Помоги проекту - поделись книгой:
A. С. ОРЛОВ
B. Я. ПРОПП
ГЕРОИЧЕСКАЯ ТЕМА В РУССКОМ ФОЛЬКЛОРЕ
А. С. ОРЛОВ
ГЕРОИЧЕСКИЕ ТЕМЫ ДРЕВНЕЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ВВЕДЕНИЕ
Средневековое русское повествование полно героическими сюжетами в обоих своих руслах — в церковном и светском — такими сюжетами, в которых деяния изображаются как труд и подвиг, направленные к общему благу народа, согласно пониманию его в феодальную эпоху жизни государства.
Специально церковная литература не является предметом настоящего обзора ввиду ее отвлеченности от реальной действительности. Но влияние церковных памятников на все виды европейской литературы средневековья было настолько сильно, что его не приходится игнорировать. В «светской» письменности оно сказывалось, начиная от языка и поэтики и кончая идеологическим осмыслением изображаемого. Это церковное воздействие на светское повествование началось еще в византийской литературе и, благодаря церковному авторитету Византии для Руси, отразилось в нашей «светской» книжности. Впрочем, на Руси наблюдалось и обратное влияние — светской повести на церковную, например «жития святых» иногда писались по манере дружинной княжеской летописи.
Обзор светской повествовательной литературы русского средневековья на героические темы мы ограничиваем временем с XI по XVI век. В эту эпоху повествование определяется однородным в основе стилем, образовавшимся к XI веку и завершившим цикл своего развития в XVI веке, накануне бурной перестройки государственных и культурных отношений.
Пересказывая далее исторические повести указанной эпохи, мы обращаем особое внимание на их стилистическое оформление. Оно настолько плотно прикрывает историческую сущность рассказа, что без учета этой внешней формы изображения смысл повествования не уясняется. Свойственный средневековью культ условной риторики достигал такого уровня, что иногда весь рассказ составлялся из установившейся в книжности стилистической декорации. Стилистическая оболочка рассказа представляет собой некое «иносказание», которое подлежит разгадыванию. Не следует, однако, считать эту декоративную внешность повествования бессодержательной, она только по-своему, так сказать метафорически, передает смысл и значимость событий, сообщая вызываемое ими настроение.
Комплекс стилистических особенностей, усвоенный на Руси светским повествованием в очень раннюю пору и традиционно повторяемый, с особой четкостью выступает в тех случаях, когда у повествователя почему-либо не оказалось реальных деталей происшедшего. В этих случаях рассказ принимал вид «exemplum fictum», слагаясь из «общих мест» (loci communes). В пример приведем шаблон боевого столкновения, соединив в нем наиболее стойкие стилистические «общие места». На Русь ополчились иноверные неприятели — «поганые», «сыроядцы». Они выступили «в силе тяжце», «возгордевшись» «пыхая (или дыша) гневом». Войска сошлись, доспехи сияли «яко солнце» или «яко зоря». «И соступишася обои, и бысть сеча зла», «стрелы идяху, аки дождь», «кровь течаше, яко река», мертвые «падаху, яко снопы». Наконец, неприятели, «дав плещи, побегоша».
Но стилистическое оформление русских повестей не было однообразным. В нем намечается по крайней мере два течения: одно выходило из чисто книжной среды, другое течение шло от живого языка и устной поэзии. Первое, собственно «книжное», дошло в наибольшем числе произведений. Второе течение чаще всего лишь прорывалось в «книжную» повесть, независимое же и полное проявление его дошло до нас в немногих памятниках. Устной стихией несомненно запечатлены наиболее ранние сказочные предания Руси, просто и лаконично переданные летописью.
В начальную пору русского феодализма наравне с обычной «книжной» литературой существовала особая «дружинная», теснейшим образом связанная с устной народной поэзией. Замечательным ее образцом является «Слово о полку Игореве». В последующее время вплоть до XVI века следы устной стихии более редки в повествовании. Рассеянные по «книжной» основе, они выделяются и познаются путем сравнения с элементами чисто национальной устной речи, дожившими до нашего времени в бытовом и поэтическом выражении. К такому сравнению можно привлекать также памятники не литературного назначения, писавшиеся обычно на языке устного обихода, например юридические и хозяйственные тексты, частные письма (не «послания» или «эпистолии», а «грамотки»). В литературную «книжную» речь, полную славянщины, оригинальные русизмы проникали периодически при периодических вспышках интереса к национальной культуре.
ГЛАВА I
ВОИНСКИЕ ПОВЕСТИ НАЧАЛЬНОЙ ЛЕТОПИСИ
С самого начала русской литературы рассказу в ней была свойственна художественность. Особенной изобразительностью отличался исторический рассказ. История в древности всегда была беллетристична, и наилучшими произведениями древней русской литературы была именно историческая беллетристика. Самый ранний исторический сборник — Начальная русская летопись, заключающая в себе материал разного объема — от простой заметки до развернутой повести, почти непрерывно художественна. Летописная повесть имеет достаточно моментов для проявления художественности, но и летописная заметка обычно не лишена ее вследствие образности и пластичности самого языка. Даже перечневые обзоры и чисто деловые известия складываются в картинные группы, свидетельствующие о намерении автора часто оживить предмет рассказа. Даже в простых заметках автор часто подчеркивает свою связь с читателем, следит за верностью его восприятия, делает его как бы зрителем, свидетелем происходящего.[1] Такого рассказчика нельзя иначе назвать, как только художником.
Уже из заглавия Начальной летописи («Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуда Русская земля стала есть») видно, что основной темой ее являются судьбы «Русской земли». Это наименование не только покрывало сеть княжеств, но объединяло в одно целое многие племена, в нем звучало чувство родины. Самые лучшие произведения древней русской литературы, повествовательные и ораторские, полны любовью к родной земле, сознанием ее величия, достигнутого «потом и трудом» народным. Особенно горячее чувство любви вызывала родина, когда ее постигало несчастье, когда, по слову Серапиона Владимирского (XIII в.), «величество наше смирися, красота наша погибе». Эту красоту в том же веке иноплеменного ига воспел биограф Александра Невского, начав его биографию таким обращением к Русской земле: «О светло-светлая и прекрасно украшенная земля Русская».
Представление о Русской земле как о единой существовало и в эпоху феодальной раздробленности, и в эпоху феодальной монархии. Даже в самую глухую пору средневековья признавалась необходимость защищать, охранять всю эту землю как целое, общее. Эта идея держалась крепко, несмотря на попытки ее нарушить, вызывавшиеся противоречиями феодальной системы. Даже в усобицах, когда, казалось, господствовали узкоместные интересы, память об общей родине, представление о ее целостности не исчезало. И династические зачинщики усобиц оправдывали их необходимостью восстановить нарушенное право, нарушенное единство всей династической сети, всего феодального союза областей Русской земли, то есть всей «Русской земли» в целом.
Историческая литература средневековья преимущественно посвящена столкновениям из-за «Русской земли», как с внешним врагом государства, так и между самими русскими областями. Поэтому исторические повести в большинстве были «воинскими». Воинский характер повествования считался наиболее подходящим для исторической литературы, как это явствует, например, из такого рассуждения Кирилла Туровского (XII в.): «…историци, рекше летописци и песнотворци, прикланяють свои слухи в бывшая межи цесари рати и ополченья, да украсят словесы слышащая и возвеличат крепко мужьствовавшая по своем цесари и не давших в брани плещу врагом (т. е. не показавших тыла, не бежавших перед врагами), и тех славяще похвалами венчают». Или вот как почти сто лет спустя галицкий автор характеризует свой исторический труд: «Начнем же сказати бесчисленные рати, и великие труды, и частые войны, и многие крамолы, и частая востания, и многие мятежи… Посем скажем многой мятеж, великие льсти (коварства), бещисленные рати».
Такая характеристика исторического изложения относится не только к Галицкой летописи, область которой действительно жила бурной жизнью. Остальная Русь переживала также бури и волнения, необходимо вытекавшие из феодальной системы, разве лишь силы борющихся сторон находились в иных соотношениях. Таким образом, в состав большинства исторических повестей входил повсеместно воинский элемент. Сложный узел событий средневековый историк предпочитал рассекать мечом. Но ореолом воинственности он наделяет не только своих избранников, но и руководимую ими народную массу, которая и вершит дело.
Не все победы и поражения отмечались целыми повестями; от иных остались лишь упоминания. Так, например, Начальная русская летопись заключает в себе кратчайшие заметки, чередующиеся с повестями, тоже разными по объему и по характеру изложения. Не все эти повести одинаково «украшены словесы».
Эта древнейшая из дошедших русская летопись, названная в заглавии «Повестью временных лет», сохранилась в начале летописей вообще, т. е. в массе летописных списков, превышающих две сотни экземпляров. Объем собственно русской истории в этой летописи охватывает период с IX века по первое десятилетие XII века. Дошедший до нас текст Начальной русской летописи испытал много изменений, наслоений и т. п., в результате которых получилась очень сложная постройка, далекая от первоначальной композиции летописного изложения. В дошедшем до нас тексте ощущается творчество многих летописцев, последовательно сменявших друг друга. Но так как эти летописцы, продолжая работу предшественника и местами редактируя ее, все же находились под ее влиянием, получилась некоторая общность их манеры, общность отношения к изображению событий. Однако даже на первый взгляд в дошедшем до нас виде летописи обнаруживаются две половины. В первой половине русская история связывается с мировым историческим процессом, начинаясь с разделения всей земли между сыновьями библейского Ноя после потопа и связываясь синхронистически с историей Византии и славян. Эта часть особенно легендарна, в ней много следов неписаных и писаных сказок, а может быть, и песен, много сказочных измышлений, много преданий и попыток исторического домысла. Эта первая часть летописи заканчивается, по нашему мнению, где-то в первых десятилетиях XI века, в эпоху княжения Ярослава Владимировича, когда действительно «Русская земля стала есть», по тогдашнему представлению. Вот этой первой половине летописи, собственно, и принадлежит название «Повесть временных лет».
Передавая далее содержание повестей Начальной русской летописи, мы не касаемся вопроса о времени включения их в ту или другую часть летописи, которая дошла до нас после неоднократной редакции. Для нашей собственно литературной характеристики важно отметить то, что эти все повести, возникшие или вставленные в разное время, по тону и принципам стиля соответствуют намечающимся отделам общего летописного повествования.
Если начальная русская летопись все же сохранила для нас свою редакцию конца XI — начала XII века, то эту наиболее полную обработку, утвержденную признанием последующих веков, мы условно и считаем за единую литературную композицию.
Летописец начинает русскую историю с 862 года. «В лето 6360 (от сотворения мира, т. е. в 862 году нашей эры) наченшу Михаилу царствовати (в Византии) начася прозывати Русская земля. О сем бо уведехом, яко при сем цари приходиша Русь на Царьград, яко же пишеть в летописании Греческом. Тем же отселе почнем и числа (т. е. годы событий) положим». Считая от этой даты по крайней мере полтораста лет, получается период времени, участником и свидетелем которого не был никто из русских летописцев. Да и самая славянская грамота была усвоена лишь в самом конце этого периода. Естественно поэтому русская история этого времени могла быть представлена легендами и преданиями и лишь изредка известиями соседей, ранее приобщенных к книжности. Эти легенды и предания были посвящены прославлению первых деятелей Русской земли, трудившихся на благо ее государственного бытия. Почти все они поименованы были проповедником первой половины XI века Иларионом, приглашавшим в своем «Слове о законе и благодати» «похвалить» «Владимира, внука старого Игоря, сына славного Святослава, которые были в свое время владыками и, благодаря своему мужеству и храбрости, прослыли в странах многих; и до сих пор вспоминается их непоколебимость и крепость. Не в плохой стране и не в неведомой земле были они владыками, но в Русской, которая ведома и слышима во всех концах земли».
Легендарные рассказы Начальной летописи содержали преимущественно отдельные, наиболее изобразительные эпизоды, обрамленные в виде самостоятельных новелл. Но рассказ о Святославе, первом из князей, носившем славянское имя, представляет целую героическую его биографию, причем факты ее соответствуют действительности. Если в них ощущаются поэтические черты, то их источник коренится в реальном образе Святослава, а не в вымысле. Самая интрига рассказа чрезвычайно эффектна. Бродячий воин, подобный богатырю устных былин, изнывающему от избытка силы, уводит свою дружину воевать в чужую страну, где «вся благая сходятся», оставляя на родине престарелую мать и малых детей. Во время отсутствия этого героя его семью осадили в столице неведомые дотоле враги. Но одно только имя героя и угроза его близости отогнали их полчища. Вернувшись из чужой завоеванной им страны, он не остался, однако, на родине, прельщенный своими новыми владениями, несмотря на то, что старуха-мать просила его побыть здесь хотя бы только до ее смерти. Раздав свои области сыновьям, он возвратился в завоеванную страну, где его ждала новая война с неизмеримо более мощным противником. Подавленный массой войск, но непобедимый в прямом бою, герой принужден был отказаться от своих завоеваний и по дороге на родину был коварно убит.
Нельзя не удивляться характерности и бесподобному лаконизму летописного образа этого бродячего воина. Летопись выводит Святослава воином уже с детских лет. Когда Ольга выступила против древлян «стремшемася обема полкома на скупь, суну копьем Святослав на Деревляны, и копье лете сквозь уши коневи, и удары в ноги коневи, бе бо детеск. И рече Свенелд и Асмолд: князь уже почал; потягнате, дружина, по князе». Позднее такими чертами изображены его подвижность, суровая выносливость и рыцарство: «Князю Святославу възрастишю и возмужавшю, нача вои совкупляти многи и храбры, и легъко ходя, аки пардус (барс) войны многи творяше. Ходя воз по сабе не возяше, ни котьла, ни мяс варя, но погонку изрезав конину ли, зверину ли, или говядину, на углех испек ядыше, ни шатра имяше, но подъклад постлав и седло в головах; тако же и прочии вои его веи бяху. И посылаше к странам глаголя: „хочю на вы ити“».
Состав этой летописной биографии Святослава сложен по происхождению. Прежде всего обращают на себя внимание речи Святослава, полные величием воинской чести. Например, когда десятитысячный отряд Святослава смутился перед стотысячным войском греков, «рече Святослав: уж нам не камо ся дети, волею и неволею стати противу; да не посрамим земле Руские, но ляжем костьми ту, мертвый бо срама не имам, аще ли побегнем срам имам; ни имам убежати, но станем крепко, аз же пред вами пойду: аще моя глава ляжет, то промыслите собою; и реша вои: идеже глава твоя, ту и свои главы сложим».
При всей строгой простоте и лаконичности, эти речи отличаются высоким ораторским искусством, напоминая высказывания героев античности. Начитанностью в византийской или болгарской литературе отзывается испытание греками наклонностей Святослава. Когда ему принесли в дар от греческого царя «злато и паволоки», он даже не посмотрел на них, зато «мечь и ино оружье… приим, нача хвалити и любити и целовати (благодарить) царя». Этот эпизод напоминает легенду об испытании Ахиллеса. Но, несомненно, русской легенде принадлежит рассказ об осаде печенегами Киева, в котором сидели Ольга и ее внуки: о том, как один юноша, выбравшись из города под предлогом поисков своей лошади, перешел через Днепр к русскому отряду воеводы Претича; как Претич, съехавшись с предводителем печенегов, напугал его вестью, что приближается войско самого Святослава, и как в знак мира и дружбы обменялся с печенегом оружием.
О местной русской основе рассказа говорят детали: пересекая неприятельское окружение, юноша бренчал уздечкой и, зная по-печенежски, спрашивал, не видал ли кто его коня. Но дружеский обмен оружием, соответствующим национальности противников (печенег дал лук со стрелами, Претич — меч и щит), как будто опять напоминает античность.
В древнейшей части летописи иные легендарные новеллы повторяют сказочные мотивы, рассеянные по литературам мира.
Так, из воинских мотивов отметим взятие городов воинами, прибывшими в виде купеческого каравана, укрытыми как товар (под 882 годом — взятие Киева Олегом); сожжение города посредством птиц с привязанным к ним горючим веществом (под 946 годом — третья месть Ольги древлянам).
Весьма изобразительным, оригинальным в подробностях является славянский по национальной тенденции рассказ о взятии Олегом Константинополя под 997 годом летописи. Когда Олег пришел к «Цесарю-городу» с двумя тысячами «кораблей», греки заперли (цепью) гавань («Суд») и затворили городские ворота. Высадившись, Олег велел воинам вытащить корабли на берег. И войска его произвели сильное опустошение в окрестностях города: «разбита многи палаты и церкви», пленников «посекаху», «мучаху», «расстреляху», «и ина многу зла творяху Русь греком, еликоже ратнии творят». И велел Олег воинам своим «колеса изделати» и поставить на них корабли. Когда поднялся попутный ветер, паруса надулись и корабли с поля пошли к городу. Видя это, греки испугались и послали к Олегу со словами: не губи города, мы обяжемся тебе данью, какую захочешь. Олег остановил воинов, и греки вынесли ему съестные припасы (брашьно) и вино; но Олег не принял приношенья, ибо оно было отравлено. Испугались греки и сказали: «Нет, это не Олег, но святой Димитрий, посланный против нас Богом». Следует пояснить, что христианский святой Димитрий считался патроном города Солуня, греческого по управлению, но славянского по населению своей области. Взяв с греков дань «на 2000 корабль, по 12 гривне на человек, а в корабли по 40 муж»,[2] — Олег велел своим воинам готовиться к отплытию: нашейте для Руси (т. е. для варягов) паруса шелковые, а для словен «кропиньны» (из тонкого полотна). Так и сделали. «И повеси щит свой на вратех, показуя победу, и поиде от Цесаря-града». Когда надулись паруса, — шелковые у Руси и «кропиньные» у словен, — то ветер разодрал их. И сказали словене: возьмем-ка мы свои толстины, не даются словенам эти паруса («имем ся своим толстинам, не даны суть Словеном пре»). И пришел Олег в Киев, принеся с собою золото и шелковые ткани, и овощи, и вина, и всякие предметы роскоши («всяко узорочье»). И прозвали люди Олега «вещим», ибо были язычники и невежды: и «прозваша Олега вещий, бяху бо людие погани и невегласи». Эпизод с парусами, очевидно, принадлежал перу «словенина», то есть жителя Новгородской области, ревниво относившегося к варягам и демократически несклонного к византийской роскоши.
Об усобицах детей Святослава летопись не сохранила развитых новелл; остались только краткие заметки о событиях, судя по жизненным деталям, действительно происходивших.
Походы самого Владимира Святославича дали сюжет двум рассказам Начальной летописи. Один из них представляет собою совершенно оформленную новеллу, целостную, художественно изложенную и полную драматизма. Это — повесть о Рогнеде. Содержание повести таково. Пришел из-заморья Рогволод и осел в Полоцке. Наступила Владимиру пора жениться, и он посватался за дочь Рогволода, Рогнеду. Гордая Рогнеда отказалась выйти за него замуж, сказав: «Не хочю розути робичича». Дело в том, что Владимир был побочным сыном Святослава от Малуши, ключницы его матери, княгини Ольги. «Не хочу Владимира, — сказала Рогнеда, — но Ярополка хочу», то есть подлинного княжича, старшего брата Владимира. Оскорбленный Владимир ополчился на Рогволода, взял Полоцк и овладел Рогнедой.
Другая летопись дает более полный вариант повести. Взяв Рогнеду себе в любовницы, Владимир отвел ей на прокормление город. Здесь родился у нее сын Изяслав. Рогнеда не могла забыть насилия и однажды, когда Владимир заснул подле нее, попыталась его зарезать. Случайно избежав смерти, Владимир решил казнить Рогнеду и велел ей ожидать на ложе в свадебном наряде. Между тем Рогнеда научила своего маленького сына Изяслава пойти навстречу отцу и сказать ему: «Неужели ты думаешь, что ты здесь один?» Так и случилось. Пристыженный Владимир, уже шедший с мечом к Рогнеде, отказался от намерения ее казнить. Рогнеда же была прозвана Гориславой.
В русской литературе, как письменной, так и устной, не встречается рассказа, столь насыщенного эффектными мотивами, хотя для некоторых деталей параллели есть. Например, отказ гордой красавицы выйти за неровню, сопровождаемый презрительным иносказанием (см. в повести о Василии Златовласом: «не терт-де калачь, не мят-де ремень, садится лычко к ремешку лицом»); насилие над пренебрегшей девицей (там же). Но попытка убить насильника во время его сна и особенно успешная защита младенцем своей матери путем инсценированного вызова отца на бой — единственны в своем роде. Наконец, совершенно изумительна цельность всего сюжета.
Только что приведенный нами более полный вариант повести о Рогнеде помещен в летописи лишь под 1128 годом, хотя по содержанию относится ко времени язычества: летописец сообщил его в объяснение вражды между изяславовыми и ярославовыми внуками. Прозвание Рогнеды «Гориславою» объясняется здесь горькой ее судьбой. Такое толкование поддерживает «Слово о полку Игореве», где отчество Олега Святославича изменено на «Гориславличь»: «Тъгда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждьбожа внука».
Другой рассказ — про замечательный поход Владимира Святославича на Корсунь-Херсонес Таврический — изложен очень схематично и интересен не литературной разработкой, а как сюжетная основа с оригинальными деталями воинской практики: осада города при помощи насыпного вала и взятие его путем перерыва водопровода, по изменническому совету стрелою из города. Как известно, поход Владимира на Корсунь связан с его женитьбой на византийской царевне и с переходом его в христианство. Но связь этих событий, их последовательность и мотивировка остаются неясными, как ввиду недоговоренности и разногласия сведений и недоуменных оговорок в самой летописи, так и ввиду противоречащих ей показаний других памятников. Владимир то крестится в Корсуни сейчас же после его взятия, то три года спустя. Изменник, пустивший из города стрелу, называется то греком Анастасом, то варягом Ждьберном. Что касается самой летописи, то из оговорок ее видно, как автор ее компоновал свой рассказ из разных источников: он использовал не только слухи и предания, но, возможно, и какой-то книжный памятник. Вообще, все летописное повествование о событиях перехода Руси в христианство обнаруживает обильное пользование разнообразными источниками. Это — результат целого, так сказать, изыскания о прошлом, на сотню лет отдаленном от летописца, который соединял противоречивые данные и обрабатывал их при помощи литературных произведений, дополняя вымыслом. Он не мог обойти столь важную тему, как переход Руси в христианство, и, как образованный писатель, не хотел оставить ее без художественного оформления. Это оформление было книжное по стилю, из устных же сказаний (и песен?) брались им лишь сюжетные данные, освобожденные от фольклорной оболочки. Источники этого сложного летописного повествования теперь остроумно и с достаточной точностью определены исследователями. Но литературное искусство связи многих сюжетов в целостное повествование еще ожидает характеристики.
Начиная с XI века события отмечаются в Начальной летописи точнее и пространнее. XI век летописец начинает смертью Владимира Святославича и придворными драматическими событиями, которые сопровождали его кончину, а именно: у Владимира осталось несколько сыновей, которые, как часто бывало в феодальном мире, не поделили между собой отцовского наследства. Старший брат, по имени Святополк, сидевший в Киеве, подкупил убийц, которые разделались с двумя младшими братьями — Борисом и Глебом, в то же время, как третий брат, Ярослав, уцелел, сидя на княжении в Новгороде. Остальные же братья не казались пока опасными, будучи рассажены по окраинам. В летописи под 1015–1019 годами помещен рассказ об убийстве Бориса и Глеба и о борьбе Ярослава и Святополка за право на Киевское княжение.
Оставляя в стороне «житийную» часть повести о князьях-«мучениках», Борисе и Глебе, остановимся на собственно воинском ее отделе. Узнав о злодеяниях Святополка, Ярослав выступил против него с тысячью варягов и сорока тысячами новгородцев. В свою очередь, Святополк «пристроив без числа вой, Руси и Печенег, и изыде противу ему к Любичю». Войска стали «оба полы Днепра и не смяху ни си онех, ни они сих начати и стояша месяца три противу собе». Чтобы вызвать столкновение, пришлось, как героям Гомера, поднять боевой задор злословием. «И воевода нача Святополчь, ездя возле берег, укаряти Новгородцев, глаголя: что придосте с хромцемь симь (по скандинавским сагам, Ярослав был хром), а вы плотници суще? а приставим вы хоромов рубити наших». Рассерженные новгородцы на утро перевезлись через Днепр, оттолкнули лодки от берега и загнали Святополка с дружиною на лед озера. Лед обломился, Ярослав одолел Святополка, и тот бежал в Польшу («в Ляхы»).
Такой же стилистический мотив военной перебранки применен и далее, когда Святополк с Болеславом Польским стали против Ярослава у Буга, «кормилец и воевода именем Буды нача укаряти Болеслава, глаголя: да то ти прободем трескою черево твое толъстое! Бе бо Болеслав велик и тяжек, яко и на коне не могы седети, но бяше смыслен; и рече Болеслав к дружине своей: аще вы сего укора не жаль, аз един почыну. Всед на конь, въбреде в реку, и по немь вои его. Ярослав же не утягну исполчитися, и победи Болеслав Ярослава».
Следующие бои Ярослава описаны в общих выражениях (отмечены курсивом), которые стали типическими для многих воинских повестей, например: «Приде Святополк с Печенегы
Изображение индивидуального боя путем признаков и свойств, характерных для боевых столкновений вообще, еще не свидетельствует о бессодержательности. Это стилистический прием, продолжающий находить себе место и в новой литературе, например, в «Полтаве» Пушкина. Конечно, в средневековых повестях наблюдается довольно часто пользование ранее выработанной картиной, но обычно она варьируется в новом применении, например, дополняясь и другими свойствами боевых столкновений вообще.
После борьбы с Святополком, приведшим польскую помощь, но, в конце концов, погибшим во время бегства за границу, Ярославу пришлось бороться с братом своим Мстиславом за первенство на Руси.
Об этом Мстиславе в Начальной летописи также есть интересная легенда, которая нашла себе отражение и в «Слове о полку Игореве»: в самом начале «Слова» вспоминается о том, как старинный поэт Боян, «песнь пояше храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред пълкы Касожьскими». На северном Кавказе находилось русское княжество, центром которого был город Тьмутаракань. Там и княжил Мстислав в соседстве с «касогами» — черкасами. И вот что записано под 1022 годом летописи: «Когда Мстислав был в Тьмутаракани, он пошел против Касогов. Услышавши это, князь Касожский Редедя вышел против него, и, когда оба полка стали друг перед другом, Редедя сказал Мстиславу: „Зачем нам губить дружину? Сойдемся лучше мы сами бороться друг с другом. Если одолеешь ты, то возьмешь и мое имущество, и жену мою, и моих детей, и страну („землю“) мою. Если я одолею, то возьму все твое“. И сказал Мстислав: „Пусть будет так“. И сказал Редедя Мстиславу: „Будем биться не оружием, но будем бороться“. И взялись бороться крепко. Мстислав стал изнемогать, потому что Редедя был велик и силен. И сказал Мстислав: „О Пречистая Богородица, помоги мне. Если я одолею, то построю церковь в Твое имя“. И сказавши это, ударил Редедей о землю и, вынув нож, зарезал Редедю. Вторгнувшись в его сторону, взял все имение его, и жену, и детей и положил дань на Касогов. И, придя в Тьмутаракань, заложил церковь Св. Богородицы и построил ее. Она стоит и до сего дня в Тьмутаракани».
Вероятно, существование обетной церкви в Тьмутаракани послужило сохранению самого события в памяти летописца, внесшего рассказ о нем в начале последней четверти XI века. С другой стороны, событие вызвало былину, песню «дружинного» княжеского поэта, которая поминается еще целый век позднее летописца. Упоминание события в «Слове о полку Игореве» представляет собой кратчайшую заметку, тему, извлеченную из бояновой песни. По существу и рассказ летописи не имеет в основе ничего, превышающего эту тему, только здесь кратчайшая заметка распространена диалогами и монологом, и автор ее, по-видимому из духовенства, особенно отметил обет и церковь. Конечно, все элементы летописного рассказа можно вообразить и как содержание дружинной песни. Действительно, поединок предводителей перед враждебными войсками, по условию их решающий судьбу войны, манера и перипетии борьбы, победа над одолевавшим уже противником, случившаяся по обетной молитве, даже речи на поединке — все эти мотивы встречаются и в устной словесности многих национальностей. Но устная «песня», «былина» имеет свои стилистические особенности, в них именно и сказывается спецификум песенной поэзии, в данном же летописном рассказе нет явного следа этой стилистики. За происхождение рассказа летописи от устного произведения, возможно от песни, говорит только нижеследующее: изображение исторического лица в роли богатыря-поединщика и описание самого процесса боевого подвига такого героя являются для летописи редкостью, тогда как в дошедших до нас русских устных былинах процесс богатырского поединка изображается постоянно и служит обязательной принадлежностью былинного сказа. Вероятно, именно народное представление о Мстиславе отразилось в чертах его портрета, данного летописью при сообщении о его смерти: «бе же Мстислав дебел теломь, чермен лицом, великыма очима, храбор на рати, милостив, любяше дружину по велику, именья не щадяше, ни питья, ни еденья браняще».
Со времени Ярославова единовластия, которым предположительно датируют конец первоначальной «Повести временных лет» (1037–1039), и до второго десятилетия XII века, когда была завершена редактурой дошедшая до нас версия «Повести временных лет», воинскими сюжетами являлись преимущественно княжеские междоусобицы; борьба же Руси с «иноплеменниками» сколько-нибудь литературно изображалась лишь начиная с 60-х годов XI века, когда появились в южнорусской степи половцы, которые лет на полтораста стали главным врагом Руси. Как правило, мы не будем рассматривать повестей о внутренних усобицах; лишь в отдельных случаях привлечем повести об усобицах, особенно если они окажутся интересны стилистически и влиятельны этой стороной. Итак, главным материалом для дальнейшего послужат нам повести о борьбе с половцами как «общим» врагом всей Руси. Повести о борьбе с половцами имеют за собой и то преимущество, что ведут нас к «Слову о полку Игореве».
Первое нападение половцев на Русскую землю летописец отнес к 1061 году, когда они разбили Всеволода Ярославича. В 1067 году половцы разбили на реке Льте всех старших князей: Изяслава Киевского, Святослава Черниговского и Всеволода Переяславского, что вызвало покаянные размышления летописца: «Наводить бо Бог по гневу своему иноплеменьникы на землю, и тако скрушеным им, въспомянутся к Богу; усобная же рать бываеть от соблажненья (или — от съважения) дьяволя» и т. д. Поражение князей сопровождалось усобицей между Ярославичами и Всеславом Брячиславичем Полоцким. «По сем же, Половцем воюющим по земле Русьстеи, Святославу сущо Чернигове, и Половцем воюющим около Чернигова, Святослав же, собрав дружины неколико, изиде на ня ко Сновьску. И узреша Половци идущь полк, пристроишася противу. И видев Святослав множьство их, и рече дружине своей: потягнем, уже нам не лзе камо ся дети. Удариша в коней; одоле Святослав в трех тысячах, а Половец бе 12 тысяче, тако бьеми, а друзии потопоша в Снъви, а князя их яша рукама, в 1 день ноября. И възвратися с победою в град свой Святослав».
Это, собственно говоря, первый опыт «воинской» повести о борьбе с половцами, не лишенной беллетристической расцветки (речь Святослава Ярославича 1067 года напоминает речь Святослава Игоревича 971 года).
Следующая, уже развернутая повесть о защите Руси от половцев падает на 1093 год летописи. Эта повесть носит черты современности и излагает события с деталями дневника и подробностями воинской тактики, с употреблением характерных приемов исторической беллетристики в виде речей и размышлений с библейскими цитатами.
Узнав о смерти Всеволода Ярославича, половцы послали к новому киевскому князю, Святополку Изяславичу, послов о мире. Святополк, не посоветовавшись с «большею дружиною отнею и стрыя» (т. е. дяди — умершего Всеволода), посадил послов в заключение. Тогда «Половци мнози» осадили «Торцийский град» (Торческ) и продолжали воевать, хотя Святополк выпустил их послов. Когда затем он стал собирать войско, «смыслении мужи» говорили: «не кушайся противу им (половцам), яко мало имаши вой», а несмыслении побуждали его к походу. Одолел совет смысленых: «аще бы пристроил (воинов) и 8 тысячь, не лихо ти есть: наша земля оскудела есть от рати и от продажь; но послися к брату своему Володимеру (двоюродному, Мономаху, князю Черниговскому), да бы ти помогл». Когда Владимир Мономах, захватив своего брата меньшого, Ростислава, соединился в Киеве с великим князем Святополком, начались у них распри и которы (ссоры). Мужи же смыслении говорили: «почто вы распря имата межи собою, а погании губять землю Русьскую: последи ся уладита, а ныне поидита противу поганым, любо миром, любо ратью». Владимир стоял за мир, а Святополк за рать. Наконец, князья пошли с войском к городу Треполю и стали у наводненной реки Стугны. Собрали совет. Владимир считал позицию трудной и высказался за мир: «Яко еде стояще через реку, в грозе сей, створим мир с ними». К этому предложению примкнули смыслении мужи.
Но киевляне настояли на переправе через реку: «Хощем ся бита; поступим на ону сторону реки». Реку перешли и, минуя Треполь, прошли «вал». Здесь русские и половцы «поставиша стяга свои». «Половцы налегоша первое на Святополка и изломиша полк его. Святополк же стояше крепко, и побегоша людье, не стерпяче ратных противленья, и после же побеже Святополк». После лютой брани бежали и Владимир с Ростиславом. Переправляясь через Стугну, «нача утопати Ростислав пред очима Володимерима; и хоте (Володимер) похватити брата своего и мало не утопе сам. И тако утопе Ростислав сын Всеволжь». Тело его нашли в реке, принесли в Киев «и плакася по нем мати его и вси людье пожалиша си по нем повелику, уности его ради».
Далее описывается осада половцами Торческа и победа их над Святополком, вышедшим на помощь осажденному городу. «Святополк же выиде к Желаню, и поидоша противу собе обои и съступишася, и укрепися брань, и побегоша наши пред иноплеменьникы, и падаху язвени пред врагы нашими и мнози погибоша и быша мертви паче неже у Треполя. Святополк же приде Киеву сам третий, а Половци возвратившася к Торцьскому».
Затем следует покаянное рассуждение о наказании Божием за грехи. «Се бо на ны Бог попусти поганыя, не яко милуя их, но нас кажа, да быхом ся востягнули от злых дел…»
После двухмесячной осады изголодавшийся Торческ сдался половцам. Трагично изображение горькой судьбы его населения. «Половцы же приимше град, запалиша и огнем, и люди разделиша, и ведоша в веже к сердоболем своим и сродником своим много роду хрестьянска стражюще, печални, мучимы, зимою оцепляюми, в алчи и в жажи и в беде опустневше лици, почерневше телесы, незнаемою страною, языком испаленым, нози ходяще и боси, ногы имуще сбодены терньем; со слезами отвещеваху друг к другу, глаголюще: аз бех сего города; и други: аз сея веси; тако соупрашаются со слезами, род свой поведающе, и въздышающе, очи возводящее на небо к Вышнему, сведущему тайная». Повторив еще раз, что эти несчастья — наказание за грехи, автор сокрушенно заявляет: «Се бо аз грешный и много и часто Бога прогневаю и часто согрешаю по вся дни».
Эта печальная повесть написана явно сторонником Владимира Мономаха, предвидевшего несвоевременность военного выступления необильных людьми русских против многочисленных полчищ половцев. Момент был действительно выгоден для врагов Руси: великий князь только что умер, право на занятие его стола принадлежало и Святополку как старшему в княжеской братье, и Владимиру как сыну умершего великого князя. Правда, Мономах сам устранился от этого, размыслив так: «…аще сяду на столе отца своего, то имам рать с Святополком взята, яко есть стол прежде отца его был» — и, не желая затевать усобицу, Мономах удовлетворился Черниговским княжеством. Но все-таки соединившиеся перед походом 1093 года Святополк и Владимир «взяста межи собою распря и которы», так что «мужам смысленым» пришлось их уговаривать. Однако даже в самом походе разногласия не прекратились. Это, вероятно, и послужило причиной русского поражения. Ни в одной повести печаль о постигшем Русь несчастии не выразилась в таком потоке библеизмов, как здесь, и именно отсюда черпали лирические ветхозаветные цитаты позднейшие повествователи о постигавших Русь поражениях.
Половецкая опасность становилась все более ощутительной и лучших в княжеской братье приводила к мысли о необходимости полного единения. Но, несмотря на то, что старшие князья объединялись в выступлении против половцев и разбивали их, другие князья заводили усобицы, сами приводили половцев себе в помощь и позволяли им за это разорять русскую территорию. В 1096 году половцы сожгли окрестности Киева, в том числе и три богатейших киевских монастыря.
В 1097 году состоялся Любечский съезд князей, участники которого говорили: «Почто губим Русьскую землю, сами на ся котору деюще? а Половци землю нашю несуть розно, и ради суть, оже межю нами рати; да поне отселе имемъся в едино сердце и блюдем Русьскые земли, кождо да держит отчину свою».
Но усобицы усилились. До сих пор восставали обделенные князья, как, например, Олег Святославич, а теперь в усобицы замешался сам великий князь. Лишь в 1103 году князья договорились об общем походе в Половецкую землю.
Повесть об этом походе семи князей в Половецкую землю носит явные следы расположения к Владимиру Мономаху и, будучи воинской, не лишена, однако, элементов церковной книжности.
«В лето 6611 (1103 год) Бог вложи в сердце князем Рускым мысль благу, Святополку и Володимеру, и снястося (сделали съезд) думати на Долобьске; и седе Святополк с своею дружиною и Володимер со своею в едином шатре. И почаша думати и глаголати дружина Святополча, яко „не годно ныне, весне, ити, хочем погубит (т. е. погубим) смерды и ролью их“ (т. е. крестьян и их пашню). И рече Володимер: „дивно ми, дружино, оже лошадий жалуете, еюже тъ ореть (что вы жалеете лошадей, на которых крестьяне пашут); а сего чему не промыслите, оже начнеть орати смерд, и приехав Половчин ударить и (его) стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его ехав иметь жену его и дети его и все его именье? то лошади жаль, а самого не жаль ли?“ И не могоша отвещати дружина Святополча, и рече Святополк: „се аз готов уже“. И вста Святополк, и рече ему Володимер: „то ти, брате, велико добро створиши земле Рускеи“. И посласта ко Олгови и Давыдови (Святославичам), глаголюща: „поидита на Половци, да любо будем живи, любо мертви“». Олег уклонился под предлогом болезни: «вину река: не сдравлю». Соединилось семь князей и пошли «на коних и в лодьях» сначала к Хортичу-острову, затем шли по степи 4 дня. «Половци же, слышавше, яко идеть Русь, собравшася без числа и начата думати. И рече Урусоба: „просим мира у Руси, яко крепко имуть битися с нами, мы бо много зла сотворихом Русской земли“. И реша унейшие Урособе: „аще ты боишися Руси, но мы ся не боим; сия бо избивше, пойдем в землю их и приимем городы их, и кто избавить их от нас… Русские же князи моляхуть Бога и обеты вздаяху Богу и Матери Его, ов кутьею, ов же милостынею убогым, инии же монастырем требованья“». Половци послали вперед «в стороже» Алтунопу, «иже словяше в них мужством… И устерегоше Русьские сторожеве Алтунопу, и обиступивше и, и убиша Алтунопу и сущая с ним; и не избысть ни один, но вся избиша. И поидоша полкове аки борове (т. е. как дремучие леса) и не бе презрети их (и нельзя было окинуть их взором); и Русь поидоша противу им. И Бог великий вложи ужасть велику в Половце, и страх нападе на ня и трепет от лица Русских вой, и дремаху сами, и конем их не бе спеха в ногах; наши же с весельем на конех и пеши поидоша к ним. Половци же, видевше устремленье Руское на ся, не доступивше, побегоша пред Русскими полки; наши же погнаша, секуща я».
Эта русская победа произошла 4 апреля. Двадцать половецких князей были убиты, а Белдюзя взяли в плен. «Приведоша Белдюзя к Святополку, и нача Белдюзь даяти на собе злато и сребро, и коне и скот. Святополк же посла и (т. е. его) к Володимеру. И пришедшу ему, нача впрашати его Володимер: „то веди, яла вы рота (знаю я, что вы попали в плен через клятву, т е. за несдержанный договор); многажды бо ходивше роте (т. е. много раз давая клятву), воевасте Русскую землю; то чему ты не казаше сынов своих и роду своего не преступати роты, но проливашете кровь крестьяньску? да се буди кровь твоя на главе твоей“. И повеле убити и, и тако рассекоша и на уды. И посем сняшася (собрались на съезд) братья вся, и рече Володимер: „с день, иже створи Господь, възрадуемся и възвеселимся в онь; яко Господь избавил ны есть от враг наших и покори врагы наша и скруши главы змиевыя, и дал еси сих брашно людем Русьскым“; взяша бо тогда скоты и овце и коне и вельблуды, и веже с добытком и с челядью. И заяша Печенегы и Торкы с вежами и придоша на Русь с полоном великым, и с славою и с победою великою».
Повесть эта не ровна по применению литературных средств. Сначала даны здравомысленные речи Мономаха в защиту пограничных ратаев, изложенные простым и крепким русским языком; затем тот же Мономах укорил таким же русским языком пленного половецкого князя, а напоследок в основу его же речи легло по стиху из 117 и 72 псалмов, причем к псаломскому выражению «брашно» была наивно подогнана добыча русскими скота. Самую победу летописец решил объяснить чудом: в противовес самонадеянности половцев, русские князья перед походом все молятся и дают церковные обеты. И вот Бог «вложи ужасть в Половце», и сами они дремали, и лошади их обезножили… Впрочем соединение простой и суровой реальности с трафаретною книжностью отличает даже произведения самого Мономаха.
Следующий общекняжеский поход в Половецкую землю, окончившийся русской победой, произошел в 1111 году. К сожалению, подробная повесть о походе 1111 года, помещенная в Ипатьевской летописи, не самостоятельна, будучи составлена на основе знакомой уже нам повести о походе 1103 года. Повесть о походе 1111 года также начинается съездом русских князей на Долобске, с известными нам речами Владимира Мономаха о пашне смердов. Имена русских князей, составлявших в числе около 10 военную коалицию, несколько иные, Олег Святославич не упомянут. Тон повести 1111 года еще более оцерковлен. «Возложивше надежю на Бога и на Пречистую Матерь Его и на святые ангелы Его», русские князья выступили во вторую неделю Великого поста, по дороге «сани пометаша», на реке Голте «пождаша вой» и т. д., во вторник шестой недели поста пришли к Дону. «И оболочишася во броне, и полки изрядиша и поидоша ко граду Шаруканю. И князь Володимер пристави полы своя, едучи пред полком, пети тропари и коньдакы Хреста честного и канун Святыя Богородици». Переночевавши у сдавшегося города Шаруканя, русские зажгли город Сугров и пошли с Дона, «а в пятницю, завътра, месяца марта в 24 день, собршася Половци, изрядиша полки своя и поидоша к боеви. Князи же наши возложиша надежю свою на Бога, и рекоша: „убо смерть нам зде, да станем крепко!“ и целоваша друг друга, възведше очи свои на небо призываху Бога Вышнего. И бывшо же съступу и брани крепце, Бог Вышний возре на иноплеменьницы со гневом, падаху пред хрестьяны; и тако побежени быша иноплеменьници… на потоце Дегея». В понедельник Страстной недели, «паки иноплеменници собраша полки своя многое множество и выступиша яко борове велиции (ср. поход 1103 года), и тмами тмы оступиша полкы Рускыи. И посла Господь Бог ангела в помощь Русьскым князем; и поидоша Половецьстии полъци и полъце Русьстеи, и сразишася первое с полком, и тресну аки гром, сразившимася челома, и брань бысть люта межи ими, и падаху обои. И поступи Володимер с полки своими, и Давыд, и возревше Половци вдаша плещи свои на бег; и падаху Половци пред полком Володимеровым, невидимо бьеми ангелом, яко се видяжу мнози человеци, и главы летяху, невидимо стинаемы на землю». Победа произошла 27 марта. «Святополк же и Володимер и Давыд… взята полона много… и колодников много изоимаша руками. И въспросиша колодник, глаголюще: „како вас толика сила и многое множество, не могосте ся противити, но въскоре побегосте?“ Си же отвещеваху, глаголюще: „како можем битися с вами, а друзии ездяху верху вас в оружьи светле и страшни, иже помогаху вам?“ Токмо се суть ангели, от Бога послани помогать крестьяном» и т. д. «С Божьей помощью, молитвами Св. Богородица и св. ангел, възвратишася Русьстии князи въ свояси, с славою великою, к своим людем, и ко всим странам далним, рекуще — к Греком и Угром и Ляхом и Чехом, дондеже и до Рима пройде, на славу Богу, всегда и ныня и присно во веки. Аминь».
В этой повести мы встречаемся с полным развитием мотива помощи небесной силы, выраженной реальным действием, что ведет нас через христианскую Византию частью к Библии, а частью к античным представлениям Гомеровских поэм. Это — последняя воинская повесть в «Повести временных лет».
Несмотря на то, что, по словам Галицкой летописи, Владимир Мономах «погубил» «поганыя Измаильтяны, рекомые Половци» и «пил золотом шоломом Дон», «приемши землю их всю», половцы оправились, и сыну и наследнику Владимира, Мстиславу, пришлось снова очищать степь. В Киевской летописи читаем: «се бо Мстислав великый наследи отца своего пот (или путь), Володимера Мономаха великого. Володимер сам собою постоя на Дону, и много пота утер за землю Рускую, а Мьстислав, мужи свои посла, загна Половци за Дон и за Волгу, за Гиик (т. е. Яик)».
Однако при тогдашнем феодальном строе Руси окончательно избавиться от половцев было невозможно, так как князья продолжали вызывать их себе в помощь при непрекращающихся усобицах и неохотно участвовали в совместных походах в степь. Рассказы о таких походах, к сожалению, не подвергались развитому изложению до 1170-х годов. Развитые же летописные повести последней трети XII столетия, будучи насыщены воинской тематикой, скупы и обычны в литературном построении, хотя и не лишены интересных деталей.
ГЛАВА II
«СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» КАК ПРОИЗВЕДЕНИЕ ДРУЖИННОЙ ПОЭЗИИ
До сих пор мы имели дело с повестями, предназначавшимися для включения в летопись и потому более или менее однородными стилистически. Изобразительные средства летописи постепенно сложились в определенный кодекс, и только изредка встречались отступления от его традиции. Молодая русская книжность находилась под влиянием византийско-славянских образцов и, несмотря на талантливую их переработку, еще стеснялась говорить полным голосом своего собственного литературного гения. Наши ранние писатели-летописцы по преимуществу были начетчиками в церковной литературе или в хронографии, подобной ей по стилю. Конечно, среди монахов-писателей бывали и воины, и многое сообщалось им устами воинов,[3] но все же книжная традиция преодолевалась с трудом. Воинские реальные детали лишь изредка облекались соответствующей им формой. Но, по всей видимости, воинская поэзия имела уже свой, оригинальный способ выражения, блестки которого попадали и в летопись. Хотя летопись и говорила о своих героях скупым и традиционным языком, она была вся посвящена именно их подвигам. Героями ее были устроители и защитники родины — Русской земли, которую они добывали и оберегали «потом и трудом своим великим». В памяти и прославлении своих родных героев, в любви к Русской земле летопись была постоянна и неуклонна.
Итак, рядом с книжной традицией летописи существовал и иной способ воинской изобразительности, следы которого попадали и в самую летопись. Возьмем, например, ее рассказ об усобице 1097 года. Чтобы наказать Давида Святославича за ослепление Василька Теребовльского, великий князь Святослав призвал себе на помощь угров (венгров), Давид же направился к половцам. «И устрете и Боняк (половецкий князь), и воротися Давыд, и поидоста на Угры (к Перемышлю). Идущему же има, сташа ночлегу, и яко бысть полунощи, и встав Боняк отъеха от вой и поча выти полчьскы, и волк отвыся ему, и начаша волци выти мнози; Боняк же приехав поведа Давыдови, яко победа ны есть на Угры заутра». В последовавшем бою Боняк и подручный ему Алтунопа заманивали угров, бегая перед ними, «и тако множицею убивая, сбиша е в мячь; Боняк же разделися на 3 полкы, и сбиша Угры, аки в мячь, яко се сокол сбивает галице».
Испытание примет перед боем и образ самого боя здесь выражены в таком оригинальном стиле, который, будучи несвойствен летописному шаблону, явно заимствован сюда из другой области литературы. Эта область — русская дружинная поэзия.
Военная среда, очевидно, имела свою литературу, отличную от летописной школы. Эта литература базировалась на устной русской поэзии, но не была только устной по происхождению и по употреблению. Ее творцы не чуждались и традиционной книжности, они знали ее но, пользуясь ею, не следовали ее шаблонам, выбирая только то, что стилистически совпадало с их образами или оттеняло их. Характернейшим памятником дружинной литературы является «Слово о полку Игореве», посвященное неудачному походу Игоря Святославича Новгород-Северского в Половецкую землю в 1185 году.
Этому походу в дошедших до нас летописях посвящены две повести, восходящие, по-видимому, к одной. Они различны по областным княжеским устремлениям, но не по стилю. Стиль обоих повестей однороден. Это обычное «книжное» изложение с деталями воинской тактики, с речами побудительными и покаянными, с некоторой церковной окраской, с библейскими цитатами. Впрочем, обе повести не лишены и драматизма.[4]
Что же касается «Слова о полку Игореве», то все оно построено не на последовательном изложении событий, а, так сказать, на впечатлениях от них; не на фактах, а на поэтических символах их, на глубоко прочувствованном и продуманном объяснении причин совершившегося условиями феодальной неурядицы. «Слово о полку Игореве» изображает не один только данный эпизод борьбы Руси с половцами; оно развертывает широкую картину феодальных отношений более, чем за столетие. Нельзя сказать, что «Слово» совсем уже не имеет точек соприкосновения с литературными приемами летописных повестей; автор «Слова», возможно, был начитан и в других родах книжности, даже переводной, но он перерабатывал свои реминисценции отсюда с такой оригинальностью, что трудно установить их происхождение. Главный же, преимущественный источник его стиля — дружинная поэзия, та поэзия, которая коренится в устном народном творчестве. Мотивы, образы, состав и гармония речи этого творчества до сих пор продолжают жить в художественных произведениях русского фольклора, в песнях и образной речи народа. Сюжетное развертывание не подчинено в «Слове» последовательности однородных моментов; настоящее здесь чередуется с прошлым, картина разрезается размышлением, реальность лишь угадывается в символах и метафорах. План «Слова» не книжно-повествовательный, а «поэтический», с таким свободным расположением частей, которое захватывало бы своею неожиданностью.
Содержание «Слова» в рамках его поэтического плана представляется следующим. «Слово» делится на три основные части: первая из них посвящена событиям Игорева похода и последствиям поражения, вторая — Святополку Киевскому как оберегателю Русской земли и третья — возвращению Игоря из плена. Эти основные части «Слова» предваряются размышлением автора о стиле для «трудных повестей о полку Игореве», причем он склоняется «начати» свою «песнь» «по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню» (былины — действительность, замышление — фантазия). Здесь далее характеризуется творческий размах «вещего» Бояна, песни которого во славу князей поминали усобицы прежних времен, будучи посвящены «старому Ярославу, храброму Мстиславу», победителю касогов, «красному Романови Святъславличю» (т. е. событиям и лицам второй и третьей четверти XI века).
После этого введения, определив объем своего повествования «от старого Владимера (т. е. Мономаха) до нынешнего Игоря», поэт сразу же приступает к развертыванию действия, к выступлению Игоря в поход «на землю Половецькую за землю Руськую». Солнечное затмение, случившееся в начале похода, не охладило боевого пыла героя, и неутолимая жажда отведать Дона Великого заставила его пренебречь знамением. «Тогда Игорь възре на светлое солнце и виде от него вся своя воя прикрыты. И рече Игорь к дружине своей: братие и дружино! Луцеж бы потяту быти, неже полонену быти, а всядем, братие, на свои бързые комони, да позрим синего Дону… Хощу бо, рече, копие приломити конець поля Половецкого, с вами, Русицы, хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону!» После предложения для «песни» об Игоре двух на выбор запевов в бояновском стиле идет быстрая смена картин, начинающаяся встречей выступившего в поход Игоря с братом Всеволодом в Путивле и изображением устами Всеволода готовности и удальства курской дружины: «А мои ти Куряне сведоми къмети… (и т. д.) — сами скачють акы серыи влъци в поле, ищучи себе чти, а князю славы». «Ищучи себе чти, а князю славы» повторяется и далее как «рефрен», завершающий некоторые «строфы» «Слова».
Описывается движение русского войска по степи под тенью солнечного затмения, а ночью — среди зловещих криков зверей и птиц. Одновременно идет спешное движение половцев к Дону «неготовами дорогами»: «крычат телегы полунощи, рци, лебеди роспужени». Изобразив зловещие знамения степи, поэт восклицает: «О Русская земле! уже за шеломянем еси» (шеломя — пограничный курган). Это — тоже повторяющийся «рефрен». Долгая ночь, мглистое утро: «Русичи великая поля червлеными щиты прегородиша, ищучи себе чти, а князю славы».
Первое столкновение с половцами «с зарания в пяток» увенчивается победой русских над «погаными полками» и богатой добычей (красавицы-девки, золото, шелковые ткани, драгоценная одежда); ночь после боя с чутким сном и смутной тревогой за будущее: «дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо. Далече залетело! Не было оно обиде порождено, ни соколу, ни кречету, ни тебе, чръный ворон, поганый Половчине! Гзак бежит серым влъком, Кончак ему след правит к Дону Великому».
На другой день с утра вся природа исполнена мрачных предвестий: надвигаются с моря черные тучи, сверкает синяя молния… Вот уже ветры, внуки Стрибога, повеяли с моря стрелами на храбрые полки Игоревы. На реке Каяле бесчисленные половцы с кликом обступили храброе войско Игоря со всех сторон, а против них поля перегородили червленые русские щиты. Беззаветный героизм русских поэт сосредоточил в образе князя Всеволода: «Ярый тур Всеволод! Стоишь ты впереди, брызжешь на воинов стрелами, гремишь по шлемам мечами булатными, куда ты, тур, ни поскачешь, своим золотым шлемом посвечивая, там лежат поганые головы Половецкие…» и т. д.
Яркая современность вызывает в поэте воспоминания об отдаленном прошлом, о событиях вековой давности. Возникает образ деда современных героев, Олега Святославича, который мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял, почему он и назван в «Слове» «Гориславличем». «Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами, погыбашеть жизнь Даждьбожа внука (т. е. достояние русского народа), в княжих крамолах веци человеком скратишась. Тогда по Русской земли ретко ратаеве кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче»… и т. д. Но и в те времена не слыхано о таком бое, как этот. «С зараниа до вечера, с вечера до света летят стрелы каленыя, гримлют сабли о шеломы, трещат копиа харалужныя в поле незнаеме среди земли Половецкыи. Черъна земля под копыты костьмы была посеяна, а кровию польяна, тугою (горем) взыдоша по Русской земли».
Звуки боя как бы долетают до самого поэта: «что ми шумить, что ми звенить далече рано перед зорями? Игорь плъкы заворачает, жаль бо ему мила брата Всеволода». На третий день к полдню пали знамена Игоревы. Тут братья разлучились на берегу быстрой Каялы; тут недостало кровавого вина, тут кончили пир храбрые русские, сватов напоили и сами полегли за землю Русскую.
Тяжесть поражения на Каяле поэт ставит в связь с признаками распада прежних феодальных отношений. «Невеселую годину» эту он олицетворяет в образе «Девы-Обиды», которая плеском своих лебединых крыльев «на синем море у Дону» будит воспоминание о прошедших счастливых временах. Княжеские усобицы прекратили борьбу с «погаными» за Русскую землю. Князья-братья стали говорить друг другу: «се мое, а то мое же!» «про малое — се великое», «а погании с всех стран прихождаху с победами на землю Русскую». Но случившееся непоправимо: «О, далече зайде сокол, птиць бья — к морю, а Игорева храброго пълку не кресити» (последняя фраза и далее служит «рефреном»). В олицетворениях и символах изображается печаль, разлившаяся по Русской земле.
Эта печаль тем сильнее, что еще недавно Русь торжествовала над половцами. Припоминается прошлогодняя блестящая победа великого князя Святослава Киевского, который самого хана «Кобяка из луку моря от железных великих плъков Половецкых, яко вихрь выторже». Победа эта усугубляет тяжесть поражения Игоря. Все страны осуждают его: «ту Немци и Венедици, ту Греци и Морава поют славу Святославлю, кають князя Игоря». А князь Игорь превратился в пленника-раба: «выседе из седла злата, а в седло кощиево. Уныша бо градом забралы, а веселие пониче»…
Вторая часть «Слова» посвящена великому князю Святославу как сюзерену княжеской Руси, блюстителю Русской земли. В образе его поэт сосредоточивает свои гражданские помыслы о благе родины, вызванные впечатлением от поражения Игоря.
Еще не осведомленный о несчастии, Святослав видит в своем тереме на Киевских горах сон, сулящий недоброе. Его будто бы покрывали черной шелковой тканью, поили вином с отравой, сыпали на грудь жемчуг (символ слез) колчанами поганых; доски на тереме оказались «без кнеса», всю ночь граяли вороны и т. д. Бояре толкуют Святославу сон как поражение на Каяле, повлекшее новые набеги и торжество врагов. «Тогда великий Святослав изрони злато слово с слезами смешено». Как старший в княжеской братье, обращает он к Игорю и Всеволоду слова жгучего укора за поспешность их предприятия против половцев и самонадеянность в погоне за славой. Он отдает должное их безмерной храбрости, но тем больнее чувствует их пренебрежение его великокняжеским авторитетом: «се ли створисте моей сребреней седине!». Но горечь поражения не погасила дух Святослава, он оправляется и молодеет: «А чи диво ся, братие, стару помолодити? Коли сокол в мытех бывает (меняет оперение), высоко птиц възбивает, не даст гнезда своего в обиду. Нъ се зло — княже ми непособие!»…
Далее как бы из уст Святослава идут обращения во все стороны Руси со словами пламенного призыва князей «поблюсти» золотой стол киевский, «выступить за обиду сего времени», «за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святославлича». В этих воззваниях к современным русским князьям даны им меткие, поэтически гиперболизированные характеристики. Особенной мощью и независимостью наделены здесь владимиро-суздальский князь Всеволод, забывший у себя на севере о золотом отчем престоле киевском, и князь галицкий Ярослав (отец жены Игоря), занятый своей властью на Карпатах и по Дунаю. Нет надежды только на полоцких князей, недружных и ослабевших силами. В негодующем обращении к ним припоминаются их прежние герои и особенно дед полоцких князей, Всеслав, некогда воспетый Бояном. Подвиги Всеслава представлены здесь в образах роскошной символики.
На призыв, обращенный к князьям, отклика с их стороны не показано в «Слове». Русской земле остаются лишь воспоминания о славном прошлом, о безвозвратных временах «старого Владимира», потомки которого теперь идут врозь: «знамена их стягов веют в разные стороны»…
Основной темой третьей части «Слова» является бегство Игоря из половецкого плена. Изображение самого бегства предваряется «плачем» Ярославны. Одинокая, плачет она на стене Путивля, заклиная Ветер, Днепр и Солнце пощадить и вернуть к ней супруга. Половчанин Овлур ночью привел князю коня; когда кони надорвались, Игорь поскакал горностаем, полетел соколом; Овлур побежал волком. Донец встретил Игоря приветом. Не так, как Стугна-река, утопившая некогда юношу Ростислава. Половецкие ханы, не догнав князя, советовались, не удержать ли в плену его сына, «опутав» красной девицей: «и рече Гзак к Кончакови: „аще его опутаеве красною девицею, ны нама будет сокольца, ни нама красны девице, то почнут наю птици бити в поле Половецком“». Вспоминается старинная припевка песнотворца Бояна: тяжко голове не на плечах и телу без головы, «Руской земли без Игоря». Но «солнце светится на небесе, Игорь князь в Руской земли». Вот, ко всеобщей радости, он уже едет по стогнам Киева. Слава князьям и дружине.
Истолковав «мутен сон» великого князя как прозрение несчастья, постигшего Русскую землю на радость ее врагам, «бояре» восклицают с горечью: «а мы уже, дружина, жадни веселиа». Вот к этому «боярскому» слою княжеской дружины, вероятно, принадлежал сам автор «Слова о полку Игореве». Он не был только рядовым дружинником, «мужем храборствующим»; широта его взглядов и суждений заставляет относить его к княжеским думцам, к «боярам думающим».
Происхождение «Слова» из дружинной среды доказывается отличным знанием автора междукняжеских отношений за целую эпоху, интимной близостью к быту княжеской братьи, общим тоном рыцарственной воинственности, выраженной терминами и метафорами воинского обихода, лозунгом воинской «чести и славы». На всем протяжении «Слова» нет следов «келейной», кабинетной манеры «церковного» книжника. Автор «Слова» не замкнутый обитатель монастырской кельи или летописной канцелярии, а мирской деятель и участник в строительстве Русской земли и в ее военной защите.
Дружинная среда особенно блюла национальные традиции, отстаивая их против влияния иноземной культуры даже тогда, когда она имела некоторые преимущества. Это отмечено летописью еще в рассказе о Святославе (955 г.). Когда принявшая византийское христианство знать побуждала Святослава креститься, он возразил: «Како аз хочю ин закон прияти един? а дружина моа сему смеятися начнуть!»
С течением времени, очевидно, и в дружине образовалась некая уния христианства с язычеством («двоеверие»), что отразилось и в «Слове» как дружинном произведении. Изображая спасенного Игоря едущим «к святей Богородице Пирогощей», «Слово» пользовалось на всем своем протяжении образами языческой мифологии, недопустимой для книжника церковно-литературной выучки (ветры — «Стрибожи внуци»; «вещей Бояне, Велесов внуче»; «погыбашеть жизнь Даждьбожа внука», т. е. русского народа; «встала Обида в силах Даждьбожа внука»; Всеслав «великому Хръсови влъком путь прерыскаше» и т. д.).
Дружинная среда строила свою литературную речь преимущественно на живой, устной, которая принималась лишь с большим выбором в книжную литературу. Только, например, в военных переговорах Ярослава I, благодаря их форме иносказания, сохранилась в летописи некая параллель выражениям «Слова о полку Игореве»: «И бяше Ярославу мужь в приязнь у Святополка, и посла к нему Ярослав нощию отрок свой, рек к нему: „онь си! что ты тому велиши творити?
Реалистическую жизненность словаря отметил в «Слове» сто лет тому назад Дубенский: «Какое разнообразие в выражении птичьих и звериных голосов представляет певец Игорев. У него вороны грают („тогда — во время усобиц Олега — по Руской земли ретко ратаеве кикахуть, но часто врани граяхуть, трупиа себе деляче“; „всю нощь с вечера бусови врани възграяху“ — злая примета; „тогда врани не граахуть“ — сочувствие природы при бегстве Игоря из плена), орлы клекчут („орли клектом на кости звери зовуть“), соловьи щекочут („О, Бояне, соловию стараго времени! абы ты сиа плъкты ущекотал“… „щекот славий успе“ — под утро), сороки стрекочут („сороки не троскоташа“ — при бегстве Игоря), галки говорят (под утро „говор галичь убудися“; „галици свою речь говоряхуть, хотять полетети на уедие“ — на трупы от побоища), лебеди кричат („крычат телегы — Половецкие — полунощи, рцы, лебеди роспужени“), „лисицы брешуть на чръленые щиты“ русских воинов в степном походе и т. п.».
Нет сомнения, что «Слово» родственно по стилю с устной поэзией русского народа, что доказывается пользованием общими с нею стилистическими приемами, дошедшими до нас в записях из народных уст, начиная с XVII века. Структура некоторых речений «Слова» прямо ведет к знакомой нам манере народных песен; имеем в виду, например, повторы и отрицательную форму сравнений («Немизе кровави брезе не бологом бяхуть посеяни, посеяни костьми Руских сынов»; «не буря соколы занесе чрез поля широкая»… «а не сорокы втроскоташа»…). Автор «Слова» приводит не раз пример боянова песнопения, в том числе привел и отрицательное сравнение падений в бою на Немизе. Отсюда видно, что стиль княжеско-дружинного песнопения действительно отличался признаками устной поэзии. К тому же «устному» источнику допустимо поэтому отнести большинство образов и метафор «Слова» и в тех случаях, когда эти образы и метафоры находят себе одинаковые параллели в дошедших до нас устных произведениях и в чисто «книжных» (например: битва — пир, земледельческая работа).
Но все же нельзя отрицать знакомства автора «Слова» с собственно «книжным» стилем, с изысканными выражениями даже переводных памятников, как, например: «Почнем же, братие, повесть сию от старого Владимера до нынешнего Игоря, иже и
В заключение приведем замечательную характеристику «Слова о полку Игореве», данную в 1845 году Максимовичем: «Песнь Игорю не импровизирована и не пропета, а сочинена и написана, как песнь о Калашникове Лермонтова или русские песни Мерзлякова. Разница та, что новейшие поэты пробовали придавать искусственной письменной поэзии характер поэзии народной; а певец Игоря возводит народную изустную поэзию на степень
Но ни пересказ, ни описание приемов творчества не передадут художественности «Слова о полку Игореве». Только непосредственное погружение в его поэтическую стихию может дать понятие о недосягаемой высоте этого произведения, о великом таланте русского народа, из недр которого на заре русской литературы явился такой неподражаемый поэт.
Необычайна широта его горизонта, глубина воззрений и искренность переживаний. Хотя «Слово» и насыщено именами князей, от прадедов и дедов до современных «Слову» их внуков, хотя киевский Святослав зовется «грозным», «великим» и особенно отмечается военная мощь Ярослава Галицкого и Всеволода Владимирского, а также храбрость братьев Святославичей, предводителей похода, но не им только во славу создана эта поэма. Героем «Слова» является Русская земля, добытая и устроенная трудом великим всего русского народа. Храбрые полки Игоря идут «за землю Русскую». Это не просто воины, ратники, кметы, а «Русичи», дети Руси. Все областные князья призываются к общей защите Русской земли. «Смысл поэмы, — писал К. Маркс, — призыв русских князей к единению как раз перед нашествием монголов» (письмо Энгельсу, 1856).[5] Сам автор «Слова» не придерживался местных, узкообластных интересов, он был настоящим сыном всей Русской земли, представителем всего русского народа.
Семь с половиной веков прошло с тех пор, как создалось «Слово о полку Игореве», и эти века не стерли его красок, не погасили его чувства, его любви к родине и забот о ее общем благе. Творя историю своей родины, народ не раз находил в «Слове» созвучие своему творчеству.[6]
Еще Карамзин отметил стилистическое сходство «Слова о полку Игореве» с «Волынской летописью», точнее с Галицкой летописью XIII века, старейшим списком которой является Ипатьевский. Действительно, эта летопись отличается образным изложением и картинностью, имеющими подобие манере «Слова». Правда, в Галицкой летописи нет такого поэтического гиперболизма, символики и речевой гармонии, как в «Слове», но некоторые элементы художественности являются в них общими, особенно в сфере воинского повествования. Очевидно, и Галицкая летопись возникла в дружинной среде, и героическая дружинная поэзия отразилась на ее сказе. Но галицкий историк по стилю был более «книжен», хотя и знал свою «былинную» поэзию. Что эта поэзия культивировалась в Галицкой земле, видно, например, из таких упоминаний: «словутьного певца Митусу, древле за гордость не восхотевша служити князю Данилу, раздранаго акы связаного приведоша» (1241). Когда Даниил и Василько Романовичи прогнали ятвягов, «песнь славну пояху има» (1251). Обладая большой начитанностью в повествовательной русской и переводной литературах, галицкий историк выбирал из книг по преимуществу изобразительные элементы и самую речь свою оригинально сплетал из живой и книжной, щеголяя необычными выражениями переводов, вошедших в Компилятивный Хронограф.
Приведем образцы воинских картин и воинственной фразеологии, характерных для повестей Галицкой летописи XIII века.
Поделиться книгой: