Героическая тема в русском фольклоре

Из переводной же хронографии, по-видимому, заимствован эпизод о переодевании великого князя Дмитрия. Когда оба войска спустились на Куликово поле, Дмитрий ободрил своих воинов речью. «Утвердив же их, князь великий прииде под свое знамя черное и сседе с коня своего. И совлече с себя приволоку свою царскую и призва любимого своего, его же любяше паче всех, Михаила Андреевича Бренка, и тому веле всести на конь его, и приволоку свою царскую возложи на него и всею утварью царскою украси его и то свое великое знамя черное повеле рынде своему над Михаилом Андреевичем возити». В битве Бренк погиб. Подобное переодевание совершил византийский император Констант в морской битве с сарацинами. Этим рассказом хроники Амартола и мог воспользоваться автор «Сказания».

Особенного внимания заслуживает эпизод о знамениях и приметах перед побоищем. Когда русское войско перешло Дон, разрушив за собою мосты, «тогда же по вся нощи волцы выюще страшно и вороны и орли по вся нощи и дни грающе и клекчуще, ждуще грозного и Богом изволенного дни кровопролитного… Тогда убо от такового страха богатырские сердца удалых человек начата укреплятися и мужествовать, слабых же и худых страшитися и унывати, видяще предо очима смерть. И приспе нощь праздничная… Рождества Богородицы; осень же бе тогда долга и дни солнечни и светли сияюще и теплота велия. Бысть же со князи Литовскими (т. е. с двумя союзниками Дмитрия) воевода нарочит и полководец изящен, именем Димитрий Боброк (или Боброков), родом земли Волынские, его же знаяху вси и бояхуся мужества его ради. Сей прииде к великому князю, глаголя сице: егда глубоци нощи аще хощеши, покажу ти приметы, аще что случится напоследок, прежде увеси. Князь великий же не повеле ему никому же сего поведати. И егда заря угасе и глубоци нощи суще, и Димитрий Боброк Волынец всед на конь и поим с собою великого князя, и выехаша на поле Куликово. И сташа среди обоих полков и обратишася на полк Татарский — и слышавше клич и стук великий, аки торжища снимаются и аки грады зиждутся и яко трубы гласят, и сзади их волцы выюще страшно велми; по десней же стране бысть во птицах трепет велий, кличуще и крылами биюще, и враны грающе и орлы клекчуще по реце Непрядве. И бысть страх велий, яко и птицам бысть битва и драние велие, проявляюще кровопролитие и смерть многим. И глагола Волынец великому князю: что слышал еси? Он же рече: страх и грозу велию слышах. Глагола ему Дмитрий Боброк Волынец: обратися, княже, на полк русский. Он же обратися и бысть тихость велия. Глагола ему Дмитрий Волынец: что, Господине княже, слышали есте? Глагола князь великий: Ничтоже точию видехом от множества огней снимаются зори». Боброк объяснил, что для великого князя «добры сии приметы», и испытал еще другую. Он сошел с коня, приник надолго правым ухом к земле, встал и опять приник. На вопрос князя, что он узнал, Боброк ответил не сразу и заплакал… «Господине княже, повем ти единому, о ты не повеждь никому же сии две повести, едина тебе на велию радость, а другая на велию скорбь. Припадах убо ухом на землю и слышах землю плачущу надвое горько зело и страшно: едина убо страна аки нека жена напрасно плачущи, терзающи и кричащи татарским гласом о чадах своих, бьющися и слезы проливающи, аки реки; а другая страна земли, аки некая девица плачущи и воплющи, аки свирельным плачевным гласом в скорби и в печали велици… Уповай на милость Божию, яко одолети имаши над Татары, а воинства твоего христианского падет острием меча многое множество».

Искать в природной обстановке приметы перед боем и наблюдать их издавна свойственно воинским повестям. Припомним рассказ «Повести временных лет», как союзный с русскими половецкий хан Боняк выехал для этого в степь и завыл по-волчьи, «и отвыся ему волк», что было истолковано в благоприятном смысле. Затем есть еще рассказ, как над русским войском стая орлов играла в воздухе, что тоже свидетельствовало об удаче похода. Наконец, «полк Игорев» сопровождался знамениями от зверей и птиц, образы которых были использованы «Задонщиной», откуда затем перешли в «Сказание».

Сверх этого «Сказание», возможно, заимствовало кое-что из Хронографа. Ощущается также связь с русской устной поэзией, именно — в плаче земли.

После окончания боя изображены поиски пропавшего великого князя — эпизод, не имеющий себе параллелей в воинских повестях. Возвратившийся из погони за татарами, Владимир Андреевич «нача… искати брата своего великого князя Дмитрия Ивановича и не обрете его, и бияшеся главою своею и терзаше себя от многая печали, и повеле трубити собранными трубами». Сошедшиеся воины говорили о великом князе разное: одни — «мы видехом его язвена зело, еда (когда) в трупе мертвых будет»; другой кто-то видел его крепко бьющимся с четырьмя татарами. «Глагола князь Стефан Новосильский: аз видех его пеша, с побоища едва идуща, язвен бо бысть вельми зело, и не могох помощи ему понеже сам гоним бех тремя Татарами». По слезной просьбе Владимира Андреевича все рассыпались на поиски. Одни нашли убитого Бренка в приволоке великого князя, другие за Дмитрия приняли князя Белозерского, «понеже приличен ему беаше». Два же простых воина, Федор Зов (Морозов) и Федор Холопов, «уклонившася на десную сторону, к дубраве… и наехаша великого князя бита велми, едва точию дышуща, под новосеченым древом, под ветвми лежаще, аки мертв». Уведомленный об этом Владимир Андреевич поскакал с войском к великому князю «и пришед над него, рече ему: „о брате мой милый, великий князь Дмитрие Иванович, древний еси Ярослав, новый еси Александр, но преже всех слава Господу Богу… яко невидимою Божиею помощию побежени быша Измаильтяне и на нас милость Божия возсия“ Князь великий же Дмитрей Иванович едва рече: „Кто глаголеть сие и что сии глаголи суть?“ Глагола к нему князь Володимер Андреевич: „Аз есмь брат твой князь Владимер Андреевич глаголяй тебе таковая“. И едва взставиша его, и бысть доспех его весь избит и язвен зело, на телеси же его нигде же смертныя раны не обретеся, а прежде всех стал на бой на первом сступе и в лице с Татары много бился. И много ему глаголаша князя и воеводы его: „Господине княже, не ставися напреди битися, но ставися назади, или на криле, или инде где на апришном месте“. Он же отвещаше им, глаголя: „Да како аз возъглаголю кому что: подвизаемся, братии, крепко на врагы, а сам стоя назади и лице свое крых; не могу аз сие сотворити, еже таити и скрывати себя, но хощу якоже словом, такоже и делом преже всех сам начата и преже всех главу свою положити… за все православное христианьство, да и прочий, видевше мое дръзновение и тии тако же да сотворят со многым усердием“. Да яко же рече, тако и сотвори, преже всех нача битися с Татары; да одесную его и ошую его оступиша Татарове, аки вода, и много по главе его и по плещама его и по утробе его бьюще, и колюще, и секуще, но от всех сих Господь… соблюде его от смерти; утружден же бысть и утомлен от великого буаниа Татарьского толико, яко близь смерти. Беаше же сам крепок зело и мужествен, и телом велик и широк, и плечист и чреват велми, и тяжек, собою зело, брадою же и власы черн, взором же дивен зело. И уразуме, яко ведаша ему радость мелию, окрепився рече: „Сей день иже сотвори Господь, возрадуемся и возвеселишися вонь“. И всадиша его на конь и вострубиша на костех с радостию велиею».

Четвертый рассказ о победе над Мамаем находится в «Слове о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русского». Это — биография, составленная преимущественно в стиле церковной похвалы. Мамаево побоище является здесь лишь эпизодом, отразившим в основе «летописную» повесть. Самый бой «в Татарских полех, на Дону на реце» изображен в такой картине: «и соступишася, аки силнии тучи, блеснуша оружия, аки молния в день дождя, ратнии сечахуся, за руки емлюще, и по удолиим кровь течаху, и Дон река потече кровию смесився; главы же Татарскыя аки камение валяхуся, и трупии поганых аки дубрава посечена».

Оставляя в стороне церковную риторику начитанного автора, отметим влияние на «Слово» русской устной поэзии, сказавшееся в причитании великой княгини Евдокии над умершим Дмитрием.

ГЛАВА VI

ПОВЕСТИ О ТАТАРСКИХ НАШЕСТВИЯХ НА МОСКВУ

В течение трех-четырех десятков лет, следовавших за нашествием Мамая, в Монгольской империи развертывались события, сложившиеся в своего рода «исторический роман». Главными героями этого романа были Тохтамыш, Темир-Аксак и Едигей, биографии которых были тесно связаны между собой. О сюжетной цельности событий с этими героями свидетельствует, например, казахская былина «Едиге-батыр».

Судя по данным персидских летописей, канва, по которой группируются события названного периода, состоит в следующем. В 70-х годах XIV века Золотую Орду возглавлял Урус-хан. Когда в задуманный им поход на восток не явился правитель Мангышлака (полуостров на Каспийском море), хан его казнил. Это был отец Тохтамыша. После нескольких неудачных попыток Тохтамыш бежал в 1377 году из Золотой Орды в Самарканд к великому хану Тимуру (Темир Аксак, Тамерлан). Тимур дал Тохтамышу удел в теперешнем южном Казахстане, помогал ему в войне с сыновьями Урус-хана, спас Тохтамыша от поражения, отказал Урусу в его выдаче, сам ходил завоевывать область Уруса, пожаловал ее Тохтамышу и в 1377–1378 году посадил его на престол «Дешт-и-Кипчака и Джучиева улуса».

Во время этой войны сторону Тохтамыша держал сын главного эмира Золотой Орды — Идигу (Едигей), судя по тому, что он также бежал из Золотой Орды к Тимуру и донес ему о выступлении Уруса против Тохтамыша. Когда же плененный отец Идигу с ненавистью отверг предложение Тохтамыша служить ему и потребовал себе смерти, тот убил его. Свыше пяти лет Тохтамыш правил счастливо своим ханством при поддержке Тимура, но возобладала партия из племени мангутов и восстановила Тохтамыша против Тимура. Тохтамыш стал нападать на области Тимура и вызвал против себя его походы на Кавказ в 1384–1387 годах, в район Сыр-Дарьи и на Дешт-и-Кипчак в 1390–1391 году. Побеждая наступавшие войска Тохтамыша, Тимур сначала не лишал его своего расположения. Но затем, когда Тохтамыш, прислав Тимуру извинения, в действительности не прекратил военных действий, Тимур не остановил этого первого своего похода на Дешт-и-Кипчак, отыскал у Волги войска Тохтамыша и разбил его в великой битве около реки Черемшана. Есть известие, что Тохтамыш бежал в Литву и привел оттуда войска против нового хана Золотой Орды. После многих боев на Волге Тохтамыш бежал «и большая часть войска Урусов была убита руками Узбеков». В 1394 году Тимур предпринял через северный Кавказ второй поход на Дешт-и-Кипчак против Тохтамыша, хотя и обменивался с ним дружелюбными речами. Разбив дважды Тохтамыша при Тереке, Тимур погнался за ним на Волгу, и тот едва спасся в леса. Гонясь за другими войсками Тохтамыша, Тимур опустошил области у Днепра и Дона, овладел Сараем, разграбил город русских «Карасу» и, направившись к Москве, разграбил «все те области».

Когда… указ Тимура стал действовать во владениях Дешт-и-Кипчака и все те области от Сарая до Азака и Крыма и границ Франков подчинились, когда такая обширная страна очистилась от противников и ослушников, Тимур под победной звездой вернулся в местопребывание славы и престола государства, то есть в Самарканд (в 1396–1397 г.). В 1405 году Тимур принимал в Самарканде двух послов: от эмира Идигу из Золотой Орды с изъявлением покорности и от Тохтамыша, который растерянно скитался по степям и теперь заявлял о своем раскаянии и просил Тимура о милости и прощении. Тимур обласкал посланного Тохтамыша и обещал: «После этого похода я с Божьей помощью опять покорю улус Джучиев и передам ему (Тохтамышу)». Но скоро Тимур умер, а вслед затем умер и Тохтамыш «в окрестностях земли русских» (в 1405 г.). Комментатор былины об Идиру (Едиге) сообщает, что Едиге убил Тохтамыша в 1406 году.

В первом походе на Дешт-и-Кипчак Тимур назначил проводниками своих войск Идигу и еще двух золотоордынцев, которые все были старинными врагами Тохтамыша и искали убежища у Тимура. Они даже обещали переселиться со своими людьми во владения великого хана, но остались в Золотой Орде и устроились там во главе правления. Начиная с 1390-х годов золотоордынский престол заняла новая ханская династия, у представителей которой Идигу был около четверти столетия бессменным главным эмиром. Именно Идигу сажал большинство их на престол, вел с ними усобицы и даже смещал и выгонял. Наравне с ханами посылал он послов к Тимуру и его преемнику Шахруху с извинениями за независимые действия и с обещаниями покорности. Но из-за соперничества с ханом Тимур-султаном Идигу пришлось бежать в 1411–1412 году в Хорезм, подчиненный им лет шесть назад. Но и в Хорезме его не оставили в покое: то его осаждал Тимур-султан, то сменивший этого хана сын Тохтамыша Джелал ад-Дин султан, то, наконец, сам хакан Шахрух. Потеряв Хорезм, с 1413 года Идигу, по-видимому, жил опять в Золотой Орде. По некоему сообщению комментатора былины об Едиге, он был убит в 1419 году сыном Тохтамыша, Кадыр-берди.

Об Едиге, Тохтамыше и Тимуре поется в Казахстане былина, в которой так преломлены их действительные взаимоотношения. Происхождение Едиге окружено чудесами. Он внук и сын святых, его золотоволосая мать — пери. Когда ее муж трижды нарушил запрет подглядывать за ней, она улетела. По указанию пери, муж ее нашел сына в степи у реки Нила, назвал его Едиге и принес во владения Тохтамыш-хана. Выучившись в школе у муллы, восьмилетний Едиге однажды, поборов своих товарищей, сложил их одежды кучей и сел на них со словами: «вот я сел на трон Тохтамыш-хана». Став пастухом, Едиге много раз разрешал запутанные тяжбы прохожих (вроде судов Соломона). Тохтамыш заинтересовался мудрым отроком, вызвал его к себе, роскошно его одел, дал ему коня и сокола и поручил ему решать трудные дела, поступавшие из Крыма, и отбивать неприятельские набеги из степи. Едиге все это выполнял хорошо, и Тохтамышу легко было управлять ханством. Но вот жена Тохтамыша стала предостерегать его против Едиге, говоря, что «предназначение» Едиге выше «предназначения» самого хана, что и подтвердилось рядом признаков. Решено было опоить и убить Едиге. Это решение подслушал мальчик, друг Едиге, и подготовил ему бегство. Бежав с ханского пира мимо засады, Едиге остановил своего коня лишь между Яиком и Волгой. Ногайлинский народ Тохтамыша пришел в смятение, смутился и хан. Он вызвал к себе для совета девять своих батырей, но они ничего не сумели придумать; лишь один древний певец, перевидавший чуть ли не всех ногайлинских ханов, предсказал, что, если разгневанный Едиге доберется до Сатемир-хана (то есть Тимура) и тот ему даст войско, он разгромит Тохтамыша. Поэтому надо догнать его, пока он не переправился через Волгу, хитростью овладеть им и убить. Посланные 9 батырей не уговорили Едиге вернуться, он отверг милости и дары Тохтамыша и пригрозил завоевать его ханство. Набрав по дороге себе 17 товарищей, Едиге доехал с ними до шатров дева Кабантина, который похитил дочь Сатемир-хана. Поступив к Кабантину в услужение, Едиге тайно снабжал пищей своих товарищей, голодавших в степи, с помощью дочери Сатемира убил дева и увез со своей дружиной девушку к отцу. Сатемир выдал ее замуж за Едиге, от которого она родила сына Нуралина. Достигши 12 лет, Нуралин случайно узнал об обиде, нанесенной Тохтамышем Едиге, выпросил у Сатемира войско и вместе с Едиге отправился в поход на Тохтамыша. Когда они неожиданно подошли к владениям последнего, Тохтамыш велел своему народу выйти к ним навстречу с покорностью, а сам трогательно простился с народом и родиной и скрылся среди далеких степных озер. Едиге стал ханом в стране Тохтамыша, женился на его дочери, а другую его дочь предназначил в жены Нуралину. Отпуская Нуралина искать Тохтамыша, Едиге запретил сыну убивать его, если тот поведет себя в поединке мужественно. Нуралин нашел непробиваемый панцирь Тохтамыша, потерянный им в бегстве, и, вооружившись им, убил в поединке храброго Тохтамыша. Вернувшись домой, Нуралин узнал, что Едиге взял и его невесту себе в жены. За это он искалечил отца, переселился от него и лишь потом примирился. В это время сын Тохтамыша Кадыр-берди-султан вырастил себе богатырского коня, прискакал на нем в столицу Едиге, схватил во дворце Едиге и, сев ему на грудь, трижды перепрыгнул через его голову. От этого позора и Едиге, и Нуралин умерли, а воцарился Кадыр-берди-султан.

Канва событий монгольской истории за 30–40 лет XIV и XV веков, представлявшая в персидских летописях некий цельный сюжет с тесно связанными между собою героями Тохтамышем, Тимуром и Едиге, потеряла в русских летописях свое сюжетное единство. Правда, здесь сообщены в общем те же монгольские события, но они рассеяны среди массы русских событий, освещены и дополнены с русской точки зрения. Центр всей композиции переместился.

Относящийся сюда отдел русских летописей начинается сообщением об овладении Тохтамышем Мамаева улуса. Бежав после поражения на Дону «в свою землю», Мамай задумал снова напасть на Дмитрия Ивановича. «И се прииде ему весть, что идеть на него некий царь с востока, именем Тохтамышь, из Синие Орды». Это значит случилось, когда Тимур только что посадил Тохтамыша на престол «Дешт-и-Кипчака и Джучиева улуса» и этот новый хан двинулся овладеть пожалованной ему областью. На Калках «царь Тохтамышь победи Мамая и прогна его». Монгольские «князи» изменили Мамаю и перешли к Тохтамышу. Мамай затем был убит в г. Кафе, «царь же Тохтамышь взя Орду Мамаеву», и, сев на «царстве Волжьском», известил о том русских князей. Послы русских князей отвезли Тохтамышу «дары и поминки» и вернулись от него «с пожалованием и великою честию». «И бысть на Руси радость велия, но печали еще не осташася от избиенных от Мамая на Дону князей и бояр, и воевод, и слуг, и многаго воинства христианского; оскуде бо отнюд вся земля Русская воеводами и слугами, и всеми воиньствы, и о сем велий страх бысть на всей земле Русстей». Но в поведении Дмитрия Ивановича Московского Тохтамыш скоро усмотрел какую-то «неправду» и решил его «поустрашить», как заявлял впоследствии об этом сам. И вот, в 1382 году и случилось «прихождение Тохтамышево на Москву», о чем сохранилась в летописях обширная повесть. Предприятие это удалось Тохтамышу главным образом благодаря соперничеству с московским князем рязанского и нижегородского князей и оскудению воинства от Мамаева побоища. Не видя возможности противопоставить Тохтамышу достаточно сил, Дмитрий Иванович ушел в Кострому. Тохтамыш же перешел Оку, броды на которой указал ему Олег Рязанский, взял Серпухов и оттуда пошел к Москве «воюючи». В Москве поднялся мятеж «велик»: «овии бежати хотяху, а инии в граде седети хотяху. И бывше межи их распре велице, и возсташа злии человеци друг на друга и сотвориша разбои и грабежь велий». Часть жителей Москвы, по преимуществу богатые, хотели бежать из города. Другие не пускали их, убивали, отнимали «имение» и «богатство». «Преобидели» даже самую великую княгиню Евдокию, хотевшую выехать из Москвы. Утихомирил всех, организовав оборону и «укрепив град», некий князь Остей.

«Тахтамышь же царь прииде к Москве августа в 23 день, в понедельник в полъобеда. И узреша их со града и въструбиша гражане; они же пришед на поле градное и сташа в поле за два или за три стрелища от града. И потом не в мнозе приехаша ко граду и вопросиша… есть ли князь Дмитрей во граде? Они же отвещаша им со града, глаголюще: несть его во граде». Татары объехали вокруг города. Тут было все чисто, так как граждане пожгли свои посады. «Князь же Остей со множеством народа, оставшемся во граде, елико снидошася от всех стран во град, укрепляхуся и подвизахуся противу Татар на бой. И изношаху ис погребов меды господскиа и упивахуся до пиана и шетающеся пьяни, глаголюще: не устрашимся нахожениа Татарьского, имеем бо град камень тверд и врата железна, и не терпят Татарове стояти под градом нашим долго, понеже имеют сугуб страх: извнутрь града от нас боятся, а отъвне града от князей наших устремлениа на них боятся; и ее и сами тии Татарове вскоре убоятся и побежат в поле, в своя си. И тако начата упиватися гражане и ругатися некими образы безстудными, досажающе Татаром, и возлезше на град ругахуся Татаром, плююще и укоряюще их; и срамныа своя уды обнажающе, показываху им на обе страны; и царя их лающе и укоряюще, и возгри и слины емлюще, метаху на них, глаголюще: взимайте сиа и отнесите ко царю вашему и ко князем вашим! Татарове же прямо к ним на град голыми саблями своими махающе, аки сецаху, показующе им издалече». Татары отступили, а на другое утро пришел сам царь «со всею силою». Татары окружили город, но не стреляли. «Гражане пустиша на них по стреле; они же начаша саблями махати на них, аки сещи хотяще. Гражане же наипаче пущаху на них стрелы и камение метаху, и самострелы, и тюфяки; Татарове же возъяришася и начаша стреляти на град со все страны. И идяху стрелы их на град, аки дождь силен и умножен зело, не дающе ни прозрети, понеже и воздух омрачиша стрелами; и мнози гражане во граде и на забралех падахуся мрьтви, одоляху бо Татарьскиа стрелы паче, неже градскиа. Бе же приступ их ко граду яр зело; и овии от них стояще стреляху, а друзии скоро рищуще семо и овамо, тако изучены быша, и стреляху без погреха; а инии на конех борзо велми гоняюще, и на обе руце и паки напреди и назад скорополучно стреляху без погреха. А друзии от них, сотворше лествицы и присланяюще, лезяху на стену; гражане же воду в котлех варяще, лиаху на них вар и тако возбраняху им. Отшедшим же сам Татаром, яко утомившимся, и паки инем приступившим, сверепейшим и лютейшим, гражане уже противу их подвизахуся, стреляху и камением шибающе, и самострелы напрязающе, и пороки, и тюфяки; есть же неции и самыа тыа пушки пущаху на них».

В повести рассказывается о подвиге некоего «гражанина», московского ремесленника, суконника Адама, который «с Фроловських ворот (теперь Спасских) пусти стрелу из самострела и уби некоего от князей Ордыыньских сына, нарочита и славна суща, и велику печаль сотвори Тахтамышу царю и всем князем его».

Взять Москву Тохтамышу удалось только хитростью: «лукавыми словесы и лживым миром». Ордынские князья и два суздальских князя, братья жены Дмитрия Московского, подъехав к стенам, говорили гражанам: «Царь вас, своих людей и своего улуса, хощет жаловати, понеже неповинни есте; не на вас бо прииде царь, но на князя Дмитрея, вы же достойни есте милости: и ничто же требует от вас царь, точию сретите его с честию со князем вашим, с лехкими дары: хощет бо сей град видети и в нем быти, а вам всем даст мир и любовь»… Москвичи поверили, отворили ворота и вышли навстречу с крестами и дарами. «Татарове же преже убиша князя Остея тайно, вземше его в полк свой, и потом приидоша ко вратом града и начаша вся без милости сещи… и во град внидоша, и овех изсекоша, а других плениша, и церкви разграбиша и книг множьство отвсюду снесено в осаду пожгоша и имение и казны княжескиа взяша. Взят же бысть град месяца августа в 26 день, в 8 час дни». Тохтамыш распустил свои войска брать другие города, а затем, боясь прихода войск московского князя, пошел восвояси.

Повесть о нашествии Тохтамыша на Москву некоторыми деталями сходствует с русской былиной о «Васильи-Пьянице». В былине этой рассказывается, как напал на Киев Батыга во время отсутствия богатырей и как город защитил пропившийся Василий Игнатьевич, который застрелил со стены города трех лучших воинов, сына и зятя Батыги и думного дьяка, и обманул Батыгу притворной изменой, разбив его при помощи его же войск.

По мнению исследователей, на создание этой былины оказали влияние два события: поход Батыя на Киев в 1240 году и поход Тохтамыша в 1382 году на Москву, во время которого некий из москвичей застрелил со стены ханского именитого воина. Прототипом образа былинного героя Василия, по мнению исследователей, послужило историческое лицо — князь Василий Константинович, взятый в плен Батыем в 1237 году; тщетно склоняемый Батыем к измене, князь был убит. Впоследствии образ князя Василия был заменен скоморохами образом Василья-пьяницы.

Начинается былина запевом о турах златорогих, видевших на стенах Киева Богородицу, оплакивавшую погибель города. Далее (по варианту Рыбникова № 194) идет нашествие Батыя на Киев:

«Подымается Батыга, сын Сергеевич, И с сыном Батыгом Батыговичем, И с зятем Тараканником и с Каранниковым, И с думным дьяком вором-выдумщиком».

Батыга пишет князю Владимиру дерзкое письмо с требованием или выставить поединщика, или прямо сдать Киев. «Закручинился князь, запечалился… богатырев-то во граде не случилося»:

«Илья Муромец уехал на желтые на пески, А Добрыня Никитович на воргановых горах, А Самсон был богатырь — тот в дальних городах. А Олеша Попович за синим морем гулял. Никакого богатыря не пригодилося»…

(В варианте Гуляева вместо этого именного перечисления — не пригодилось «ни князей, ни бояр, ни богатырей».) Голи кабацкие сообщили Владимиру-князю:

«У нас есть-то Василий, сын Игнатьевич, И может с Батыгой поправиться. И пропил Васильюшко житье-бытье, Все житье-бытье, Богачество. Теперь не с чем Василью опохмелиться, И лежит нынь Василий в кабаке на печи».

По варианту Рыбникова № 194, Владимир князь сам идет за Васильем, а по варианту Гуляева посылает верных слуг. Приводим вариант Рыбникова как более полный и сохранный. Сойдя с печки, Василий говорит князю:

«Солнышко наше, Владимир-князь, Ты не знаешь кручины моей великие. У тебя есть кручина великая, А у меня горе-печаль еще больше твоей: Что трещит-то болит у меня буйная голова И дрожит у меня жилье подколенное, Теперь нечем мне, Василью, опохмелиться. Опохмель на меня чарою опохмельною, Тогда я с Батыгой поправлюся». И Владимир-князь столен-киевский Наливает ему чарку зелена вина, Зеленого вина полтора ведра, Другую наливает пива пьяного, Третью рюму меду сладкого, И составили питье в одно место, Становилося питья полпята ведра. И принимает Василий единой рукой, И выпивает Василий за единый здох, И заскочил-то Василий на стену городовую, И натягивает Василий свой тугой лук, И накладывает Василий калену стрелу, И стреляет Василий ко Батыге в шатер: И убил три головки, кои лучшенькие, Убил сына Батыгу Батыговича, Убил зятя Тараканника Каранникова И убил думного дьяка вора-выдумщика. И пишет Батыга князю со угрозою: «Ты старый пес, ты Владимир-князь, Ты подай-ко мне из Киева виноватого. У меня кто убил ровно три головы». И тот ли Василий, сын Игнатьевич Садился на жеребчика неезженого, И приезжает Василий ко Батыге на лицо, И прощается Василий во первой большой вине: «Прости меня, Батыга, во первой большой вине: Я убил три головки, кои лучшенькие, Опохмель-ко меня чарою похмельною, Пособлю я тебе взять славен Киев-град». На те речи Батыга понадеялся, Наливает ему чару полтора ведра вина, И другую наливал пива пьяного, И третью наливал меду сладкого. И составили тут питье в одно место. И составилося питья полпята ведра вина. И принмается Василий единой рукой, Выпивает Василий на единый здох, И говорит тут Батыга таково слово: «Ай же ты, Батыга, сын Сергеевич. Дай-ко мне силы сорок тысячей. Я пойду-подступлю под славен Киев-град». На те речи Батыга обнадеялся, Давал ему силы сорок тысячей, И отъехал Василий прочь от Киева, И прибил-пригубил всех до единого. Не оставил Батыга на семена. И уезжает Батыга прочь от Киева С тою ли со клятвою великою: «Не дай Бог бывать боле под Киевом, Ни мне-то бывать, ни детям моим, Ни детям моим и ни внучатам»…

Во время второго своего похода на Дешт-и-Кипчак Тимур прогнал Тохтамыша за Волгу, затем разграбил город русских Карасу и, направившись к Москве, опустошил «все те области». В «Книге побед» Шереф ад-Дина Иезди так рассказывается об этом: «Тимур двинулся на Москву, которая также один из городов русских. Прибыв туда, победоносное войско (его) также опустошило всю ту область, вне города, разбило и уничтожило всех эмиров тамошних»… В руки воинов попала большая добыча. Стихи: «Оказалось столько драгоценностей, что им не видно было счета: и рудное золото, и чистое серебро, затмевавшее лунный свет, и холст, и антиохийские домотканные ткани, наваленные горами, как горы Каф (целыми) вьюками блестящие бобры; черных соболей также несметное число; горностаев столько связок, что их не перечтешь; меха рыси, освещающие опочивальни, как родимое пятно ночи, упавшее на лицо дня; блестящие белки и красные, как рубины, лисицы, равно как и жеребцы, не видавшие (еще) подков. Кроме всего этого, еще много других сокровищ, от счета которых утомляется ум». После сообщения об ограблении еще каких-то племен и пленении их женщин и детей идет стих: «что я скажу о подобных пери русских (женщинах) — как будто розы, набитые в русский холст».

Соответствующее событие рассказано в Никоновской летописи дважды. Сначала под 1392 годом (где, однако, рассказ доходит до смерти Тимура, т. е. до 1405 года), затем, правильно, под 1395 годом, где читается в двух видах. Собственно, это все одна и та же повесть, но в разных объемах. Для передачи возьмем текст под 1395 годом, находящийся в большинстве списков летописи. То, что набег Тимура не докатился до самой Москвы и город остался невредимым, было приписано защите его Богородицей, о чем свидетельствует и заглавие повести: «Повесть преславного чудеси о иконе Пречистой Богородицы, еже нарицается Володимерскиа, тоже, глаголють, написал Лука Евангелист, ея же принесши от града Владимеря в Боголюбивый град Москву в нахождение нечестивого царя Темир-Аксака».

Повесть начинается подробным обозначением времени в торжественном стиле: «Во дни княжениа великого князя Василиа Дмитриевича, внука Иванова, правнука Иванова же, праправнука Данила Московского, прапраправнука Александрова, пращура Ярослава Всеволодичя, при началстве и пастырьстве пресвященного Киприана, митрополита Киевского и всея Русии, и в 16-е лето пастырьства его, в 15-е же лето царства Болшиа Орды Воложскиа царя Тахтамыша, в седмое же лето княжениа великого князя Василья Дмитреевича, в 14-е лето по взятии Московском от Тахтамыша царя, бысть замятня велика в Орде: прииде некий князь Темирь-Аксак с восточный страны, от Синиа Ордыд от Самархийскиа земли, и много смущенна и мятеж воздвиже в Орде и на Руси своим пришествием».

Далее сообщается биография Темир-Аксака. По словам некоторых, был он сначала кузнец, за злонравие хозяин его выгнал, тогда он стал воровать, за что ему переломили ногу. Поправившись, он «прекова себе ногу свою пребитую железом, и таковою нужею храмаше, и того ради прозван бысть Темир-Аксак; Темирь бо зовется Татарским языком железо, а Аксак — хромець, и тако прозван бысть Темирь-Аксак, иже толкуется Железный Хромец, яко от вещи и от дел имя приат». Затем идет постепенно его возвышение: от старейшины разбойников до князя и царя: «И многи области и княжениа и царствиа покори под себе» (поименованы). «И поиде с тмочисленными полкы на царя Тохтамыша Большиа Орды, и, бысть им в поле чисте бой на месте нарицаемом Ординьским, на кочевище царя Тахтамышя, близ реки Севенчи; и победи и прогна царя Тахтамыша. И толико бысть побито от обою на соймех тех, аки некыя великиа сенныя валы лежаще обоих избиенных… И тако превознесеся гордостию окаянный и похули христианскую веру и святыя великиа чюдотворцы, наипаче же великого Петра чюдотворца, и возхоте пойти на Русь пленити христианство, яко же Батый царь, за грехи христианскиа Богу попустившу. Сице и сей, разгордев, мысляше, и прииде в землю Рязанскую и взя Елець град и князя Елецкого пойма, и люди плени, а иных изби. Слышав же сиа князь великий Василий Дмитриевич и собрав своя воинства многа и поиде с Москвы к Коломне, и ста у великиа реки Оки на брезе. Темирю же Аксаку царю стоащу в Рязанстей земле и обапол Дона реки пусто вся сотворившу и стоащу ему тамо 15 дний, и возхоте ити и на Москву и на всю Русскую землю пленити и мечю предати всех». Услышав об этом, великий князь Василий Дмитриевич сообщил в Москву митрополиту «свой помысл, еже бы от града Володимеря во град Москву пренести чюдотворную икону, иже нарицается Володимерскаа, ея же, глаголють, святый Лука Евангелист написал, и заповедати бы людем пост и покаяние и исповедание к Богу и отцем своим духовным». Помянув библейские примеры спасительности покаяния и Божью защиту Царьграда от перского царя Хоздроя, митрополит заповедал людям пост, милостыню, покаяние, воздержание (между прочим — от «щапления», то есть от щегольства) и молитву об избавлении от Темир-Аксака и послал во Владимир за иконой. У Москвы икону встретили все духовные во главе с митрополитом и вся знать во главе с великокняжеским дядей, Владимиром Андреевичем. Поставив икону в Успенском соборе, «идеже бе гроб Петра митрополита, великого чюдотворца и заступника Русьского», пели им молебны. «И тогда показа Пречистая Богородица великое чюдо. В который убо день принесена бысть чюдотворная икона… — Темирю же Аксаку тогда стоящу в Рязанской земли обапол Дона реки, и возлеже на одре своем и усну и виде сон страшен зело, яко гору высоку велмы и с горы идяху к нему святители, имущи жезлы златы в руках и претяще ему зело; и се пакы внезапу виде над святители на воздусе жену в багряных ризах с множеством воинства, претяще ему люте. Он же внезапу воздрогнув и вскочив, возопи гласом велиим, трепеща и трясыйся, глаголя: о, что сие есть? Князи же его и воеводы вопрошаху его о бывшем, хотяще уведати случшееся ему. Он же ничто же можаше поведати им, точью трясашеся и стеняше; и тако едва в себе пришед, и поведа им прилуцившееся ему видение и вскоре повеле всю силу свою безчисленую возвратити вспять, и устремися в бег, Божиим гневом и Пречистой Богородицы гоним и молитвами святого чюдотворца Петра, заступника Русскиа земли, бегом и страхом многим отъиде в своя». Далее рассказывается о возвращении великого князя, о благодарственном молебне и об установлении праздника.

Начавшись историчной в общем биографией Тимура (впрочем, не без легендарности), сообщив даже такую деталь, как поражение Тохтамыша на Севенче (в 1394 г.), в дальнейшем повесть предпочла шаблонизированное изложение, почти лишенное признаков реальности. В этой части содержанием является мотив покровительства патрональной святыни, издавна входивший в шаблон воинских повестей, причем это покровительство Владимирской Богоматери навсегда приурочилось к Москве, которая, таким образом, осознана как центр «всея Руси».

Среди дальнейших известий летописи о монгольских отношениях, в том отделе событий, который ограничен участием трех связанных между собою персонажей — Тохтамыша, Темир-Аксака и Едигея, — мы встречаемся с двумя воинскими повестями и с замечательными рассуждениями и даже документами, характеризующими дипломатию и практику монголов относительно Северо-Восточной и Литовской Руси. Под 1398 годом летописец сообщает: «Того же лета в радости бывшу царю Тахтамышу Большие Орды, от съпротивных свободшуся и послы своя посылающу по всем странам, имя свое прославляющу и злато и серебро и дары многы емлющу, и Татар отвсюду к себе призывающу, Орду свою наплъняющу, понеже обит бысть и одолен зело от Темирь-Аксака царя в мимошедшая лета, и абие внезаапу прииде на него ин некий царь, именем Темирь-Кутлуй и бысть им бой велик и сеча зла. И одоле царь Темирь-Кутлуй царя Тахтамыша и прогна, и сяде сам на царстве Волжском Болшиа Орды, а Тахтамышь царь побежа к Литовским странам; и сослася с Витофтом Кестутьевичем, с великим князем Литовским, и Витофт рад ему. Он же со остаточными своими из своей земли к Витофту в Киев поиде, и с царицами своими, и два сына с ним, и пребываше у Витофта в Киеве, питайся и всю потребу свою исполняя, надеяся от него помощи и тем хотяше приобрести себе царство, его же погуби». Здесь какая-то неясность хронологии. Согласно персидским летописям, Темир-Кутлуй стал золотоордынским ханом в 1391 году, когда Тохтамыш только что был разбит Темир-Аксаком и (по одному известию) бежал в Литву. С 1391 года по 1394 год Темир-Аксак не выступал против Тохтамыша, но в 1394–1395 году, поразив Тохтамыша несколько раз, выгнал его с Волги. Вот тогда, согласно с русской летописью, Тохтамыш и мог бежать в Литву, что, значит, состоялось между 1395 и 1399 годами, то есть пока престол Золотой Орды занимал Темир-Кутлуй. Возможно, что русский летописец, рассказывая о последнем бегстве Тохтамыша в Литву, слил с ним первый случай такого бегства, когда действительно Темир-Кутлуй сменил Тохтамыша на престоле Золотой Орды.

Обращаемся теперь к повестям указанного нами цикла, в которых выступает, наконец, Едигей, единомышленник Темир-Кутлуя еще до его ханства в Золотой Орде, и сотрудник, точнее соправитель этого хана. Первая из этих повестей рассказывает о столкновении Темир-Кутлуя с Витовтом из-за Тохтамыша и о поражении литовско-русских войск на Ворскле в 1399 году. Повесть эта весьма исторична, и ее приемы изложения, например, речи не являются только риторической формой, и даже сама фразеология последних отражает реальную современность. Итак, под 1399 годом в летописи рассказывается: «Того же лета царь Темир-Кутлуй присла послы своя в великому князю Литовскому Витофту Кестутьевичу, внуку Гедиминову, глаголя сице: выдай ми царя беглаго Тахтамыша, враг бо ми есть, и не могу тръпети, слышав его жива суща и у тебе живуща; пременяет бо ся житие сие: днесь царь, а утре беглець; днесь богат, а утре нищь; днесь имеет други, а утре враги: аз же боюся и своих, не токмо чюжих; царь же Тахтамышь чожь ми есть и враг зол, тем же выдай ми его, а что около него ни есть, то тобе». Витовт на это ответил: «яз царя Тахтамыша не выдам, а со царем Темир-Кутлуем хощу ся видети сам». «И поиде Витовт со своими князи и со всеми силами Литовскими, вкупе же с ним и сам царь Тахтамышь с своим двором; и бысть их сила ратна велика зело». Далее не без риторического гиперболизма: «И поиде в землю Татарскую на Темирь-Кутлуя с великою похвалою и гордостью сице хвалящеся глаголя: „пойдем пленити землю Татарскую, победим царя Темир-Кутлуя, возмем царство его и разделим богатство и имение его, и посадим во Орде на царство его царя Тахтамыша, и на Кафе, и на Озове, и на Крыму, и на Азтаракани, и на Заяицкой Орде, и на всем примории и на Казани, и то будет все наше и царь нашь, и мы не точию Литовскою землею и Польскою владети имамы и Северою, и Великим Новым-городом, и Псковом, и Немцы, но и всеми великими княжении Русскими, и со всех великих князей Русских учнем дани и оброки имати, а они нам покорятся и служат и волю нашу творят, яка же мы хотим, и повелеваем иму“». Витовт дошел до реки Ворсклы, где и стал. «И се противу им царь Темирь-Кутлуй со всею силою Татарскою встречю изыде из-за реки Ворсколы, и тако сретшеся с Витофтом в поле чисте, на реце на Ворсколе, в земли Татарской, и начаша съсылатися межи собою. Глаголаше Витофту царь Темирь-Кутлуй: почто еси пошел на меня? Из твоей земли не имал ни градов твоих, ни сел твоих. Глагола Витофт Кестутьевич: Бог покорил мне все земли, покорися и ты мне, и буди мне сын, а яз тебе отец и давай ми на всяко лето дани и оброки; аще ли не хощещи тако, да будеши мне раб, а яз Орду твою всю мечю предам». Темир-Кутлуй испугался и послал Витовту челобитье, чтобы тот «в сыны его взял», а дани и оброки «по возможному взимал». Витовт снизошел на это, но захотел еще, чтобы «во всей Орде было на денгах Ординских знамение Витофтово».

«Отец» в значении сюзерена встречается не раз в пределах данного времени как символ дипломатического этикета; например, в русской летописи под 1409 годом сказано про великого князя Василия Дмитриевича, что «любляще его Едигей и в сына его имеаше себе»; или — в послании Тохтамыша 1391 года: «Тимур занимает по отношению ко мне место отца, и права его на меня превышают то, что можно сосчитать и объяснить».

Другой символ сюзеренитета — «знамение» на деньгах — находит себе параллель в распоряжении Тохтамышева сына, овладевшего снова золотоордынским ханством, Джелаль ад-Дина, о расправе с Едигеем, бежавшим в 1411 году в Хорезм: «Если Идигу пришлет своего сына… и если он станет чеканить монету и (читать) хутбу на наше имя, то вы не воюйте с ним»…

Темир-Кутлуй испросил себе три дня, чтобы обдумать предложение Витовта о знамении его на ордынских монетах. В это время к хану пришел князь его Едигей. «Сей убо Едигей князь велики бе во всей Орде, и мужествен, и крепок, и храбр зело, и услыша от царя своего о Витофте, и како ся покори Витофту, и рече ко царю сице. „О царю, лутче нам смерть прияти, неже сему быти“». Едигей сам послал от себя послов в стан Витовта с такой речью: «Вправду еси взял волнаго нашего царя Болшиа Орды в сыны себе, понеже ты еси стар, а волный наш царь Великиа Орды Темирь-Кутлуй млад есть, но подобает мне над тобою отцом быти, а тебе у меня сыном быти, и дань и оброки на всяко лето мне имати со всего твоего княжения, и во всем твоем княжении на твоих денгах Литовских моему Ординскому знамени быти». Витовт разгневался и велел готовиться к битве, «и бяше тамо видети страшно обе силы велики снимающеся на кровопролитие и смерть. И преже всех поиде с своею силою князь велики Ордински Едигей и съступися с Витофтом, и обоим стреляющимся, Татаром и Литве, самострелы и пищальми; но убо в поле чисте пушки и пищали недействени бываху, но аще и недействены, но убо Литва крепко боряхуся, и идяху стрелы, аки дождь силен, и тако начаши премогати Литва князя Едигея Ординского. И потом приспе царь Темирь-Кутлуй с великою силою Татарскою и обыдоша их аки кругом, и подстреляша под ними кони, и надолзе зело биющимся, и бысть брань люта и сеча зла зело и паки начяша премогати Татарове. И одоле царь Темирь-Кутлуй и победи Витофта и всю силу Литовскую, а Тахтамышь царь, егда видев сиа и преже всих на бег устремися и мног народ возтръгаше, бегучи, акы и на жатве класы, и много Литовскиа земли пограбил. И тако Татарове взяша обоз, и телеги кованыя, утверженныя с чепми железными, и пушки, и пищали, самострелы, и богатство многое и великое, златыя и серебряные сосуды поимаша. Витофт же Кестутьевич, видев то зло, на бег обратися, в мале дружине утече; а Татарове вслед их гоняюще, секуще на пятсот верст до града Киева, пролиаша кровь аки воду».

Темир-Кутлуй повоевал много окрестных городов и взял с Киева окуп «и оттоле поиде в свою землю Ординскую, а в земли Литовской бысть тогда скорбь и сетование и плачь мног, и людей оскудение велие».

С самого начала повести уже видно было нерасположение русского летописца к предприятию Витовта, выступление которого он изобразил чертами, обычными для врагов («поиде с великою похвалою и гордостию», «хваляшеся»); не пощадил он красок и для поражения. Все это понятно, если учесть постоянную политическую вражду литовского князя к московскому, хотя он и был связан родством с ним, как тесть с зятем.

Вторая повесть взятого нами цикла событий, посвященная нашествию Едигея 1409 года, замечательна меткой характеристикой татарской политики. Еще в 1407 году случился «мятеж велик в Орде, царя Шадибека (преемника Темир-Кутлуя) согнаша, а Булат-Салтана на царстве Ординском посадиша». В 1408 году к великому князю Московскому отъехал ряд литовских князей во главе с брянским князем Свидригайлом Ольгердовичем, на корм которому Василий Дмитриевич отдал Владимир и другие города, «со всеми волостьми и пошлинами, и з селы, и с хлебы землеными и с стоячими» — уточняет недовольный этим летописец. «Того же лета месяца Августа приходиша послы Татарскиа изо Орды от царя Булат-Салтана к великому князю Василью Дмитреевичу на Москву. Того же лета князь велики Василей Дмитреевичь Московский нача собирати рать, еще же и к Татарскому царю посылаше, прося помощи на Витофта, хотя его землю Литовськую воевати и пленити». Самая повесть начинается сообщением, что зимой 1409 года «Князь Ординьский Едигей повелением Булат-Салтана, царя Большиа Орды, прииде ратью на Русскую землю, а с ним четыре царевичи, да мнози князи Татарстии (поименовано 9). Сие же слышав, князь велики Василей Дмитреевичь печален и скорбен бысть и смущашеся о любви его (хана или Едигея?) и присвоении к нему. И несть сие дивно о Татарех мыслити, понеже изначала Измаилтяне лукав мир имеют с Русскими князи, наипаче же к великому князю Василию Дмитреевичю, лестно мирующе с ним». Обещаниями мира татары прикрывают свое «злохитроство» — «и таковым пронырьством Руских князей друг с другом враждують, и от любве их отлучаюсь и особную рать межи их составляють…» «Яко же сей князь Едигей Ординьский вящше всех князей Ординьских и все царство Ординьское един дръжаше и по своей воли царя поставляше, его же хотяше, многу же любовь лукавную имяше и к великому князю Василию Дмитреевичю, и честью высокою обложи его и дары многими почиташе; и еще же надо всеми сими и сына его себе именоваше любимаго, и некоя многаа обещавше ему и власть его разширити и възвысити паче всех князей Русских»… Имея тогда «брань» с тестем своим Витовтом «неких ради земских вещей, якоже обычай бе землям», Василий Дмитриевич «обиды вся от тестя своего Витофта Кестутьевича великому князю Ординьскому Едигею поведа подлинно, хотя от него помощь обрести, понеже любляше его Едигей и в сына его имеаше себе». Но обещаясь всячески помогать великому князю Московскому, Едигей в то же время посылал Витовту сказать: «Ты мне буди друг; а зятя своего князя Василья Дмитриевича Московского познавай, яко желателен бе в чюжиа пределы вступатися и не своя восхищати, и се убо и тебе подвизается ратовати и твоя пределы возхищати; блюдися убо от него, понеже и словеса мне многа глаголаше на тебя таковаа и таковаа, и сребра и золота много посылает ко мне и ко царю, чтобы или аз сам или царя увещал со всею Ордою пойти ратью на тебя и пленити и жещи землю твою, и чтобы ему засести грады твоя; сице убо он воздвизает нас на вражду к тебе, моя же любовь к тебе не угаснет никогда же, сиа же вся моя словеса в себе точию имей и никому же повесть».

Обнадеженные помощью Едигея против Витовта, москвичи «возрадовашася и начаша воевати Литву, имуще рать Татарскую с собою, а Литва воеваше Москвич, и кровь многа проливашеся, а Татарове полоном и имением обогатеша. И Московьстии бояре и воеводы веселяхуся, старцы же старые сего не похвалиша, глаголюще: несть добра душа бояр наших, иже приводят на помощь себе Татар, наимающе их сребром и златом; не таковых ли ради преже сего Киеву и Чернигову напасти и беды многи прилучишяся, имеюще брани межи собою, поднимающе Татар на помощь и воююще брат брата и смерти предающе, и братние пределы восхищающе, а Половцы, рассмотревше Русский наряд и все воиньство и крепость князей наших онех, и воеваша всех и соодолеша всем, егда и ныне таковаа хотят быти!» Но не случилось тогда в Москве бояр старых, и во всем советниками великого князя являлись «юнии». Едигей же постоянно ссорил литовского и московского великих князей «и Русский наряд разсмотряше, и воиньство Русское созираше, и ища себе удобна времени, хотяше воевати Русь». Тут еще Свидригайло Ольгердович хоть и «лях верою», но «муж храбр и крепок на ополчение» предложил Василию Дмитриевичу вместе выступить против Витовта. Летописец опять с неодобрением повторяет, что этому «ляху пришельцу» великий князь «вдаше… мало не половину княжениа Московськаго» и даже «славный град Владимерь» с чудотворной иконой Богородицы, которая «знамениа сотворяет и поганых устрашает». Вот из-за этого и постигли русских беды многи, «и сам той храбрый князь Свидригайло Олгердовичь и храброе его воинство смятошася и устрашишяся, яко младыа отрочата, во время Едигеева нашествия и на бег уклонишяся».

Три уже года, как Василий Дмитриевич и Витовт вели борьбу между собою и разошлись, доведя свои войска до изнеможения, о чем кочевавшие по соседству татары донесли Едигею. Едигей же, «иногда зовыйся отцем великому князю Василию Дмитриевичу, а втайне лукавство свое крыяша, сына именоваше, а ратовати и пленити хотяше», — послал сказать Василию Дмитриевичу, что теперь царь Булат-Султан идет со всей ордой на Витовта, чтобы отомстить за зло, причиненное Русской земле. «Сице бо Едигей, лукавствуя, ухищряше, да не сберутся воинства и спону ему створят». В Москве не вполне верили сообщению Едигея, послали к нему некоего вельможу для проверки и пока войска не собирали. Но вот — «по мале ин некто, вскоре пригнав, поведал рать Татарьскую, уже близ приходящи». Не успев собрать воинства, Василий Дмитриевич оставил в Москве дядю и братьев, а сам с женой и детьми уехал в Кострому. «И смятеся град, и устремишася людие и начаша бегать, небрегуще о имении, ни о ином ни о чем же, а разбойници и тати и хищники руки своя наполниша граблением. И повелеша посады зажещи, и бысть мятежь велик, вопиющим и кричащим человеком, а пламень огненный гремяше и на воздух возхожаше, и град ото всех стран Татары объстоим бяше». Но подойти вплоть к стенам Москвы татары не смели «пристроениа ради граднаго и стреляниа со града». Едигей разослал войска брать другие города; не воспрепятствовал тому и Свидригайло «с храброю его Литвою», «сломи бо ся оружие их и вся их хитрость воинственная». Но войска, посланные Едигеем за великим князем Василием, почему-то «не дошедше его, — возвратишася».

Опустошив окрестности Москвы, Едигей не приступил к самому городу, решив остаться на зиму для его осады. В это время Булат-Султан, угрожаемый каким-то претендентом на его престол, приказал Едигею немедленно возвращаться в Орду, что он и исполнил, взяв с Москвы окуп. Так «град Москва Богом сохранен бысть, молитвами Пречистыа Его Матери Богородицы и животворивыа иконы Ея и великого ради чюдотворца Петра, митрополита всея Русии».

За этой повестью следует в летописи документ-послание Едигея Василию Дмитриевичу. Полное укоров и жалоб, оно начинается словами: «Слышание нам учинилося таково, что Тахтамышевы дети у тебя, и того ради пришли смеся ратию». Далее указывается на пренебрежение к ордынской власти, чего прежде не было, когда великий князь слушал старейших своих бояр. «Добры нравы и добра дума и добрые дела были ко Орде от Федора (Кошки); добрый был человек, которые добрые дела Ордыньские той тебе возпоминал, и то ся минуло, и ныне у тебя сын его Иван, казначей твой и любовник и старейшина и ты ныне ис того слова и ис того думы не выступаешь. Ино того думою учинилася твоему улусу пакость и христиане изгибли»… Из сопровождающих это послание рассуждений летописца сквозь обычное объяснение бед Божьим наказанием за «неправды» видно, что он в какой-то мере признает неправильность московской политики. При этом он так оговаривает свое нелицеприятие и беспристрастие как историка: «Сия вся написанаа аще и нелепо кому видится, иже толико от случившихся в нашей земле несладостнаа нам и неуласканнаа (не прикрашенное) изглаголавшим, но взустительнаа (побуждающее) и к пользе обретающаася и возставляющаа на благаа и незабытнаа; мы бо не досажающе, ни поношающе, ни завидяще чти честных (чести почетных лиц), таковаа вчинихом, яко же обретаем начального летословца Киевскаго, иже вся временнобытства земскаа, не обинуяся показуеть; но и прьвии наши властодрьжци без гнева повелевающе вся добраа и недобраа прилучившаася написовати, да и прочиим по них образы явлени будут, яко же при Володимере Мономасе, оного великого Селивестра Выдобыжского (т. е. списателя „Повести временных лет“) не украшая пишущаго, да аще хощеши, прочти тамо прилежно, да почет почиеши (прочтя, удовлетворишься)»…

В повестях о монголо-татарских нашествиях на Москву главным героем является сама Москва, и не как крепость и столица великокняжения, а как оплот всей Русской земли. Москва — преемница «матери городов Русских», чем и объясняется приурочение московских подвигов к Киеву в былине о Василье Игнатьевиче. В Москве сосредоточилась общерусская святыня, которая по народному представлению охраняет ее, как Палладиум Трою. Защищает Москву вся ее народная масса; из народной среды появляются воители, если «богатырей» в городе не случилось… Со времен Тохтамыша, соперничавшего даже с Тимуром, на престоле Золотой Орды сидели ханы, еле справлявшиеся с своими волжскими князьями. Видя частую «замятню» в Орде, московский «улус» стал относиться пренебрежительно к ее требованиям. Проистекавшие отсюда убытки татары пытались возмещать глубокими набегами, то есть случайным грабежом и полоном. Эти разорительные набеги врасплох отбивались теперь по-иному, не генеральной битвой, а народным сопротивлением. Под угрозой собираемого войска татары уходили, «никим же гоними», удовлетворяясь денежным «окупом». Дело решалось не прямым боем «в поле чисте», не «лютой сечей» при штурме стен, а переговорами, не рыцарством, а выдержкой. Поэтому воинские повести этого времени и не повторяют картинных эпизодов прежнего воинского шаблона.

ГЛАВА VII

ПОВЕСТИ О ВЗЯТИИ ЦАРЬГРАДА ТУРКАМИ В 1453 ГОДУ И О НИКОЛИНЕ ОБРАЗЕ ЗАРАЙСКОМ

Около половины XV века обозначилась на Руси резкая перемена как в культурном, так и в политическом отношении. Москва не только становится во главе феодального союза, она разрушает систему феодального дробления, неуклонно обращает союз в неделимое государство под единой властью. Литературные предания, навыки и образцы киевского периода и их владимиро-суздальское наследие теряют свою влиятельность. Новые веяния сказываются в содержании, стиле и даже в языке. Старая византийско-болгарская стихия уступает свое место в нашей литературе новой югославянской; в Россию спасаются литературные сокровища балканских славян, порабощенных теперь турками. Возникают новые образцы и для исторического повествования. Так, старый Компилятивный Хронограф в 40-х годах XV века был переработан и дополнен при участии сербского литератора, работавшего в России. Этот литератор, по предположению А. А. Шахматова, Пахомий Серб, использовал и переводные с греческого материалы, и сербские по преимуществу источники, и русскую летопись. Он включил в состав Хронографа художественно изложенную «Летопись Константина Манассии» с «Троянской причей», трактующей гомеровский сюжет, а для югославянской истории — ряд стильно построенных житий правителей и святых югославянских государств. Для русской же истории Пахомий пользовался общерусским летописным сводом первой четверти XV века. Этот новый Хронограф имел в России много дальнейших переработок и лег в основу некоторых русских летописей, которые заимствовали не только его содержание (например, Никоновская), но и образы и фразеологию (например, Казанский летописец).

В половине XV века произошло событие мирового значения: турки взяли Константинополь (1453). Об этом взятии Царьграда появилась повесть, первостепенная по своим литературным достоинствам. Превышая уровень и кругозор летописного эпизода, эта повесть представляет собою самодовлеющее законченное литературное целое, к созданию которого щедро привлечены наилучшие приемы художественного воздействия. Известная в югославянских и русских списках и отлично ориентированная в византийских реалиях, повесть загадочна по своему национальному происхождению. Одно время ее считали югославянским переводом с греческого, пока не было установлено пользование ею русскими памятниками и пока не было отмечено тождество ее воинской стилистики с боевым шаблоном русских воинских повестей.

По нашему мнению, автором ее был русский, хорошо знакомый с территорией, бытом и обстоятельствами события, широко образованный знаток литературы и сам талантливый литератор. Хотя событие совершилось не на русской почве и без непосредственного участия русских людей, но оно глубоко затрагивало культурные интересы Руси, для которой Константинополь изначала был метрополией веры и просвещения. Защитниками Царьграда от турецких полчищ являлись греки и итальянцы, но автор повести относился к ним точно к героям своей родины.

Повесть состоит из двух частей: в первой части рассказываются легенды об основании Царьграда, вторая же часть представляет собою дневник осады. Нет сомнения, что на такое построение повести (история города от возникновения до гибели) повлияли троянские деяния, известные у нас в югославянском и русском переводах. Что же касается формы дневника, то она определена условиями работы автора. В послесловии, сохранившемся при одном списке повести, автор говорит о себе следующее: «Списатель сим аз, многогрешный и беззаконный Нестор Искандер (отуреченное имя Александр), измлада взят быв (в плен) и обрезан, много времени пострадах в ратных хождениях, укрываяся семо и онамо, да не умру в оканной сей вере. Так и ныне в сем великом и страшном деле (т. е. в осаде и взятии Царьграда), ухитряяся овогда болезнью, овогда скрыванием, овогда же совещанием приятелей своих, уловляя время дозрением и испытанием великим, писах каждый день творимая деяния вне града от Турков. И пакы, егда попущением Божиим внидохом в град, временем испытах и собрах от достоверных и великих мужей вся творимая деяния во граде противу безверных и вкратце изложих и христианом предах, на воспоминание преужасному и предивному изволению Божию»…

В первой части повести рассказывается следующее. Задумав построить город во имя свое, великий Константин, император Римский, разослал достойных мужей по Азии, Ливии и Европе выбрать место. Сам цесарь «больше прилежаше мыслью на Троаду, идеже и всемирная Победа бысть Грекам на Фряги» (т. е. фригийцы). Но некий голос повелел ему во сне: «В Визандии подобаеть Константину граду создатись». Когда стали там равнять местность для города, выполз змий, его схватил и унес в поднебесье орел; змей одолел орла, и они снова пали на землю; люди убили змия и освободили орла. Толкователи дали цесарю такое объяснение: орел — знамение христианства, а змий — знамение басурманства, что змий одолел орла, это знак, что сначала басурмане одолеют христиан, а что христиане змия убили, это знак того, что христиане одолеют басурман, снова возьмут седмохолмый Царыград и воцарятся в нем. Чудесные знамения при основании городов — мотив нередкий в литературе. Знамение в виде борьбы орла со змием, больше всего напоминающее эпизод из XII песни Илиады, попало в повесть о взятии Царьграда под влиянием переводных повестей о Трое.

Далее идет вторая, обширная часть повести, содержащая рассказ о турецкой осаде Царьграда в продолжение пяти с половиной месяцев и о взятии его 29 мая 1453 года. — В лето 6961 безбожный Магомет, сын Амурата, несмотря на мир с православным цесарем Константином Мануиловичем, нарушив свое обязательство и клятвы, пошел на него войною. Огромное войско, приведенное Магометом по суше и по морю, внезапно обложило город. Султан начал готовиться к нападению, цесарь — к защите. Цесарь то обходил с патриархом Церкви для молитвы, то объезжал вокруг города, укрепляя защитников, «да не отпадут надежею. Турки же по вся места бьяхуся без опочивания, день и ночь пременяющеся, не дающе ни мало опочити градцким, но да ся утрудят, зане уготовляхуся к приступу». На 14-й день турки подкатили много пушек и пищалей и начали «бить город», стреляя и из ручных луков. Горожане не выдержали и, отстреливаясь, запали за стены. «Егда же турки начааху (получили надежду), уже всих людей со стен сбиша, абие вскрычавше все воинство и нападоша на град вкупе со всех стран… и бысть сеча велия и преужасна: от пушечного и пищального стуку и от зуку знонного и от гласа вопли и кричания от обоих людей и от трескоты оружия, яко молния бо блистаху от обоих оружия, также и от плача и рыдания градцких людей и жен и детей мняшеся небу и земли совокупитеся и обоим колебатися. И не бе слышати друг друга что глаголеть: совокупиша бо ся вопли и кричания и плач и рыдания людей и стук дельный (пушечный) и звон колокольный в един зук, и бысть, яко гром велий. И паки от множества огней и стреляния обоих стран дымное курение огустився, покрыло бяше град и войско все, яко не видети друг друга, с кем ся бьет, и от зелейного (порохового) духу многим умерети. И тако сечахуся и маяся на всех стенах, дондеже ночная тьма их раздели»…

Призванные на помощь цесарем североитальянские города не помогли существенно. Только один Зиновьянин (генуезец), князь Зустунея (Юстиниан), прибыл на двух кораблях, привезя с собою 600 «храбрых». Обрадованный цесарь поставил его на самое опасное место, и, как знаток военного дела, Зустунея успешно стал руководить боем, приобретя себе общую любовь. Турки подкатили к городу две вылитые здесь огромные пушки и сбили верх стены сажень на пять, но Зустунея ночью заделал пролом и подкрепил другою стеною. Утром турки сбили еще семь зубцов, но от выстрела Зустунея у турецкой пушки расселся «зелейник». Это привело Магомета в ярость, и он громко воскликнул: «ягма, ягма!», то есть «на разграбление города». Все вышли на стены, кроме патриарха и духовенства, которые остались молиться в церквах. Цесарь без отдыха объезжал город, умоляя стратигов и воинов не ослабевать. Зустунея, «рыща по стенам», тоже ободрял и понуждал людей: «Кый язык может исповедати или изрещи тоя беды и страсти: падаху бо трупия обоих стран, яко снопы, с забрал, и кровь их течаше, яко реки по стенам; от вопля же и кричания людцкаго обоих и от плача и рыдания градцкаго, и от зуку клакольнаго, и от стуку оружья, и от блистания мняшеся всему граду от основания превратится. И наполнишася рвы трупия человеча до верху, яко чрез них ходити Турком, аки по степенем и битись: мертвые бо им бяху мост и лестница ко граду. Тако и потоци вси наполнишася и брегы вкруг града трупия, и крови им акы потоком сильным тещи, и пажушине (заливу), Галатцкой сиречь илменю (лиману), всему кроваву быти, и облизу рвов по удолиям наполнитесь крови».

Город погиб бы, если бы не настала ночь. Патриарх, вельможи и Зустунея уговаривали цесаря удалиться из города, пока не придет ему помощь от братьев. Цесарь отказался: «Како се сотворю и оставлю священство, церкви Божия, цесарство и всих людей, и что ми сорчет вселенная, молю вы, рцете ми! Ни, Господин мои, ни! Но да умру зде с вами!»

Турки стали готовить новый приступ, придвинули туры, чтобы обрушить стену, и заваливали ров. Но осажденные взорвали все эти машины. Магомет уже решил было отступить морем, но, получив из Царьграда предложение о мире, ответил требованием полного оставления города и продолжал осаду. Перелив рассевшуюся большую пушку, турки двумя выстрелами из нее сделали в стене пролом, но граждане ночью застроили его «баштой». Наутро турки выбили стену еще больше и схватились с защитниками: «сечахуся лицом к лицу, рыкающе, аки дивни звери». Собрав много людей, Зустунея «в мгновение ока» сбил турок со стены, но сам чуть не погиб от яныченина Амурата. Другой стратиг, Рахкавей, отбивал полки Амар-бея, «и сечахуся обои люте; Рахкавей же, наступив на камень, удари его мечем по плечю оберучь и рассече его надвое: силу бе имяше велию в руках». Но затем турки рассекли Рахкавея на части и прогнали греков в город.

Ночью турки расширили пролом, а на утро взошли было на стену и даже проникли в город. Тогда вызвали с военного совета цесаря. «Исполин силою», цесарь «вопияще на своих, укрепляя их и, возрыкав яко лев, нападе на турки со избранными своими пешцы и конникы и сечаше их крепко: их же бо достизаше, рассекаше их надвое, и иных пресекая на-полы, не удержаваше бо ся мечь его ни о чем». Турки всячески пытались его убить, «но убо, яко же речеся: бранныя победы и цесарское падение Божиим промыслом бывает, — оружия бо вся и стрелы суетно падаху и, мимо его летающе, не улучахуть его». К вечеру турки отступили.

21 мая в ночь внезапно «осветися град весь»; сначала думали, что это зажгли его турки, потом увидали, как из купола церкви святой Софии поднялся пламень, который и был принят в «двери небесныя». Патриарх объяснил цесарю это знамение, как уход из Софийского храма ангела, которому Бог поручил сохранение святой Церкви и города: «значит — милость Господа и Его щедроты отошли от нас, и Господь хочет предать город нашим врагам». Услышав это, цесарь упал в беспамятстве, так что его отливали ароматными водами, но оставить город он отказался.

Упоминание в этом эпизоде прикрепления к патрональному храму Константинополя божественного стража имеет своим источником греческое «Сказание о создании Великия Божия Церкви святой Софея», известное в славянском переводе.

26 мая Магомет со всеми войсками устремился к пролому в стене. Цесарь, став у пролома, с рыданием кричал воинам: «О братия и друзи, ныне время обрести славу вечную… и сотворити что мужественное на память последним». Он ударил своего коня («фариса»), желая проскакать через пролом до самого Магомета, но его удержали. «Цесарь же, обнажив мечь обратися на туркы, и якоже кого достигайте, мечем по раму или по ребрам — просекаше их… стратиги же и воини и вся людие, очютивше своего цесаря, охрабришася вси, и скакаху на туркы, аки дивии звери».

На другой день Зустенея был ранен каменным ядром, а затем убит. Турки ворвались в город, но цесарь своими могучими ударами опять прогнал их к пролому, где граждане «закалаху их, аки свиней». Ночь прекратила битву.

Магомет уже собрал совет о снятии осады, как вдруг над городом сгустилась тьма, «плачевным образом низпущающе, аки слезы, капли велицы, подобные величеством и взором буйвольному оку, черлены, и терпяху на земли на долг час». Патриарх истолковал цесарю, что «се пакы ныне тварь проповедует погибели града сего». Книжники и молны также истолковали Магомету знамение, и он велел готовиться к приступу.

Явление кровавого дождя или росы есть в Илиаде (песни XI и XVI) и заимствовано в повесть из троянских деяний.

29 мая турки устремились к пролому. Греки бились «тяжким и зверообразным рвением», во главе с цесарем, который рассек до седла самого бегилар-бея восточного: «но еще бы горами подвизали, Божие изволение не премочи!»

Магомет направил особые отряды «улучить» цесаря. Греки же, «отведоша цесаря, да не всуе умрет; он же, плача горько, рече им: помните слово, еже рех вам и обет положих: не дейте (не трогайте) мене, да умру зде с вами». Причастившись у патриарха и простившись, он поскакал с оставшимися воинами навстречу «безбожному» к Златым вратам, где и погиб: «И сбыстся реченное: Костянтином создася и паки Костянтином и окончася».

На площади у великой церкви святой Софии султан, сойдя с коня, пал лицом на землю, посыпал голову «перстью», благодаря Бога, и сказал: «Воистину люди сии быша и преидоша, а ини по них сим подобии не будут». Затем он вошел в великую церковь и объявил всем там бывшим помилование. На пути ко двору какой-то серб поднес султану голову цесаря. «Он же облобызаю и рече: явно тя Бог миру уроди, паче же и цесаря, почто тако всуе погибе. И посла ю к патриарху, да обложит ю златом и серебром и сохранит ю, яко же сам весть».

И вот «беззаконный» Магомет воссел на престоле царства «благороднейша суща всех, иже под солнцем», овладел властителями двух частей вселенной, одолел победителей гордого Артаксеркса и истребил «потребивших Троию предивну с семьюдесятми и четырма крали обороняемую».

Заканчивается повесть пророчеством об освобождении Царьграда народом «руски». «Но разумей, окаянный, что если все предсказания Мефодия Патарского и Льва Премудрого о граде сем и знамения сбылись, то и следующие не минуют, но также сбудутся, ибо написано: русий (русоволосый) же род с преждесоздательными Измаилита победят и седмохолмаго приимут с преждезаконными его и в нем воцарятся и судержат Седмохолмого русый язык шестый и пятый и насадит в нем зелие, и снедят от него мнози во отмщение святым».

Повесть Нестора-Искандера очень структурна. Ее события распределены по ряду картин, литературно законченных, чем достигается некая строфичность. Трагизм происходящего чувствуется в повествовании непрерывно. Роковой исход подготовлен предсказаниями и предзнаменованиями, завершенными под конец апокалипсическим пророчеством. К сожалению, краткий наш пересказ не сохраняет стройности изложения и сглаживает тонкие детали, которые поддерживают непрерывность настроения. Повесть Нестора-Искандера вызвала к себе большой интерес. Она была внесена в позднейшую редакцию Пахомиева Хронографа, исполненную в 1533 году.

Будучи в составе этого Хронографа, повесть попала вместе с ним к сербам и болгарам, а также вошла в лучшие русские летописи XVI века — Воскресенскую и Никоновскую. Схему и литературные мотивы повести Нестора-Искандера широко использовал автор истории о Казанском царстве.

Под воздействием повести Нестора-Искандера находилась и малоисторичная повесть об иконе Николы Зарайского, именно — собственно воинские эпизоды Батыева нашествия на Рязанскую область. «Рязанская» повесть эта загадочна во многих отношениях. Создалась она не ранее второй половины XV века; события же ее начинаются еще со «второго лета по Калкском побоище». Николин образ — корсунская святыня — идет из Корсуня в Рязань через Прибалтику. Подвергшиеся нашествию Батыя рязанские князья — Ингоревичи — неведомы генеалогам. Необычно для русской повести об иконе самоубийство матери, выбросившейся из терема с младенцем-сыном. Может быть, это не сплошь сочинительство автора и здесь оживлены какие-то древние предания Рязанской земли. Повесть интересна и проблесками фольклорного стиля, особенно в героических ее мотивах.

За рассказом о приходе корсунского образа Николы в Рязанские пределы и о построении здесь храма во имя его сообщается о нашествии Батыя. Рязанские князья во главе с великокняжеским сыном Федором Юрьевичем отправились к безбожному царю, чтобы утолить его дарами и молениями великими. Батый принял дары, обещал не воевать Рязанскую землю, но стал глумиться над посольством и требовать себе у рязанских князей их дочерей и сестер. Узнав от рязанского вельможи, что у Федора жена красавица и царского рода, Батый потребовал видеть жены его красоту. Федор посмеялся: «Не подобно есть нам, христианам, к тебе, нечестивому царю, водити жены своя на блуд, аще преодолевши, то и женами нашими владети начне». Батый велел убить Федора, а тело его выбросить зверям и птицам. Перебиты были и спутники Федора; уцелел только его пестун, который сохранил тело князя и поспешил к его супруге Евпраксии с этой печальной вестью. «Услыша таковыя смертоносныя глаголы (Евпраксия), абие ринуся из превысокого терема своего с сыном своим, князем Иваном, на среду земли и заразися до смерти. И оттоле прозвася место то Зараз».

В этой части повести ощущается влияние летописных эпизодов (сохранение тела Андрея Боголюбского и Василька Константиновича) и фольклорных приемов (беседа Федора с Батыем).

В дальнейшем изложении соединение таких же элементов пронизано заимствованиями из повести о взятии Царьграда Нестора-Искандера.

Великий князь Юрий (Георгий) Ингоревич собирается на татар: «И рече братии своей: „О Господия и братия моя… Лутче нам смертию живота собе купити, за святые Божие церкви и за веру крестьянскую смерть вкусити, нежели в поганой воли быти. Испием чашу смертную за… церкви и за веру… и за отчину отца нашего великого князя Ингоря Святославича!“» (Вернее было бы сказать — Глебовича; автор любит преувеличенно архаизировать, не раз восходя для этого к данным «Повести временных лет»).

Напоминая читателю поведение цесаря Константина, Георгий Ингоревич ходит по церкви, где молится иконе Одигитрии, принесенной епископом Евфросином с Афона, Николе и сродникам своим, Борису и Глебу, дает последнее целование жене, благословляется у епископа и выступает против нечестивого царя Батыя. «И бысть сеча зла и ужасна. Много бо бьяшася на мног час, и мнози сильнии полки падоша Батыеви. Царь Батый видяше, что Господство Рязанское крепко и мужественно бьяшеся, и возбояся вельми. Но противу гневу Божию кто постоит! (Подобное восклицание см. у Нестора-Искандера.) А Батыеве бо силе велице и тяжце, един бьяшеся с тысящею, а два с тьмою (библейское выражение, взятое из повести Нестора-Искандера). И видя князь великий убиение брата своего Давида Ингоревича и иных князей и сродник своих и вскричаша в горести душа своея: „О, братия мои милая и дружина ласкова, узорочье и воспитание Резанское! Мужайтеся и крепитеся. Князь Давид, наш брат, наперед нас чашу испил, а мы сея чаши не пьем!“ И преседоша с коней на кони и начаша битися прилежно. Удальцы же и резвецы Резанские тако бьяшася крепко и нещадно, яко и земли постонати. И многие сильные полки Батыевы смятошася. А князь великий, многие полки своя проезжая, так храбро и мужественно бьяшеся, яко всем полком Татарским подивится крепости и мужеству, Резанскому Господству. И едва одолеша их сильные полки татарские». Князья, воеводы и удальцы рязанские «купно умроша». Пленен был только Олег Ингоревич, которого Батый тщетно старался обратить в свою «прелесть» и за отказ велел его «ножи на части раздробити» (по-видимому, здесь влияние подобного же летописного эпизода о Васильке Константиновиче).

Рязань была осаждена и взята, княгини были иссечены в церкви, граждане перебиты. Об этом разорении прослышал некто из вельмож русских, именем Евпатий-Коловрат, бывший с князем Ингорем Ингоревичем в Чернигове. С малою дружиною быстро он пригнал в Рязанскую землю, и, увидев ее гибель, «вскрича в горести душа своея и распалися сердцем: бе бо храбр зело». Собрал он 1700 человек дружины, кого только бы сохранил, и погнал вслед безбожному царю Батыю, решив «испить смертную чашу с своими государями равно». Он внезапно напал на стан Батыя в Суздальской земле и начал сечь татар без милости. «И смятоша все полки Татарские. Татарове же сташа, яко пияны, а неистовый Еупатий тако их бьяше, яко и мечи притупишася, и емля Татарские мечи, и сечаше их. Татарове мняша, яко мертви восташа. Еупатий, сильные полки проезжая бьяше их нещадно и ездя по полкам Татарским храбро и мужественно, яко и самому царю побоятися. И едва поимаша в полку Еупатиеве пять человек воинских, изнемогших от великих ран, и приведоша их к Батыю. И царь Батый нача вопрошати: коея веры есте вы и коея земли, и что мне много зла творите? Они же реша: веры крестьянские есме, раби великого князя Юрия Ингоревича Резанского, а от полку Еупатиева Коловрата, посланы от князя Ингваря Ингоревича Резанского тебя, силна царя, почтити и честно проводити и честь тебе воздати: не подиви, царю, не успевати наливати чашу на великую силу-рать Татарскую (речи фольклорного стиля). Царь же подивися ответу их мудрому. И посла шурина своего Хостоврула на Еупатия, и с ним сильные полки татарские, Хостоврул же похвалился перед царем, хотя Еупатия жива яти. Хостоврул же съехался с Еупатием. Еупатий же, исполин силою… наехав и рассече Хостоврула на полы до седла (то же и цесарь Константин), и начаша сечи силу татарскую. И многих тут нарочитых бояр Батыевых побил, овых наполы пресекоша, а иных до седла краяша. Татарове возбояшася, видев Еупатия крепка исполина и наводиша на него множество пороков и начаша бити по нем со сточисленных пороков, и едва убиша его (как турки Зустунею в повести Нестора-Искандера), и принесоша тело его пред царя Батыя. Царь Батый посла по мурзы и по князи Ордынские и по санчакбеи (термин, известный лишь из повести Нестора-Искандера), и начаша дивитися храбрости и крепости и мужеству. Они же рекоша царю: мы со многими цари, во многих землях на многих бранях бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, ни отци наши возвестиша нам. Сии бо люди крылатии и не имеюще смерти, тако крепко и мужественно, ездя, бьяшася, один с тысящею, а два с тьмою. Ни один от них может съехати жив с побоища. Царь Батый, зря на тело Еупатиево, и рече: О, Коловрате Еупатие. Гораздо еси меня поскепал малою своею дружиною, да многих богатырей сильной Орды побил еси, и многие полки падоша. Аще бы у меня такой служил, держал бых его против сердца своего. И даша тело Еупатиево его дружине останной, которые пойманы на побоище, и веля их царь Батый отпустити, ничем вредити» (ср. эпизод с главою цесаря Константина в повести о взятии Царьграда).

Прибывший из Чернигова Ингорь Ингоревич, увидав разоренную Рязань и в ней непогребенные тела своих сродников, «жалостно вскричаше, яко труба рати глас подавающе, яко сладкий арган вешающи, и от великого кричания и вопля страшного лежаше на земле яко мертв, и едва отольяша его и носяша по ветру, и едва отходи душа его в нем» (так же приводили в чувство цесаря Константина и Зустунею). Очистив град и похоронив родных, Ингорь отправился на место сечи, где князья и войска рязанские были «побиени, лежаще на земли пусте, на траве, ковыле, снегом и льдом померзше, никим же брегомы, точию от зверей телеса их снедаемы и от множества птиц растерзаемы: вси убо купно лежащи мертвы, едину чашу смертную пиша. Видя же сия, князь Ингорь Ингоревич и вскрича горьким и великим гласом, яко труба, распаляясь и в перси бия, и ударяясь о землю; слезы же его яко струи течаху, и жалостные словеса приглашаше». Трупы разобрали, каждого из князей похоронили в своем городе, князя Федора Георгиевича Ингорь перенес в его область, к чудотворцу Николе Корсунскому (то есть к Зарайской церкви) и похоронил его вместе с женою Евпраксиею и сыном Иваном Постником, «и поставиша над ними три креста камены; и от сея вины зовется великий чудотворец Николае Заразский, яко ту благоверная княгиня Еупраксия с сыном своим Иваном сама себя зарази».

Еще в XIX веке в Никольской церкви гор. Зарайска стоял образ Николы с вотивной надписью царя Василия Шуйского 1608 года на окладе и с привеской португальского золотого того же времени. Против этой церкви действительно находились три камня, два одинаких и один поменьше. Пользуясь данными реалиями и относящимися к ним преданиями, автор повести сложил свой рассказ не без влияния летописных повествований о татарщине, может быть, при участии устных старин и, несомненно, при помощи повести о взятии Царьграда Нестора-Искандера. Фольклорная стихия ощущается в постоянном названии героев удальцами и резвецами, в образе смертной чаши, полюбившемся автору, в диалоге с Батыем, может быть, в представлении рязанских бойцов восставшими из мертвых, крылатыми. Эпизод о Евпатии Коловрате наиболее близок к былинному стилю.

Фактов опустошения Рязанской области Батыем летопись почему-то почти не сохранила, или они были стерты из-за усобиц рязанских князей с Москвою и угодливости последних перед татарами при Мамае и позднее. Остались одни предания к тому времени, когда рязанский патриот собрался прославить свою родную землю воспоминанием ее героизма при нашествии дотоле неведомых на Руси врагов. Когда возникла потребность восстановить былое значение Рязани, реабилитировать ее рассказом о былых подвигах, — сказать трудно. То, что рязанские воины называются не богатырями, а удальцами и резвецами, богатырями же именуются только «нарочитые» воины Батыя, как будто свидетельствует не о позднем времени сочинения. Судя по некоторым литературным источникам повести, как-то: «Слово о житии и представлении великого князя Дмитрия Ивановича» и «Повесть о взятии Царьграда» Нестора-Искандера, — разбираемая нами рязанская повесть была составлена не ранее второй четверти XV века. Что касается существования фольклора о рязанских героях, отнесение к нему Евпатия Коловрата поддерживается упоминанием в числе погибших на Калке Добрыни Рязанича Златого Пояса и дошедшей до нас исторической песнью об Авдотье Рязаночке, которая выпросила у турецкого короля Бахмета уведенный им русский полон.

ГЛАВА VIII

ИСТОРИЯ О КАЗАНСКОМ ЦАРСТВЕ

Обширное историческое произведение, известное в научном обиходе под названием «История о Казанском царстве» или «Казанский летописец», — сочинение необычное по структуре. Содержание его определено подлинным заглавием так: «Сказание вкратце (или — Сказание, сиречь история) от начала („с начала“) царства Казанского, и о бранех и о победах великих князей Московских со цари Казанскими, и о взятии царства Казани (или „Казанского“), еже ново бысть». Таким образом, предметом повествования являются взаимоотношения Московского государства и Казанского царства на всем протяжении бытия последнего, причем центром событий служит город Казань. Взаимоотношения эти поясняются главными моментами русской истории, начиная с татарского нашествия, и внутренними событиями Казанского царства, преимущественно в виде смен его правителей. Факты располагаются не в механическом порядке летописной схемы, а в тесной связи и причинной зависимости. Сосредоточение всего повествования на истории стольного города Казани, от его начала до взятия, находит себе параллель в повести Нестора-Искандера о взятии Царьграда турками. Воздействие повести Нестора-Искандера подтверждается нахождением в Казанской истории многих стилистических особенностей, принадлежащих царьградской повести. В частности, наблюдается сходство в заявлениях о своей судьбе обоих авторов, Нестора-Искандера и составителя Казанской истории: оба были в «Агарянском плену»: Искандер у турок, где и подвергся обрезанию, а наш автор — у черемис и казанцев. Вот что пишет о себе последний: «Грех ради моих случи ми ся пленену быти варвары и сведену быти в Казань, и даша мя царю Казанскому в дарех: и взял мя царь с любовию к себе служити, в двор свой, постави мя пред лицом стояти. И быв тамо 20 лет (т. е. с 1532 г.), по взятие же Казанское, изыдох из Казани, на имя царево Московское. Царь же мя крести, вере Христове причте, и мало земли ми уделом дает, и нача служити ему верно. Мне же живущи в Казани, часто прилежно от царя в веселии пытающи ми премудрейших и честнейших Казанцев — бе бо царь, по премногу знамя мене и любя мя, — велможи же паче меры брежаху мя — и слышах словом от самого царя изо уст многажды и от вельмож его» (ср. у Искандера: «испытах и собрах от достоверных и великих мужей вся творимая деяния во граде противу безверных»).

Автор «Истории о Казанском царстве» — типичный идеолог московской государственности XVI века, явный противник удельной системы на Руси и сторонник единовластия, установившегося с Ивана III, которому «вси Руския князи поклонишася служити». Он «един облада скифетры Рускими» и «назвася державны князь великий Московский». Особенно возвеличил автор Ивана Васильевича Грозного, который «венчася Мономаховым венцом», «наречеся царь державы Руския и самодержец великий показася». Для возвеличения царственности московского государя автор воспользовался популярнейшими в XVI веке памфлетами, именно «Сказанием князех Владимерских» и сочинениями Ивана Семеновича Пересветова (похвала Ивану Васильевичу Грозному от Махмета великого султана Турского). Подчинение Казанского царства автор приписывает московскому единовластию, а случавшиеся временами неуспешные воинские действия относит к предательству, лени и своекорыстию воевод, бояр и князей, и в этом его взгляды совпадают со взглядами Пересветова. Из всех воевод неизменным любимцем автора является лишь князь Симеон Микулинский, «памяти незабытный», «красота и похвала московским воеводам». Главным же героем, мудрости и трудам которого обязано конечное завоевание Казанского царства, выставлен Иван Васильевич Грозный. В оценках борющихся сил автор желает показать беспристрастие и преодолеть установившееся в книжности отрицательное отношение к «неверным» или — по исконной терминологии летописи — к «поганым». Например, изгнанного из Золотой Орды Улу-Ахмета он выставляет несправедливо обиженным московским великим князем и заставляет его «возводить очи своя зверины» к «русскому Богу» и молить его о суде с обидчиком.

По поводу последовавшей победы Улу-Ахмета над русскими автор восклицает: «О блаженное смирение, яко не токмо Христианом Бог помогает, но и поганым по правде пособствует». Когда московские воеводы уговаривали Ивана Васильевича отступить от упорно защищавшейся Казани, «един царь Шигалей и князь Симеон (Микулинский) тии самодержца укрепляху». Шигалей оказался вернее русских воевод, «служаше неленостно, за христиан страдаше весь живот свой до конца. Да никто же мя осудит о сем, яко единоверных своих похуляюще, поганых же варвар похваляюще: тако бо есть, яко вси знают и дивятся мужеству его и похваляют»…

«История о Казанском царстве» представляет собою заключительный этап стилистической работы, как она успела сложиться ко второй половине XVI веке. Все, что было изыскано беллетристической книжностью, образовало к этому времени художественный канон, талантливо отраженный «Историей о Казанском царстве». Автор «Истории» назвал свой труд «красною, сладкою и новою повестью», этим заявлением как бы признал за историческим повествованием право на художественное изложение истории. Художественность, конечно, проявлялась и в предшествующих исторических повестях, но такое осознание ее мы встречаем здесь впервые, если исключить «Слово о полку Игореве», где даже показаны различные виды художественного стиля. Сообщая повествованию красоту и сладость, автор казанской «Истории» указывает, однако, и меру своего художества, именно: он обещает «писанием изъявити» события и деяния «разумно», то есть в их связи и причинной зависимости. Автор, следовательно, не уклоняется от историчности и не выступает исключительно как поэт, но иногда он не свободен от поэтического вымысла и незначительный, в сущности, эпизод развивает в целую поэтическую новеллу. Для художественности рассказа автор использовал наиболее выразительные и привлекательные средства предшествовавшего повествования, оригинального русского и переводного. Источниками в этом отношении ему служили: русская летопись, повести о Мамаевом побоище, повесть о взятии Царьграда Нестора-Искандера, Хронограф Пахомия, а в нем особенно летопись Константина Манассии. Из летописи Манассии автор использовал главным образом придворные византийские драмы и интриги, а также значительный подбор образов, эпитетов и метафор, определявших свойства персонажей византийского двора. Кроме воздействия книжных источников, в «Истории о Казанском царстве» ощущается присутствие русской устной поэзии. Не говоря уже об эпитетах устной поэзии, которые здесь рассеяны повсюду, можно предположить даже подражание целым ее картинам.

Так, читая живописное изображение победоносного въезда Ивана Васильевича в Москву, невольно вспомнишь старину о Чуриле, как пышно он выезжает из чиста поля в Киев и как женщины заглядываются на его походочку щапливую. «История о Казанском царстве» сама оказалась затем источником устной песни о взятии Казани, отразивши в ней не только образы, но и идеологию, сторонником которой был автор казанской повести.

Далее мы даем пересказ казанской «истории», почти исключительно в объеме ее риторического материала, который и приводим в подлинных цитатах. Самые факты излагаем постольку, поскольку они служат последовательности повествования и обнаруживают своим выбором и расположением искусство автора как историка. Географические и этнографические описания, детали воинской тактики и стратегии пришлось устранить. И в самом риторическом материале опущены повторные образы и развернутые с излишеством картины и лирические излияния. Опущены чудеса и проповеди, лишенные оригинальности. При такой сжатости пересказа оказалось возможным уменьшить объем произведения в 20 раз, сохранив важнейшие черты его стилистического облика.

Автор задумал «писанием изъявити» всю историю Казани «от начала Казанского царства, и откуда исперва и в какая лета и како быть почася, и о бывших великих победах с великими нашими самодержцы Московскими». Он начинает с утверждения, что от начала Руси «все то Русская земля была едина, идеже ныне стоит град Казань», и что тамошние жители болгары и им подвластные черемисы «обои же бяху служаще и дани дающе Русскому царству до Батыя царя». Остановившись на деятельности Ярослава Всеволодовича по устроению разрушенной Батыем великокняжеской столицы, г. Владимира, автор изображает татарское порабощение родины: «И осироте бо тогда и обнища великая наша Русская земля, и отъяся слава и честь ее, не во веки, и поработися богомерзску царю и лукавнейшу всея земли, и предана бысть, яко и Ерусалим в наказание Навходоносору, царю Вавилонскому, яко да тем смиритца. И от того времени обложен и нача первое великий князь Ярослав Всеволодич Владимирский царю Батыю в Золотую Орду дани давати… изнеможение видя людей своих и конечныя ради погибели земля своея, запустение еще же и злобы царевы бояся, и властителей его варвар насилие терпети не могуще. По нем же державнии наши Рустии сынове и внуцы его много лет выходы и оброки даваху царем в Великую Орду Златую, и повинующеся им и приимаху от них власти вси, ни по колену, ни по роду, но яко кто хощет, и как которого царь возлюбит. Бысть же злогорькая та и великая власть варварская над Рускою землею от Батыева времени по царство тоя же Златыя Орды царя Ахмата сына Зелет-Салтанова и по благоверного и по благочестивого великого князя Ивана Васильевича (III) Московского, иже взя и поработи под себе Великий Новград».

Далее рассказывается о поругании Иваном III басмы Ахмета и «о конечном запустении» Золотой Орды. «И тогда великая наша Руская земля свободися от ярма и покорися бесерменская; и нача обновлятися, яко от зимы и на тихую весну прилагатися и взыде паки на древнее свое величество и доброту и благолепие; яко же при великом князе первие при Владимере преславнем; ей же, премилостивый Христе, даждь расти яко младенцу и величатися и расширится и всюде пребывати в мужестве и совершение и до славного Твоего второго пришествия и до окончания века сего! И восия ныне стольный преславный град Москва, вторый Киев…»

Это замечательное введение, суммировавшее исторический процесс жизни Русского государства от древнего его величия до восстановления полной свободы от татарского порабощения и до возглавия всех русских областей Москвою, представляет синтез политических идей, характерных для установившегося в стране единовластия. Автор показал себя здесь не погодным летописцем, а обобщающим историком, талантливым выразителем исторического сознания, как оно сложилось к половине XVI века.

Первое основание «Казанского царства» автор приписывает преемнику Батыя, Саину, который пришел в 1272 году из болгарского города Бряхова и облюбовал себе «место на Волге на самой украине Руской, на сей стране Камы реки, концом прилежа к Болгарской земле, другим же концом к Вятке и к Перми. Место пренародчито и красно вельми, и скотопашно и пчелисто, и всяцими семены родимо, и овощми преизобильно и рыбно». Рассказывают, что прежде место это было «гнездо змиево»: «живяше ту вгнездився змий велик, страшен, о двою главу, едину имея змиеву, а другую главу волову». Волхв Саина собрал здесь всех змиев «во едину велику громаду», обложил горючим и сжег, «яко быти от того велику смраду по всей земли той проливающи впредь хотяще быти ото окаянного царя зло содеяние проклятые его веры Срацынския». «Царь же возгради на месте том Казань град, никому же от державных Руси смеюще супротив что реши… и воцарися во граде, скверны царь… и распалашеся яко огнь ярости на Христианы». Он разогнал всех окрестных русских «тоземцев» и населил область болгарской «чернью» из-за Камы и черемисами. Так вместо древнего болгарского города Бряхова Казань стала столицей новой орды. Затем (в 1396 г.) вся эта область была опустошена князем Юрием Дмитриевичем, и Казань «стояше пуста 40 лет».

В 1430 году из Большой Золотой Орды был изгнан Едигеем, Заяицким князем, царь Улу-Ахмет и, «по полю волочася, яко хищник и разбойник… приближися к предателям Руским и посла моление и смирение к великому князю Василию Васильевичу Московскому… не рабом, но Господином и любимым братом себе именуя его, яко да повелит ему невозбранно на пределе своея земля мало время починути от труду своего»… Василий Васильевич, памятуя, что был посажен на великое княжение Улу-Ахметом, отнесся к нему «как сын к отцу» и дал ему в «качевище Белевские места», «дондеже царь от земля Руския отступит» завоевывать свой золотоордынский стол.

Улу-Ахмет стал набирать воинов, сложил себе укрепление изо льда «и, отходя, пленяще иныя земли чужия, аки орел отлетая от гнезда своего далеча пищи себе искати». Великого князя беспокоило подозрение, не готовится ли Улу-Ахмет «воевати Рускую землю», и он потребовал, чтобы царь удалился. Когда тот медлил уйти, клянясь в вечной дружбе, Василий Васильевич «словесем не вере его и обещание, яко погана, не ят истинно быти…забыв сего слова, яко: „покорное слово сокрушает кости, а смиренна сердца и сокрушенна Бог не уничижит“». Посланное великим князем войско было разбито, причем видно, что автор считал Улу-Ахмета правым в этой борьбе. Перед боем он заставил Улу-Ахмета молиться в русской церкви: «Боже русский», глаголя, «слышал о Тебе, яко милостив еси и праведен, не на лица зриши человеком, но и правды сердца их испытуеши. Вижь ныне скорбь и беду мою и помози ми, и буди нам истинны Судия, и суди вправду межу мною и великим князем, и обличи вину коегождо из нас: и хощет бо он убити мя неповинно, яко обрете время подобно… бывшее слово и обещание наше и клятву с ним солгав и преступив»…

Когда русское войско окружило его ледяной город, он «отвори врата градные и вседе на конь свой, и вся копие и оружие свое в руку, и поскрежета зубы своими, яко дивий свирепы зверь, и грозно восвистав, яко страшны змий великий, ожесточив сердце свое, и воскипе злобою своею» и т. д.

Победив московские войска, Улу-Ахмет «вознесеся сердцем и возгордеся умом», «граду же ледяному, от солнца растаявшу… перелезше Волгу, и засяде пустую Казань», снова заселил ее и обстроил «крепчайше старого». «И начаша сбиратися ко царю мнози варвары от различных стран, ото Златыя Орды и от Астрахани, от Азуева и от Крыма, и нача изнемогати во время то и Великая Орда Золотая и укреплятися вместо Золотой Орды Казань, новая орда, запустевший Саинов юрт, кровию Русскою кипя. Пройде царская слава и честь, и величество з Болшия Орды и старыя матери ордам всем на преокаянную дщерь младую Казань, и паки же возрасте царство аки древо измерите от зимы, и оживе, аки солнцу огреевшу весне. От злаго древа, реку же, от Златыя Орды, злая ветвь произыде, Казань, горки плод изнесе, второе зачася от другого царя Ординского».

Далее сообщается о набеге Улу-Ахмета на Москву и о пленении сыном его Мамотяком великого князя (1445), которого затем отпустил за откуп. Но вот на великое княжение сел Иван Васильевич «и вси Русский князи подклонишася ему служити, и един облада скифетры Русскими… и бысть велика власть Русская, и оттоле назвася князь велики Московский». Его воеводы разбили на Свияге казанские полчища и пленили царя Алехана, вместо которого Иван Васильевич «посади на Казани служащего своего Махметемина Иберегимовича, приехавших ис Казани к Москве с братом своим Аблеть служити великому князю». Царь Махметемин взял за себя жену Алехана, «и нача она помале, яко огнь разжигати сухия дрова, яко чернь точити сладкое древо, яко прелукавая змея, научима от вельмож своих царевых, охапившеся о вые, шептати во уши царю день и нощь, да отвергнетца от великого князя»… Царь прельстился коварным советом жены и перебил в Казани всех русских жителей и приехавших на торг купцов, имущество же их и товары разграбил (1505). Он поделал себе серебряные и золотые сосуды. «Бес числа же Казанцы много велми разграбиша по себе и обогатишася, и оттоле не ходити им в овчиях кожах ошившися: и после убо ходящи в красных ризах, и в зеленых, и в багряных, и в червленых одеявшися, щапствовати пред катунами своими, яко цветцы полския, различно красящеся, друг друга краснее и пестрее». Затем в союзе с ногаями Махметемин напал на Нижний Новгород, но был отбит «огненым стрелянием» литовских пленных, взятых при Ведроше и заточенных в Нижнем. Тут был убит ядром предводитель ногаев (подобно Зустунее), «и возмутившася Нагаи, аки птичья стада, оставше своего вожа и пастыря, бысть межо ими брань велика усобная, и почашася сечи Нагаи с Казанцы по своем Господине и, много у града паде обоих стран. Царь же едва устави смятение вой своих и убояся, отступи от града и побеже к Казани»…

Когда Махметемин пошел опустошать область Мурома, русские воеводы, поставленные «стерещи прихода царева», «паче себе стережаху»… Преемник Ивана III, Василий Иванович, послал на Казань брата своего Дмитрия Жилку (1508). После боев с переменным успехом, русские войска напали внезапно, «аки с небеси» на увеселительный стан под Казанью, где татары и черемисы проводили свои праздники; те едва успели бежать в город и «аще бы триедины постояли у града вои Руския, тогда бы взяли град волею, без нужды». Но, овладев станом «со многим ядением и со многим питием и со всяким рухлом», воины русские остались здесь пировать. И царь напал на них из города, когда они уснули, «и поидоша их всех мечем такое множество, аки клас», так что реки «течаста по 3 дня кровию, и сверх людей, аки по мосту, ездити и ходити Казанцом». «За сие преступление царя Казанского порази его Бог язвою неисцельною». Царь вспомнил, как был вскормлен и почтен московским великим князем, раскаялся в своей измене, послал Василию Ивановичу все свои сокровища, молил его о прощении и, умирая, просил прислать на место свое царя или воеводу «вернейши себе». Великий князь «умилися, забыл великое побитье христианское в Казани (уже бо не воскресить их)» и дал казанцам на царство царя Шигалея Касимовского. Недовольные верноподданничеством нового царя Москве, казанцы призвали на его место крымского царевича Сапкирея. Они перебили всех сторонников и слуг Шигалея, а его самого выгнали в поле чистое нагого «во единой ризе, на худе коне». «И отложишася Казанцы от великого князя в свою волю жити с царем с новым».

Только через 11 лет Василий Иванович, занятый дотоле войной с Польшей, получил возможность ополчиться на Казань (1524). Но часть русского войска, плывшая по Волге, была потоплена черемисами, причем утонул весь воинский наряд и казна, «и Волга явися поганым златоструйный Тигр» (стилистическое влияние Хронографа). Сухопутная же русская рать разбила казанское войско, но не могла отбить город из-за потери стенобитного наряда и возвратилась. Лишь через шесть лет тридцать русских воевод осадили Казань (1530), и, когда взяли защищавший ее «острог», Сапкирей бежал в Крым.

Приведем некоторые эпизоды, отразившие влияние повести о взятии Царьграда. «В день убо с Русью бьяхуся Казанцы, к вечеру брани преставше. Русь убо отхожаху в станы своя опочивати, а Казанцы убо нощию ядяху и запивахуся до пьяна, и спаху сном крепким не блюдущися Руси, оставивше токмо страж на вратех острове». Русские напали на казанского воеводу Аталыка, когда он спал пьяный в шатре. Он «с оторопа вскоре вскочи, во единой срачице, на конь свой, и без пояса, и бос, и хоте во град убежати. И понесе конь его из острога на поле, к реке к Булаку; аки крылат конь его реку перелете, он же от страха не удержася и спаде с коня своего, остася на сей стране Булака, бос, бегая по траве, а на другой стране конь его бегаяше. И тут, на брезе Аталыка похвального воеводу Казанского убиша. Аталык же бе храбр и наеждаще на 100 воин и на велик полк бойцев удалых, и возмущаше всеми полки Рускими, а сам невредим отъеждяя и догоняя кождо их мечем своим ударяше во главу и растинаше на двое и до седла; не удержашеся мечь его ни в шеломе, ни в пансыре (ср. цесаря Константина), и стреляше дале версты в примету, и убиваше птицу или зверя, или человека; величество его и ширина Обрину подобна, очи же его кровавы, аки зверя человекоядца, и великие, аки буйволовы» (ср. в повести Искандера — капли, как око буйвола).