Суздальскую и Новгородскую Русь, Александр всячески облегчал ее населению тяготы татарской зависимости. Скончался он спустя десятилетие.
Отдавая должное этим трудам Александра Ярославича, в которых он проявил холодную рассудительность опытного политика, литература средневековья не нашла тут эффектов для развернутого повествования. Зато первая половина жизни Александра, когда он в качестве новгородского князя выступал как военачальник и самоотверженный защитник западных пределов Руси, получила в литературе художественно развернутое изображение.
С конца XII века установилась более тесная связь Новгорода с Владимиро-Суздальским великим княжением. То насильственно, то добровольно Новгород попадал под управление князей Суздальщины, а затем обычно, испытав несоответствие суздальского единовластия своей самостоятельной общинной системе, старался освободиться от таких правителей. Так было с дедом Александра, Всеволодом, и с отцом его, Ярославом Всеволодовичем, от которых Новгород с трудом освободился при помощи южного князя Мстислава Удалого; так было и с самим Александром Ярославичем, который, несмотря на свои воинские подвиги в интересах Новгорода, был одно время вынужден оставить его. Но современники отметили разницу отношения новгородцев к предкам Александра и к нему самому. Когда в 1240 году Александр рассорился с новгородцами и выехал в Суздальщину, немцы завладели Псковом и бродили уже под Новгородом. Попав в беду, новгородцы опять выпросили себе в князья Александра Ярославича, несмотря на то, что великий князь Ярослав назначил к ним другого своего сына, Андрея.
Для западных пределов Руси XIII век был весьма опасным временем, причем со второй его четверти опасность эта увеличилась. Татарское нашествие, постигшее Русь в 1237 году, позволило западным ее соседям с большей свободой хозяйничать среди прибалтийских племен, бывших частью вассалами Руси, и толкало захватчиков даже на основную русскую территорию. Швеция, Дания и особенно жадные к «легкой» добыче немецкие рыцари Ливонского и Тевтонского орденов, только что объединившихся под видом крестового похода, вторглись в новгородско-псковские владения. Избавителем явился новгородский князь Александр Ярославич. Он отвоевал Изборск, Псков и Копорье, уничтожил шведскую высадку в устье Невы, разрушил вражеские укрепления на русской территории и нанес страшное поражение немецким рыцарям на льду Чудского озера. Эти подвиги были совершены Александром как вождем Новгорода в 40-х годах, еще при великом княжении Ярослава. Но и по смерти его, перейдя на высшее положение в ряду других князей и вскоре сам став великим князем Владимиро-Суздальским, Александр Ярославич продолжал уделять особое внимание Новгороду и всего больше пребывал там.
Материала, оставшегося от древности, конечно недостаточно, чтобы воссоздать образ Александра Ярославича со всей полнотой. Но все данные говорят за то, что это не был ни бездеятельный, ни суетливый феодал, ограничившийся местными интересами и думавший лишь о своей корысти. Предпринятые им труды имели общее значение для всего государственного союза северо-восточной Руси. Защита Александром западных пределов Руси преследовала не местно-новгородские только, но общерусские интересы; она даже предопределяла их будущее направление. Но деятельность в этой области не поглотила всецело Александра, не ограничила его талант одной военной сферой, не отвлекла его внимание от жизни других частей государства. Когда выведенные из терпения насилиями татарских откупщиков дани главные города Суздальщины выгнали их от себя, Александр Ярославич четвертый раз поехал в Орду, чтобы «отмолить» людей от кровавой мести, и, действительно, предотвратил готовившееся опустошение страны. На возвратном пути Александр Ярославич скончался — 14 ноября 1263 года.
Исторических лиц старинная книжность вводила в свой обиход с большим выбором. Конечно, имен сохранилось в ней немало, но лишь немногие именные персонажи формировали сюжет, были в нем необходимостью. К числу таких стержневых образов книжности и относится герой древнерусских повестей Александр Невский, сын того Ярослава Всеволодовича, к которому обращено было «Моление» Даниила Заточника. Первоначальная повесть об Александре — одно из ранних явлений молодой севернорусской книжности — еще следовала в стиле южнорусской традиции, пользуясь книжными поэтическими источниками, популярными в Киевской Руси. Эта светская биография Александра, вероятно, составлена была членом александровой дружины вскоре после смерти князя, причем биографические данные об Александре были сообщены в ней неравномерно. Следует иметь в виду, что сведения по управлению и дипломатического характера средневековая историография вообще передавала лаконично, если эти действия были лишены драматических столкновений и воинственного звона. Наибольшую часть средневековой исторической беллетристики составляют поэтому так называемые «воинские повести», и одной из самых выразительных воинских повестей является первоначальная повесть — биография Александра Невского, манера, приемы и образы которой свидетельствуют об авторстве дружинника.
Затем светская биография была оцерковлена владимирским монахом в конце XIII — начале XIV века и дошла до нас уже в оцерковленном виде, т. е. в виде жития Александра как «святого». Такое оформление биографии не было исключительным и не зависело от особых религиозных свойств изображаемого лица: в средние века по отношению к светскому деятелю житийный стиль свидетельствовал вообще о наивысшей оценке его жизненного труда. Но для более верного представления об Александре Невском следует восстановить основную светскую о нем повесть.
Реставрация основной повести об Александре осложняется тем, что в наиболее ранних списках жития его, восходящих в XIV веку, наблюдается разница в полноте состава и в изложении. Так, в одном лишь списке жития (XV–XVI вв.) перед собственно повествованием имеется статья, которую авторитетные ученые считают предисловием к светской биографии Александра. Это как бы прелюдия в виде широкой поэтической картины всей Русской земли в эпоху ее счастья и могущества, которой теперь, по мнению автора, угрожают гибелью неотвратимые опасности. Название этой статьи, с некоторой поправкой, следует, по-видимому, читать так: «Слово о гибели Русской земли, о смерти Олександра, сына Ярослава» или «о смерти великого князя Олександра, сына Ярославля».
Начинаясь приветственным обращением к «светло-светлой и прекрасно украшенной земле Русской», «Слово» перечисляет те «многие красоты», которыми она «вызывает удивление», ее природные богатства, народное благосостояние и обширность территории, «покоренной Богом христианскому народу». «Языческие страны (были покорены) великому князю Всеволоду (т. е. Суздальскому), отцу его — Юрию (т. е. Долгорукому), князю Киевскому, деду его Владимиру Мономаху, которым половцы детей своих пугали в колыбели, а Литва из болот на свет не выникала, а Венгры утверждали свои каменные города железными воротами, чтобы через них не въехал великий Владимир (Мономах), а немцы радовались, живя вдали за Синим морем; Буртасы (чуваши), Черемисы, Вяда (финское племя на р. Вятке) и Мордва бортничали (промышляли пчелами) для князя великого Владимира, а кир (Господин) Мануил царьградский из боязни посылал к нему великие дары, чтобы у него великий князь Владимир Царьграда не взял (анахронизм: византийский император Мануил Комнен жил полстолетием позднее Мономаха). А в те дни (случилась) болезнь христианам от великого Ярослава и до Владимира и до нынешнего Ярослава и до брата его Юрия, князя Владимирского»…
Такой неясный конец статьи позволяет предположить далее пропуск текста. Под «болезнью», постигшею Русь, возможно разуметь не только татарское иго, а вообще несчастия, которые пришлось в те дни «переживать Руси от силившихся и все вновь появлявшихся врагов». О татарщине как болезни «сих» дней, вероятно, тоже говорилось в утерянном тексте. Не сохранилось и таких выражений, которые являлись бы переходом от предисловия «Слова» к собственно биографии Александра Невского. Связь с самой биографией могла быть выражена, например, так: ни великому князю Юрию, ни Ярославу не суждено было защитить русскую землю от порабощения, но теперь Александр Ярославич успешно охраняет ее, и вот каковы его подвиги. Но так или иначе «Слово о погибели Русской земли», вероятно, видело эту погибель именно в смерти Александра, при гробе которого, как будет сказано ниже, все люди воскликнули: «уже погибаем». «Слово о погибели», даже при неполноте дошедшего текста, является одним из перлов старинной литературы. Широкий горизонт, картинность изображения и горячая любовь к родине, некогда счастливой, теперь страдающей, но всегда прекрасной, роднят это произведение со «Словом о полку Игореве».
За этим предисловием дружинника в светской биографии Александра шла характеристика князя, построенная на параллелях из выдающихся переводных произведений, популярных в Южной Руси в эпоху ее культурного расцвета. Замечательно, что в трудах начитанного дружинника отразились произведения, достойные мировой известности, а именно: «История Иудейской войны» Иосифа Флавия, «Александрия» (повествование об Александре Македонском), «Троянские деяния» в изложении хроники Малалы, роман о византийском богатыре Дигенисе Акрите, переведенный на Руси под именем «Девгениева деяния», и исторические книги Библии. Риторика этих произведений придала Александру пышные краски: «Рост его (Александра) был выше других людей, голос его — как труба в народе, лицо его — как у Иосифа, которого Египетский царь поставил вторым царем в Египте, сила же его была частью силы Самсона. И дал ему Бог премудрость Соломонову и храбрость царя Римского Веспасиана, который пленил всю Иудейскую землю. Некогда, во время осады города Атапаты, вышедшие из города жители победили было его, и остался Веспасиан один и прогнал силу их к городским воротам и насмеялся над дружиной своей и укорил ее, говоря: оставили вы меня одного. Так и князь Александр, побеждая везде, был непобедим». Именуясь храбрым, Александр Ярославич называется соименником Александра Македонского, подобником царю Ахиллесу, крепкому и храброму, непобедимым, подобно Акриту (Дигенис Акрит — Девгений). Имя Александра слышно было во всех странах: от моря Варяжского до моря Понетьского, даже до Рима Великого.
Обращаясь к реставрации самого рассказа об Александре по житийной переработке, позволительно думать, что в этом главном отделе повествования собственно житийного внесено мало и большая часть текста идет от светской, дружинной биографии Александра. Конечно, здесь кое-где встречаются прослойки молитвословного и церковно-книжного характера, но все же трудно решить, принадлежат ли они светскому книжнику или монаху. Правда, два-три эпизода можно было бы отнести прямо на долю церковного книжника, именно чудесное видение княжеских святых Бориса и Глеба, цитацию библейского чуда при Езекии-царе и чудо с «душевной грамотой», заимствованное из жития Алексея «человека Божия» и приуроченное к мертвому Александру. Однако в условиях средневековья чудесное видение патрональных святых Руси — Бориса и Глеба, спешивших на помощь своему родичу, — мотив, свойственный воинским повестям вообще и, конечно, мог быть внесен и дружинником. Он же мог цитировать и чудесное избиение врагов невидимым ангелом при Езекии-царе, что уже было использовано Иосифом Флавием в «Истории об Иудейской войне».
Рассказ начинается сообщением, как приехал Андреаш от «западные страны», от тех, которые «нарицаются слуги Божие», желая подобно царице Южской, посетившей Соломона, повидать «дивный возраст» князя Александра и наслушаться его премудрости. (Речь идет здесь о приезде магистра Ливонского ордена меченосцев Андрея фон Фельзена.) Возвратившись к себе, Андреаш поведал: прошел я много стран и городов, но нигде не видел «такового — ни во царех царя, ни во князех князя». Узнавши о таковом мужестве Александра, некий «король части Римскыя от полунощные страны» (т. е. один из правителей Швеции Бургер) замыслил попленить его землю, собрал силу великую, наполнил полками много кораблей и двинулся «пыхая духом ратным». Прибыв к реке Неве, он, «шатаяся безумием» и «разгордевся», отправил к князю Александру послов в Новгород Великий с известием о своем приходе: «аще можеши противитися мне, то уже есмь зде и пленю землю тваю». Разгоревшись сердцем, Александр молится со слезами в церкви св. Софии (идут молитвословные выписки из Псалтири), благословляется у епископа Спиридона, «крепит» дружину речью (с цитацией из Псалтири) и выступает «в мале дружине, не сождався со многою силою своею, но уповая на Святую Троицу». Жалостно слышать, что отец Александра, «честный Ярослав великий», не мог быть вовремя извещен об опасности, угрожающей его милому сыну. С врагами Александр сошелся в воскресенье. Некий старейшина земли Ижорской Пелугий (Пелгусин, Белгусич), крещенный во имя Филиппа из язычников, подстерегая у морского берега «силу Варяжскую», на восходе солнца увидел корабль со святыми князьями Борисом и Глебом, спешившими на помощь Александру: «Якоже нача всходити солнце, слышен шум страшен по морю и виде насад (корабль) един гребущь, посреде же насада стояста мученики Борис и Глеб в одеждах червленых и беста руки держаета на раму (т. е. положив руки на плечи друг другу), гребцы же сидяху, яко мглою приодени. Рече же Борис: „брате Глебе, вели погрести, да поможем сроднику своему, князю Александру“». Затем насад скрылся из глаз. Обрадованному Пелугию Александр запретил рассказывать о видении. В последовавшей сече с «римлянами» (15 июля 1240 г.) Александр «изби бесчисленное множество от них и самому королеви печать возложи на лице острым своим мечем (или копием)». Особенно же мужествовали шесть «мужей храбрых и сильных» — пять новгородцев и один полочанин; Гаврило Алексич по доске конный доскакал до самой «сняки» (корабля), Збыслав Якунович бился одним топором (или топорком), Сава подсек столб у златоверхого королевского шатра и т. д. «Си вся слышахом от Господина своего князя Александра и от иных, иже в то время обретошася в той сечи». Если это замечание, которым автор подкрепляет достоверность рассказа, не противоречит действительности, то самый рассказ о богатырстве (помянутых шести мужей) оформлен в подражание «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия.
Дальше сообщается, что за рекою Ижорою, куда войско Александра не доходило, оказалось множество трупов неприятелей, будто бы перебитых ангелом, подобно тому, как это случилось при царе Езекии с войском Сеннахирима. Эта библейская цитата есть и у Флавия. Разгром шведов выражен и тем, что они трупами своих воевод наполнили три корабля, новгородцев же всего пало двадцать мужей вместе с ладожанами (четверо названы по именам).
Тут кончается первый эпизод повествования, представляющий собою вполне законченную, самостоятельную, канонически оформленную воинскую повесть, с украшением действительности условной риторикой по признанным образцам наилучшей литературы еще киевского периода. Далее близко к стилю погодной летописи в кратком и сухом изложении даны известия о взятии немцами, при помощи изменников, городов Изборска и Пскова, о набеге немцев с чудью на Водь, о постройке ими крепости в Копорье и о нападении немецких отрядов под самым Новгородом. «А великий князь Александр отъехал тогда в Суздальскую землю в г. Переяславль (Залесский — в свой удел, „отчину и дедину“), поссорившись с Новгородцами», — сдержанно замечает автор, очевидно, в объяснение вражеских успехов на русской территории.
Рассказывая затем, как Новгородское посольство с самим владыкою во главе насилу выпросило у великого князя Ярослава князем себе опять Александра, автор подчеркнул неотложную нужду в Александре сообщением: «А в то время на землю Новгородскую напала Литва, Немцы и Чудь, забрали по Луге всех коней и скот, не на чем было и пахать по селам». В 1242 году Александр Ярославич прибыл в Новгород и тотчас пошел с новгородцами, ладожанами, с корелою и ижерянами на Копорье, «изверже град из основания», часть немцев перебил, а часть отпустил «бе бо милостив паче меры», не помиловал только изменников-вожан и из чуди и отправился в свой Переяславль. Это возвращение в Суздальский удел, немотивированное в рассказе, можно объяснить как поездку за суздальской помощью против врагов Новгородско-Псковской области.
Узнав о том, что немцы захватили Псков и посадили там своих наместников, Александр «пожалел о крови христианской» и с братом своим Андреем привел войско в Новгород. «И пошел с братом своим Андреем и с Новгородцами, и с Суздальцами на Немецкую землю с великой силой, чтобы Немцы не хвалились, говоря: „унизим словенский язык“». Здесь стилистически начинается второе воинское повествование об Александре в целом. По сравнению с первой повестью она только более разнохарактерна по стилю; ее рассказ, вначале сухо летописный, лишь постепенно проникается пафосом, который достигает риторической высоты в эпизоде о Ледовом побоище. Описав освобождение Александром Пскова, его вторжение в «немецкую землю» и опустошение ее, автор сообщает, как поднялся и пошел на русских магистр (меченосцев) со всеми своими епископами и со всем множеством их народа и силы, какая только ни была в их области, вместе с королевскою помощью (датчан). И сошлись на озере, именуемом Чудским, Александр повернул с своим войском с немецкой территории. Немцы же и чудь пошли за ним: «Князь же великий поставил войско на Чудском озере на Узмени, у Вронья камня и, приготовившись к бою, пошел против них. Войска сошлись на Чудском озере; было и тех и других большое множество. Был тут с Александром и брат его Андрей со множеством воинов отца своего; было у Александра много храбрых мужей „яко же древле у царя Давида крепции и сильнии, тако же и мужи Александрови исполнишася духа ратного, бяху сердце их, аки львом“. И сказали они: „Княже, ныне пришло время положить свои головы за тебя“». После молитвы Александра идет описание сечи на самом льду Чудского озера, в образах своих зависимое от художества древнего киевского «Сказания» о Борисе и Глебе и звучащее, как строфа стихотворения. «Бе же тогда день субботний, восходящу солнцу, соступишася обои (оба) войска, и бысть сеча зла и труск (треск) от копей ломления и звук от мечного сечения, яко же морю (или озеру) мерзшу двигнутися; не бе видети леду, покрыся бяше кровью. Се же слышах от самовидца, рече: видехом полк Божий на воздухе, прошедше на помощь князю Александру». Немцы обратились в бегство, и гнали их русские с боем как бы летя по воздуху, и некуда им было убежать, били их 7 верст по льду до Суболицкого берега, и пало немцев 500, а чуди бесчисленное множество, а в плен взяли 50 лучших немецких воевод и привели их в Новгород, а другие немцы утонули в озере, потому что была весна (5 апреля), а другие бежали, тяжело раненные. Сомневаясь в благодарной памяти псковичей, автор предостерегает их («о, невегласи Псковичи») не забывать своего спасителя вплоть до «правнучат».
«Ледовым побоищем» собственно заканчивается в биографии Александра характерный для Древней Руси стиль воинской повести, восходящий в глубину античности своими типическими формулами, образами, метафорами. Впрочем, хотя далее и не дано больше развернутых боевых картин, отдельные символы воинской мощи продолжают окружать Александра. После краткой заметки о победах Александра над Литвою рассказывается с риторической условностью о его поездке к татарскому хану после смерти его отца. Князя позвал к себе «царь силен на Восточной стране, ему же бе Бог покорил многи языки от востока и до запада»: «ты ли един не хощеши покоритеся силе моей. Но аще хощеши блюсти землю свою (т. е. в качестве великого князя), то скоро приди ко мне, и узриши честь царства моего». Александр двинулся через Владимир, и был грозен приезд его: на устье Волги «начаша жены Моавитские (т. е. татарки) детей своих полошати (или устрашати) рекуще: Александр едет». Царь Батый подивился Александру и отпустил его с великой честью. Александр привел в порядок Суздальщину, опустошенную нашествием татарского «царя» Неврюя, что вызвало у автора поток похвал с цитатами из пророка Исайи. Далее идет отрицательный ответ Александра папе, присылавшему к нему кардиналов о соединении в вере (вероятно, для создания союза Западной Европы с Русью против татар). Упоминается о некоей «нуже великой от поганых», заставившей Александра поехать «к цареви (в Орду), дабы отмолил людей от беды». На возвратном пути от хана у Новагорода Нижнего Александр тяжко заболел: «О горе тебе, бедный человече, как можете написати кончину Господина своего, как не испадета ти зеница со слезами вкупе. Како не рассядется сердце от горькия туги. Отца бо человек может забыти, а добрового Господина — аще бы жив с ним в гроб влез», — так плачет по своем князе дружинник-автор. Посхимившись (как обычно князья перед смертью), Александр Ярославич скончался (в Городце). Митрополит Кирилл, отпевавший князя, сказал собравшемуся народу: «Уже зайде солнце земли Суздальские».
Сравнение скончавшегося деятеля с зашедшим солнцем — любимая метафора древности. Тот же образ использован летописями под 1178 годом (смерть Мстислава) и 1288 годом (смерть Владимира Волынского). Но в применении к Александру это не было только риторикой, ибо «вси люзи вопияху: уже погибаем».
Тело великого князя понесли в его столицу во Владимир; при встрече в Боголюбове люди так рыдали, «яко и земли потрястися». Когда Кирилл митрополит хотел разогнуть руку мертвого Александра, чтобы вложить в нее, согласно обряду, грамоту с отпущением грехов, князь, как живой, взял ее (эту грамоту) у митрополита сам. Данный эпизод, вероятно, заимствован из жития византийского святого Алексея, «человека Божия», именем которого Александр был назван, приняв схиму перед смертью.
Средневековье отличалось особым мышлением, особым характером художественной изобразительности, что сказалось и в литературе. Для понимания реальной сущности изображаемого в средневековой литературе необходимо учесть характерные черты тогдашнего мастерства. Особенности средневекового художественного повествования выражаются в условности изображения и в схематизме, заставляющем самого читателя дополнять подразумеваемые подробности. Представляя характеристику повествования об Александре Ярославиче путем сжатого пересказа с цитатами подлинника, мы старались сохранить главные из отличительных свойств средневекового изложения, избегая модернизации и обесцвечивания. Пойдя по вехам такой «литературной» характеристики художественного поэтического материала, историку будет легче угадать под стилистическим покровом и воссоздать действительную личность и значение неустанных трудов Александра Ярославича. «Самовидец» Александра, автор его биографии, изобразил своего героя превосходящим силою и мудростью всех современных ему властителей и нашел возможным сравнивать его только с древними, известными всему миру героями и мудрецами. Рассказывали, как Александр оберегал Русскую землю от насильников с запада и востока, защищал ее мечом и избавлял от бед разумом, автор советует хранить благородную память об Александре и изливает свою любовь к нему в причитании народа над его телом. Привлекательность образа Александра в его биографии и насыщенность ее пафосом, драматизмом и лирикой свидетельствует не только об авторском расположении к нему, но об общем, общественном признании его заслуг перед родиной. Александр Ярославич стал образом отечественного защитника и всегда благодарно вспоминался в годины вражеских нападений на Русскую землю, о чем свидетельствуют главнейшие воинские повести.
Под стилистическим воздействием повести об Александре Невском возникла повесть о Довмонте, князе Псковском, защитнике западных пределов Руси, который, подобно князю Александру, стал патрональным святым своей области. Имея отчасти «житийное» оформление, повесть о Довмонте заключает в себе много воинских моментов. К типу «жития» принадлежит собственно начало повести, прослойка рассказа молитвословными формулами и заключительная характеристика с библейской цитатой. Включенная под 1265 годом в Псковскую летопись и далее разнесенная здесь по годам, повесть начинается сообщением, что «блаженный… князь Домант с дружиною своею и со всем родом своим оставль отечество свое, Литовскую землю, и прибеже в Плесков (Псков). И бысть князь Домонт… от племени Литовского, первие имея ко идолом служение, по отчю преданию; егда Бог восхоте избрати собе люди новы… возбнуся яко от сна, от идольского служения и помысли со своими бояры креститися…, и крещен бысть во Святей Троицы в Соборной церкви (Пскова), и наречено бысть имя во святом крещении Тимофей. И бысть радость велика в Плескове и посадиша его мужи Псковичи на княжение во граде Пскове». Дальнейший весь рассказ посвящен воинской деятельности Довмонта на защиту Псковской области, как пограничной, от немцев Прибалтики и от Литвы.
Замечателен язык повествования; его живое местное наречие и ритмичность. Задумал Довмонт повоевать Литву «помысли ехати с мужи Псковичи, с треми девяносты, и плени землю Литовскую, и отечество свое повоева… и возвратися со множеством полона ко граду Плескову; перебродився Двину… и ста шатры на бору чисте, а стражу постави на реце на Двине, Давыда Якуновича… с Лувою Литовником; две же девяносте муж отпровади с полоном, а во едином девяносте сам ся оста, жда по себе погоны». Литовские князья, в отсутствие которых Довмонт опустошил их владения, «в семи сот погнаша в след Довмонта, хотяще его яти и смерти предати, а мужи Псковичи мечи иссечи; и пребродивше Двину реку и сташа на брезе. И стражиже, видевше рать велику, пригнавше, поведавше Довмонту, рать пребродила Двину! Домант же рече Давыду и Луве: помози вама Святая Троица (патрональная святыня Пскова), юже еста устерегли рать велику, полезите долов (т. е. уходите). И рече Давыд и Лува: не лезем мы долов, хотя живот свой дати и кровь свою пролити с мужи Псковичи за Святую Троицу (символ Пскова)…, а ты, Господине княже, поеди борзо с мужи со Псковичи на поганую Литву! Домант же рече Псковичем: братия мужи Псковичи, кто стар, то отец, а кто млад, той брат; слышал есмь мужество ваше во всех странах. Се же, братия, нам предлежит смерть и живот: братия, мужи Псковичи, потягнете за Святую Троицу, и за святыя церкви, и за свое отечество». Так Довмонт «одномь девяностом семь сот победи».
Далее сообщается о походе новгородцев и псковичей под предводительством Довмонта и его тестя, великого князя Дмитрия Александровича, под Раковор, «и бысть сеча велика с погаными Немцы на поле чисте и, помощию св. София, Премудрости Божия (патрон Новгорода), Немецкие полки победита… И прошед горы непроходимыя, и иде на Вируяны, и плени землю их и до моря, и повоева поморье и паки возвратися, и исполни землю свою множеством полона; и славна бысть вся земля его во всех странах грозы храборства великого князя Дмитрия и зятя его Доманта, и муж его Новгородцов и Пскович». Когда затем немцы («погании Латыни») совершили набег на псковские села, Домант «не стерпе обидим быти» и, «выехав в погону с малою дружиною в пяти насадах с шестдесятию муж Пскович… восемьсот Немец победи на реце на Мироповне, а два насада бежаша в иныя островы. Боголюбивый же князь Домант ехав и зажже остров их под травою; а инии побегоша, а власи их зажжени горят, а иных иссече, инии истопоша в воде». И далее рассказано о нескольких успешных битвах с немцами, причем описано и освящение меча Довмонта в Троицком соборе Пскова. Умер Довмонт, и провожавшее его «множество людей плакахуся; и тако положиша его в Св. Троицы с похвалами и песьми и пений духовными. Бысть же тогда жалость велика в Плескове мужем и женам и малым детем по добром Господине, благоверном князи Тимофее, и много бо дней пострада за дом Св. Троица и за мужей за Пскович»…
Обращают на себя внимание фольклорные эпитеты («на бору чисте», «на поле чисте»), пословичная речь («кто стар, то отец, кто млад, той брат»), живая простота языка и диалектичность («перебродився», «ста шатры», «две девяносте», «полезьта долов») и рифмовка (яти — предати, псковичи — мечи иссечи). Стилистические элементы повести о Довмонте повторены в Псковской летописи и далее; так, в рассказе о походе псковичей на немцев в 1347 году читаем: «А Немци, скопивше силу, ополчився, погнаша в след Псковичь, хотяще
ГЛАВА V
ПОВЕСТИ О КУЛИКОВСКОЙ БИТВЕ
Большого развития историческая повесть достигла в Москве в конце XIV — начале XV века в связи с определившимися преимуществами Московского княжества над остальными областями северо-восточной Руси. Поэтому московское историческое повествование проникнуто оправданием права Москвы на общерусское значение. Выразителем этой идеи в первую очередь явилась летопись, собиравшая в свой состав повести с такой тенденцией.
К первому появлению московской повести относится летописный рассказ о побоище в 1371 году между войсками Дмитрия Ивановича Московского и Олега Ивановича Рязанского, деятельного противника намечающейся гегемонии Москвы. По словам этой повести, «рязанцы, суровые человеци и свирепые людие, высокоумни суще, вознесшеся мыслью и возгордевшеся величанием, и помыслиша высокоумием своим и реша друг к другу: не емлите с собою ни щита, ни копья, ни иного никоего же оружия, но токмо с собою емлите едины ужища (веревки), коегождо изимавше Москвич да есть вы чем вязати, понеже суть слаби, страшливы и некрепци. Наши же (москвичи) со смирением уповаша на Бога, крепльшего в бранех, и мы не в силе, но в правде; даеть победу и одоление Бог же, видя сих смирение и онех гордость». Так по средневековой манере объясняет победу москвичей автор, начитанный в библейской литературе.
Случившееся в 1379–1380 году нашествие золотоордынского хана Мамая закончилось «Мамаевым побоищем» на Дону (при устье реки Непрядвы на Куликовом поле), которое послужило сюжетом целому ряду повестей. Но это не удивительно, потому что тогда впервые московский князь сумел объединить для борьбы с татарами войска многих княжеств и тем достиг победы над полчищами всей Золотой Орды, приведенными самим ее ханом.
Основных повестей о Мамаевом побоище четыре. Из них одна краткая, в характере той официальной летописи, для которой писана; другая — обширная, под стиль риторически развитой летописи более позднего периода; третья — житейского типа, прославлявшая победоносного руководителя русских войск, и, наконец, четвертая — стремившаяся восстановить стиль «Слова о полку Игореве». Была ли она назначена для включения в летопись — сказать трудно.
Краткая и, по-видимому, старшая повесть условно названа «летописной». Возникла она, вероятно, не сразу после события и помещена была в летопись не позднее второй четверти XV века. Ко времени составления повести многие детали происшедшего уже стерлись в памяти, почему рассказ и вышел не вполне содержательным. Недостаток фактических деталей автор «летописной» повести восполнил заимствованием из официального церковного поминания, из Синодика, в котором были перечислены убитые с Мамаем князья, воеводы нарочитые и бояре, причем в заимствовании отсюда повесть допустила неточности. Видно, затем, что московская книжность еще не успела выработать своей поэтики, вследствие чего повесть не вполне оригинальна, будучи составлена при помощи общих риторических мест предшествующей летописи и в особенности на основании жития Александра Невского. Кое-что заимствовано и из переводного Хронографа.
Охарактеризуем вкратце содержание летописной повести «о побоище, иже на Дону и о том, князь великий како бился с Ордою».
Осенью 1379 года пришел на Русь «Ордынский князь Мамай со всеми прочими князьями Ордынскими и со всею силою Татарскою и Половечскою». О половцах здесь упомянуто, конечно, по летописной традиции. В единой думе с Мамаем был нечестивый литовский князь Ягайло Ольгердович и Олег Иванович, князь Рязанский, «велеречивый и худой» («придет ему день Господень и суд» — грозится московский летописец). Собираясь итти на великого князя Дмитрия Ивановича и брата его Владимира Андреевича (Серпуховского), Мамай напомнил своим «темным» князьям победоносные времена Батыя и сослался с Ягайлом и Олегом, чтобы стать у Оки на Семенов день (т. е. в первый день сентябрьского нового года по старому счету). Здесь идет целый ряд эпитетов, позорящих Олега за союз с «треглавыми зверями» — татарами и с «поганою» Литвою: «льстивый сотоньщик, дьяволь советник, душегубивый изменник» и т. д.
Отказав Мамаю в заключении нового, более тяжелого (вассального) договора, Дмитрий Московский молится (цитатами из жития Александра Невского) об избавлении от «сыроядец сих», посылает по брата своего Владимира Андреевича Серпуховского, по всех князей русских и воевод и побуждает их итти «противу окаянного сего и безбожного и нечестивого и темного сыроядца Мамая за правоверную веру крестьянскую и за святые церкви и за вся младенца и старца и за вся христианы». Молится он и о возмездии Олегу — «Святополку Новому».
Когда русские войска (свыше 150 тысяч) с пришедшими на помощь двумя удельными князьями Ольгердовичами перешли через Оку в Рязанскую землю, во всех чадах «зане пошли с великим князем за всю землю Русскую на острые копья». Это трогательное сравнение с неутешной матерью-Рахилью едва ли найдено в книге пророка Иеремии самостоятельно. Тут следует предположить посредство одного югославянского памятника, вошедшего в Хронограф.
Пока русские войска колеблются, переходить ли Дон, Мамай «возъярися зраком и смутися умом и распалися лютою яростию, яки аспида некая гневом дышуши». Здесь чувствуется стиль агиографических изображений христианских «мучителей».
Узнав о похвальбе Мамая в речи к татарским войскам, Дмитрий опять молится о помощи против Мамая, приступающего, «аки змий ко гнезду», пришедшего из пустыни «пожрети» русских, «аки некая ехидна прыскающи». Войска исполнились, русские воеводы «облекошася койждо во одежа своя местная», «яко основанию земному уподвизатися от множества сил». Это гиперболическое выражение о количестве войска, в основе идущее из Библии и через переводы греческих произведений попавшее в летопись, в данном случае заимствовано из жития Александра Невского. Тут же, да и выше, термин «местный» указывает на знакомство автора (редактора) с Хронографом.
Русские перешли за Дон «в поле чисто, в Мамаеву землю, на усть Непрядвы» (следует текст молитвы). Утром стали появляться «поганые Половцы» (то есть татары) и начали наступление: «Земля тутняше (гудела), горы и холмы трясахуся от множества вой бесчисленных… и орли собирахуся, яко же есть писано (в Евангелии): где бысть труп, тут же и орли». «И внезапу абие соступившася обе велиции силы вместе на долг час, и покрыша полки поле, яко на 10 верст, от множества вой; и бысть сеча зла и велика и брань крепка, и трус (сотрясение земли) велик зело, яко от начала миру такова сеча бывала великим князем русским, яко же сему великому князю Дмитрию всея Руси». Эта картина боя может считаться «передвижной», элементы ее рассеяны по разным векам и местам летописи. «Бьющимся же им от шестого часа до девятого и прольяша кровь, аки дождевная туча… Рече же к себе Мамай: власи наши растерзаются, очи наши не могут огненных слез источати, языци наши связаются, гортань ми пресыхает, и сердце раставает, чреслами растерзаются, коленеми изнемогают, а руцеми оцепеневают». Подобное изображение отчаяния встречается в переводном Хронографе применительно к Валтасару. Рыдали и москвичи, многие неопытные («небывальци») задумали бежать, а не вспомнили, как друг другу говорили мученики: «Братье, потерпим мало — яра зима, но сладок рай, страшен мечь, но сладко венчание». Наконец, небо послало свою помощь: «Видеша бо вернии (верующие), яко в девятом часу бьющеся ангели помогаху христианам и святых мученик полк (Георгия Победоносца, Дмитрия Солунского, Бориса и Глеба), в них же бе воевода вышнего полка, архистратиг Михаил». «Видеша погании Половцы тресолнечный полк и пламенные их стрелы, яже идуть на них, безбожнии же Татарове от страха Божия и от оружия христианского падаху».
Вмешательство небесной силы в решение боя восходит и к античной, и к библейской традиции и не раз использовано средневековой литературой и в Византии, и в Западной Европе. Русская летопись знала этот мотив с XI века.
Ужаснувшийся Мамай говорит своим: «Братье Измаиловичи, беззаконнии Агаряне (автор не учуял неуместности такого прозвища, что бывает и в фольклоре), побежите неготовыми дорогами». Итак, все они побежали, «гоними гневом Божиим». Это тоже библейская формула, усвоенная средневековьем. Идет перечисление убитых князей и вельмож, в основе по Синодику. У самого великого князя Дмитрия доспех оказался бит и язвен, «но на телеси его не бяше язвы никоея же». То же самое говорится о тверском князе Михаиле Ярославиче, что указывает на заимствование Московской летописью из Тверской. Дмитрий уцелел, несмотря на то, что бился на первом соступе напереди, когда татары окружили его «аки вода многа обаполы». Автор повести здесь рассуждает подобно своим предшественникам-летописцам, что нашествие иноплеменников бывает «грех ради наших» и т. п. Узнав о победе русских, Ягайло, опоздавший к бою всего на день, тотчас бежал с своею Литвою, «никым же гоним: не видеша бо тогда князя великого, ни рати его, ни оружия его, токмо имени его Литва бояхуся и трепетаху». (Боязнь имени — летописный шаблон.) Князь же великий Дмитрий с братом своим Владимиром, ставши в ту ночь «на поганых обедищах, на костех Татарских, утер поту своего (обычное выражение летописи) и отдохнув от труда своего, велико благодарение принес Богу» (следует молитва), похвалил дружину и возвратился в Москву с добычею (стада коней, верблюдов и волов, доспехи, порты и обоз). Хотел было он послать на Олега рать, но тот бежал из своей отчины. Дмитрий сажает там своих наместников. Повесть заключается рассказом о судьбе бежавшего Мамая, сведения о чем заимствованы, по-видимому, из югославянских источников.
Несомненным достоинством повести являются выдержанность патриотического тона, сжатость и компактность. Она вполне выявляла значение события и, включаемая в летопись, не подавляла другие исторические повести. Поэтому повесть повторена многими летописными и разносоставными сборниками, но, конечно, не без вариации. Сохранились тексты, в которых она подверглась фольклорной стилизации, причем татарин Мамай получил черты былинного «идолища поганого». Но, с другой стороны, «летописная» повесть, вероятно, не удовлетворяла многих шаблонностью своего изложения, и появились на тот же сюжет повести иного характера. Впрочем, и для них схема «летописной» повести послужила точкой отправления.
Так, в первой половине XV века в подражание «Слову о полку Игореве» и на основе его стилистики создалась «Задонщина великого князя Дмитрия Ивановича и брата его Владимира Андреевича» — «писание Софонии старца Рязанца». Если действительно автором был рязанец, то работал он явно в интересах Москвы. Недостаточно ясно, почему в XV веке решили воскресить стиль XII века. Правда, в литературе XII века стиль воинской повести был доведен до совершенства, соответственно буйной воинственности бродячего, дружинного, полуязыческого феодализма. Но и быт, и понятия, обусловившие своеобразную красоту «Слова о полку Игореве», были совершенно не похожи на обстановку Владимирско-Московской Руси с ее оседлым, хозяйственным самовластием и официальной богомольностью, наконец, с ее природой, отличной от степи. Но какова бы ни была причина этой литературной архаизации, автор «Задонщины» производил ее с выбором, стараясь не касаться в источнике своего подражания всего, что не подходило к его времени. Современные князья у него согласны и послушны, притом безыменны; бьются они потому, что татары «вотчину» у них отнимают; дружина почти не упоминается, есть лишь воеводы да бояре. Лозунг, за что идут, — «Земля Русская и вера христианская», «Русь православная». Но, несмотря на препарирование данных «Слова о полку Игореве», многое осталось неизмененным или недостаточно пригнанным к эпохе и к новой территории. Некоторые удачные применения и изменения образов «Слова» свидетельствуют о самостоятельном творчестве автора «Задонщины».
Заслуживает внимания стремление автора «Задонщины» подчеркнуть цельность и непрерывность жизни Русского государства, несмотря на смещение его территории, а также подтвердить генеалогическое преемство представителей династии от Рюрика до Дмитрия Московского. Здесь мы видим одно из первых проявлений идеи, которая расцвела в половине XVI века в «Степенной книге».
«Задонщина» могла удовлетворять как собрание стилистических красот и мотивов, но фактического содержания в ней почти никакого не было. Поэтому потребовалась такая повесть, которая была бы насыщена событиями и притом в большей степени, чем даже «летописная». В Москве уже намечалась летопись с особо развернутым повествованием, украшенно изображавшим русскую историю. И вот для нее-то и создалась третья повесть о Мамаевом побоище, так называемое «Сказание». Сверх данных «летописной» повести фактический материал был наполнен здесь и воспоминаниями, и даже официальными справками. По-видимому, кое-что «Сказанием» было заимствовано из «Задонщины», некоторые поэтические образы которой приняли здесь значение фактов. Так в XV же веке позднее всех произведений о Мамаевом побоище получился весьма развернутый рассказ, насыщенный историческими реалиями и обработанный стилистически при помощи русских и переводных произведений.
Повествование в «Сказании» значительно оцерковлено прежде всего усилием роли митрополита в лице тогдашнего митрополита Киприана и введением нового персонажа — предсказателя и чудотворца Радонежского игумена Сергия. Оба они руководят «политической моралью» Дмитрия Донского в монашеско-библейском стиле, а Сергий даже отпускает в помощь Дмитрию в бой монахов-богатырей… Оцерковление сказалось и в самом заглавии повести, приписавшем победу над «нечестивою» силою «гордого» Мамая помощи со стороны древней Владимирской иконы Богородицы, Петра митрополита и Сергия Радонежского. Икона Богородицы, некогда увезенная из Киева во Владимир Андреем Боголюбским и попавшая затем в Москву, и Петр митрополит всея Руси, умерший в Москве (в 1326 г.) и здесь похороненный, получили значение патрональных святынь, утверждавших политическое первенство Москвы среди других феодальных областей. Поэтому Дмитрий Донской представляется часто «припадающим» к этой иконе и к гробу Петра. Небесная помощь — обычный в средневековье мотив войн с «неверными» — выражена в «Сказании» двумя ночными видениями накануне Куликовской битвы: сначала некий русский воин видел «на воздусе» двух вооруженных светлых юношей, избивающих полк, пришедший с востока (очевидно, Борис и Глеб); затем два воина видели Петра митрополита, прогоняющего множество эфиопов своим золотым жезлом.
По сравнению с «летописной» повестью «Сказание» добавило несколько эпизодов, ожививших перечень событий и сообщивших им поэтический колорит. Автор углубил противопоставление русских и их насильников, доведя до наивысшей степени гордость и зверство Мамая и смиренномудрие Дмитрия. Драматизмом насыщено настойчивое напоминание читателю, что русская победа будет достигнута ценою тяжких потерь. Это выражено и в предсказании Троицкого игумена Сергия при посещении его монастыря великим князем перед самым походом, и в предвестиях природы накануне боя, и в гибели богатыря-монаха Пересвета в поединке с Темир-мурзой в начале боя. Особенно рельефно «возношение» Мамая выступает в грамотах («книги») Мамая Олегу и Ягайлу. На предложение ими союза и помощи за предоставление каждому из них по половине Русской земли, Мамай ответил, что согласен жаловать их, своих присяжников и улусников, улусом своим — Русской землею. «Мне убо ваше пособие не нужно, но аще бы аз хотел своею силою древний Иерусалим пленити, якоже Навходоносор, царь Вавилонский, и Антиох, царь Антиохийский, и Тит, царь Римский, но обиды ради вашея и честь вам воздаваю моим величеством, жалуя вас, моих улусников, и от насильства и от обиды избавлю и скорбь вашу утолю». По мнению Мамая, московский князь Дмитрий обратится в бегство, устрашенный «точию именем» его величества. «А еже пленити и победити, самому мне, великому царю, не пристоит; мне бо достоит своим царским величеством и крепкими удалыми богатыри не сего победити: той бо (т. е. Дмитрий) есть мой улусник и служебник, и довлеет тому точию страх мой. Но подобает мне победити подобна себе некоего великого и сильного и славного царя, якоже царь Александр Македонский победи Дария, царя Перского, и Пора, царя Индейского». Из приведенной цитаты видно, что составитель «Сказания» пользовался «Иудейской войной» Иосифа Флавия и «Александрией», находившимися в Хронографе.
Поделиться книгой: