Крепко любил ее Сергей Семенович, но непрочно оказалось его семейное счастье. Родив мертвым второго ребенка, мальчика, красавица жена умерла, оставив молодому вдовцу (был в то время Сергей Семенович в самом расцвете сил) двухлетнюю девочку. Тяжело пережив горе, на нее-то и перенес он свою великую любовь. Может быть, из-за нее и не женился второй раз, взяв в дом для ведения хозяйства одинокую родственницу.

Умен был Сергей Семенович, но любовь словно ослепила его: выбрал он дочери имя Лилиан. Для заграничного романа оно сошло бы, но, как хотите, а Лилиан Сергеевна да еще Тыкмарева звучит нескладно. Одно оправдание - в то время было в моде давать несуразные имена.

Однако не в имени дело. Каждый, кто видел Лилиан, не смеялся, а задумывался. Она была хороша малюткой, восхитительна девочкой-подростком и красива девушкой.

Не скудна наша земля красавицами, а хорошенькими хоть пруд пруди. И то сказать: не та красавица, что на весь мир славится, а та, что сердцу нравится. Но красота Лилиан не только нравилась, но и удивляла. Посмотрит на нее человек и задумается: бывают ли впрямь такие красавицы?

Начнут, бывало, хвалить какую-нибудь красотку и обязательно вспомнят о Лилиан. Один вспомнит, другой отзовется:

- Что о той говорить!.. Может быть, из миллиона одна...

Чуть выше среднего роста, стройная, с простой гладкой прической каштановых волос, Лилиан обладала правильными и в то же время мягкими чертами лица, такими, что... впрочем, пусть каждый себе представит настоящую красавицу.

Один пожилой и талантливый художник, писавший на заводе портрет знаменитого литейщика, встретив Лилиан на улице поселка, проводил ее долгим восторженным взглядом.

- Вот это натура! - воскликнул его спутник, тоже художник, но более молодой и менее талантливый. Старик покачал головой.

- Может быть, но не для меня. Я не Антонис Ван-Дейк, не Бартоломе Мурильо, даже не Жан Батист Грёз...

Художники молча стояли до тех пор, пока Лилиан не скрылась из вида.

- Девушка-элегия, - определил старший. - Не советую никогда связываться с такой натурой: лучший способ проявить ограниченность своего таланта.

Знала ли сама Лилиан о своей красоте? Конечно, знала и, зная, никогда ничем ее не подчеркивала. Сергей Семенович часто упрекал ее за скромность выбранных фасонов платья. Заглядывая в журналы мод, он иногда находил что-нибудь нарядное и предлагал ей. Лилиан в ответ говорила:

- Не надо этого, папа! Как ты не понимаешь, что это мне не подходит.

Когда она появлялась в перворазрядном городском ателье, неизменно происходило одно и то же: в зеркальной примерочной комнате собирались закройщицы, мастерицы, иногда досужие клиентки. Сверкая матовой белизной голых плеч, Лилиан торопливо надевала готовое платье и, расправив его, без тени кокетства поворачивалась перед зеркалом. Скромное по фасону платье выглядело королевским нарядом и, что удивительнее всего, всегда прекрасно сидело. Не давая полюбоваться перешептывавшимся зрительницам, Лилиан торопливо снимала обновку.

Однажды пожилая, но очень нарядная клиентка, жена профессора, попросила Лилиан пройтись в новом платье по залу ателье. Лилиан посмотрела на нее и резко ответила:

- Я обыкновенная, живая девушка, а не кукла.

Лилиан ушла, а профессорша долго переживала происшедшее.

- Дерзкая девчонка!.. Совершенно невоспитанная девчонка!

Немного остыв, профессорша добавила:

- Но хороша! И... кажется, неглупа!

3.

Тыкмарев приходился Анне Степановне троюродным братом, но родственных, даже близких, добрососедских отношений между семьями Карасевых и Тыкмаревых не было, несмотря на то, что их дома разделяли какие-нибудь сто метров. Трудно сказать, что было причиной такой отчужденности, вернее всего - несходство характеров Федора Ивановича и Сергея Семеновича. В детстве Лилиан часто играла с Леонидом и Наташей (она была младше первого и старше второй), но дружбы так и не возникло. Больше того, с некоторых пор Наташа невзлюбила Лилиан. Случилось это, когда Лилиан, закончив строительный техникум, под предлогом болезни отца отказалась ехать на предназначенную для нее работу.

Этим и объясняется, что, увидев подходящих к дому Тыкмаревых, Наташа сделала гримасу.

- Сейчас опять начнутся разговоры, - шепнула она Зине. И они начались.

- Молодец, племянник! - сказал Сергей Семенович Леониду. - Одобрить можно... Снилось ли тебе, Анна Степановна, что будем мы на собственных машинах раскатывать?

К оценке покупки Тыкмарев подошел по-деловому, расспросив Леонида о ее технических показателях. Осмотр машины занял чуть не час.

Подошла Доротея Георгиевна Уткина. Так, Доротеей Георгиевной, мы будем именовать ее и в дальнейшем, хотя по паспорту она значилась Дарьей Егоровной. Приход ее сразу вызвал бурное оживление. Дальняя родственница Карасевых и Тыкмаревых, она не походила ни на кого. Старая дева, ибо счет ее годам давно остановился на тридцати пяти, Доротея Георгиевна нимало не тяготилась одиночеством, возмещая отсутствие семейного очага самой широкой общительностью. Развитию этого качества способствовала ее профессия. Она работала маникюршей в поселковой парикмахерской, а кому неизвестно, что парикмахерские являются своего рода клубами? К этому следует добавить, что Доротея Георгиевна была ужасающе эксцентрична. Каждую появившуюся у нее мысль она высказывала в любом обществе немедленно, в самой откровенной форме, выбирая сильные эпитеты и очень громко. Делалось это, впрочем, без злого умысла.

Что касается наружности, то, чтобы не обидеть эту почтенную особу, скажем коротко: ее внешность была прямой противоположностью внешности Лилиан. Даже несмотря на то, что Доротея Георгиевна очень часто подражала ей в выборе фасонов платья. Вдобавок ко всему она постоянно пользовалась духами самого неопределенного, но пронзительного запаха.

- Это мне нравится! - с разбегу обрушилась она на Леонида. - Племянник покупает машину, а я узнаю об этом последней! Услышала такую новость и чувствую - буквально не могу работать: в голове головокружение, сердце бьется, руки трясутся, в глазах всякие звезды и планеты. Бросила все и убежала. А клиентки, как назло, самые нетактичные: видят, что человек взволнован, последних чувств лишается, а все-таки к нему с грязными ногтями лезут... Ах, Леон, вы и представить себе не можете, как я рада!

- Чему вы, собственно рады, Дарья Егоровна? - спросил Семен Голованов, любивший подтрунивать над Доротеей Георгиевной.

- Удивительно невежливый юноша! - ответила она и снова повернулась к Леониду. - Вы, Леон, открыли нам бездну, полную наслаждения!

- Закрой ее сейчас же, Ленька! - сделав нарочито испуганное лицо, посоветовал Голованов, Доротея Георгиевна даже не заметила этой реплики.

- Ах, если бы только вы знали, Леон, как я обожаю высшие скорости! воскликнула она. - Когда я езжу на высших скоростях, у меня кружится голова и появляются страстные мысли. Надеюсь, вы не откажетесь немного меня покатать?

- Разумеется, Доротея Георгиевна... - проговорил ошеломленный Леонид.

- Я всегда знала вашу вежливость! И знаете что? Мы будем газовать! Пожалуйста, не жалейте эту самую - как ее называют? - коробку со скоростями...

Здесь в разговор вмешался персонаж, на которого до сих пор никто не обращал внимания, а именно Ивана Ивановна.

Предусмотрительно загнанная Наташей в палисадник, она, хотя и была возмущена происходящим, на ее взгляд, беспорядком, но держалась спокойно до тех пор, пока увлеченная автомобилизмом Доротея Георгиевна не подошла вплотную к изгороди палисадника. Тогда, просунув сквозь решетку голову и длинную шею, хитрая гусыня и нанесла ей предательский удар сзади.

Доротея Георгиевна взвизгнула и замахала зонтиком, но Ивана Ивановна и не подумала отступать.

- Когда вы, наконец, зарежете эту отвратительную гусыню? - спросила Доротея Георгиевна, потирая скрытый под множеством одежд синяк.

- Ко-го? - точно не доверяя своему слуху, скрипуче спросила Ивана Ивановна. - Ко-го?..

- Тебя!

Ивана Ивановна так завертела головой и так зашипела, что всем стало ясно: она, в свою очередь, мечтает видеть зажаренной Доротею Георгиевну.

Давясь от смеха, Наташа схватила веник и отогнала рассвирепевшую птицу. Ивана Ивановна удалилась с поля боя, громко хлопая крыльями и победоносно гогоча.

- А ты чему смеешься, негодная девчонка? - обрушилась Доротея Георгиевна на Наташу. - Только приди ко мне маникюр делать, я тебе пальцы обкарнаю!

- Доротея Георгиевна, миленькая! Не сердитесь, но я, право, не могу...

И Наташа залилась хохотом, заразившим всех, а в конце концов и Доротею Георгиевну.

Совсем разрядил обстановку Федор Иванович, предложивший Леониду покатать гостей.

Построенные полчаса назад диспетчерские расчеты были принесены в жертву вежливости и гостеприимству.

В машину сели Доротея Георгиевна и Тыкмарев. Переднее место после всех неторопливо и неохотно заняла Лилиан, сказавшая:

- Мне, папа, не хочется ехать, но если едешь ты, поеду и я...

4.

- Это прямо-таки возмутительно! - кипятилась Наташа, провожая глазами убегающее облачко пыли. - Спрашивается, почему поехали Тыкмаревы?.. Я этого Леньке никогда не прощу! Во-первых, я ни за что не буду ездить на его противной лягушке, во-вторых, после экзаменов он будет обязан выучить меня управлять машиной... И терпеть не могу эту Лильку! Подумаешь, "мне не хочется ехать"... Воображает, что делает одолжение!

Слова Наташи последовательностью не отличались, но ее почти никто не слушал.

- Да будет тебе, Натка! - сказала, наконец, Зина, все время спокойно сидевшая на ступеньке крыльца.

- А на твоем месте я задала бы Леньке как следует! Принарядившаяся для прогулки Анна Степановна отозвалась:

- Вернется скоро, наше от нас не уйдет. Федор Иванович, стоя у калитки, разговаривал с товарищами сына. Говорили о заводских делах. В другое время Федор Иванович не остался бы равнодушным к цеховым новостям, но на этот раз в коротких его репликах можно было уловить что-то похожее на усталость и задумчивость.

- Так, так... - говорил он. - Это хорошо, что со Станкостроя пригласили... Делиться хорошим опытом надо... Это хорошо...

Первым понял настроение Федора Ивановича Семен Голованов и, глянув на ручные часы, сказал:

- Пошли, ребята, до дому. Ленька устал и от нас со своей машиной никуда не денется. Пусть проведет вечер по-семейному.

Вместе с ребятами ушла, несмотря на Наташины уговоры, Зина. Уходя, по обыкновению расцеловалась с Анной Степановной и Наташей.

Сумерки быстро сгущались. Все же, пройдя по саду, Федор Иванович успел еще раз оценить и пережить происшедшие перемены: пустоту широкого проезда и холодный простор неба на месте густой кроны дерева. Около сарая белело ошкуренное бревно. На ощупь оно было влажным: древесина еще жила.

"Место дерева заняла машина: закон диалектики, - снова подумал Федор Иванович, садясь на скамейку. - И живуч же, должно быть, инстинкт собственника, если я этак о каком-то деревце тоскую!"

Обнаружив в себе чувство собственника, Федор Иванович глубоко заблуждался. С деловой стороны срубленная груша большой ценности не представляла - в саду были деревья куда более ценные и интересные с точки зрения садоводства, но такого красивого дерева больше не было. Вот этой-то погибшей красоты и было жаль Федору Ивановичу. О ней-то и грустил он весь вечер, а может быть, и гораздо дольше...

5.

Промчавшись по высокому мосту над рекой, машина въехала в город и через несколько минут плавно катилась по асфальту центральных улиц Таврова.

- Куда везти? - тоном профессионального шофера спросил Леонид.

- Ах, куда угодно, только, пожалуйста, стремительно! - воскликнула Доротея Георгиевна.

- Далеко не поедем, - отозвался в свою очередь Сергей Семенович. - Доедем до парка я обратно. Машина подъехала к широким воротам парка.

- Дальше немного, вон туда... Сергей Семенович указал на огни ресторана, маячившие в зелени каштанов и акаций.

- Подъезжай сюда. Так... Стоп! Запри машину.

- Зачем, дядя?

- Затем, что ты, умница, хорошую покупку сделал, и я тебя с ней поздравить желаю. Обмоем, чтобы колеса лучше вертелись.

- Я пить не буду, Сергей Семенович, - довольно решительно сказал Леонид. Мне, как водителю, нельзя.

- Пить тебя я не заставлю, а губы помочить можно.

- Обожаю холодное шампанское! - заявила Доротея Георгиевна.

Заняли столик на веранде, и Тыкмарев подозвал официантку. Заказ, судя по тому, как долго она записывала, был сложен и не во всем выполним. Тыкмарев остался недоволен, сказав:

- Бедно живете! Скажи Александру Митрофановичу: приезжал, мол, Сергей Семенович и остался в претензии.

Запутавшиеся в листве фонари еще не светили, но веранда была освещена настолько ярко, что Леонид невольно подумал: "Точно в витрине магазина сидим".

По-видимому, такую же стеснительность испытывала и Лилиан, севшая спиной к зрячей темноте.

Зато Доротея Георгиевна чувствовала себя как рыба в воде. Она поминутно оглядывалась вокруг, вслух сообщая о своих наблюдениях.

За столиком справа сидели трое мужчин. Футляры со скрипкой, кларнетом и гобоем изобличали их профессию.

- Рядом сидят музыканты! - сказала Доротея Георгиевна. - Адски обожаю музыку! Она всегда навевает на маня безумное настроение. Только не понимаю, почему эти нахалы так на меня лупятся!

Автор очень хорошо относится к Доротее Георгиевне и склонен (заметьте, совершенно искренне!) считать ее замечательной женщиной, но правда для него дороже всего, и он должен констатировать, что музыканты смотрели мимо Доротеи Георгиевны, стремясь разглядеть сидевшую с опущенной головой Лилиан.

Официантка, очевидно давно знавшая Тыкмарева за тароватого клиента, быстро сервировала стол.

Наполнив шампанским (его было принесено две бутылки) фужеры Доротеи Георгиевны и Лилиан, Тыкмарев потянулся к стопке Леонида с графином коричневой жидкости.

Ожегшись коньяком, Леонид торопливо закусил ломтиком апельсина.

- Больше не буду пить.

- И не надо. Ты закусывай как следует... Икорки съешь, потом сардинки.

После двух рюмок, Тыкмарев покраснел и оживился.

- Должен прямо тебе сказать, племянник, одобряю? Одобряю тебя за то, что ты приобрел вещь!

"Вещь" в понимании Леонида была предметом. Ему вспомнились надписи на вокзале и в бане: "Сдавайте вещи в камеру храпения", "Часы и ценные вещи сдавайте на хранение банщице". И английская булавка, и хомутик от ремешка тоже вещи. Но назвать вещью машину!

Леонид только что собрался возразить Сергею Семеновичу, но в это время из парка донеслись звуки музыки: на эстраде исполняли в высшей степени минорный вальс, и он показался Леониду необыкновенно красивым. Понравился вальс и Доротее Георгиевне.

- Какая очаровательная музыка! - воскликнула она. - Я могла бы вечно слушать такую музыку.

- Долго слушать - спать захочется, - ответил Сергей Семенович.

- Ах, нет! Я хотела бы умереть под звуки прекрасной мелодии! - во всеуслышание заявила Доротея Георгиевна, оглядываясь на музыкантов.

Как всегда бывает у здоровых людей при слабом опьянении, чувства захмелевшего Леонида обострились. Он стал замечать то, чего не замечал раньше: его внимание привлекло странное разлапистое пятно на скатерти, очень что-то напоминавшее. Напряг память и вспомнил: пятно было похоже на остров Целебес, изображенный на школьной карте восточного полушария.

Через два столика, слева, сидела еще одна компания: группа молодых людей. Все они были острижены одинаково, "под бокс". Походило на то, что перед приходом в ресторан они наскоро подстриглись в одной парикмахерской. Пили, видимо, долго: стол был густо уставлен пивными бутылками. Один из парней, хорошо сложенный брюнет (лицо его показалось Леониду знакомым), был трезвее товарищей. Он упорно смотрел на Лилиан, втолковывая что-то соседу. Тот тоже посмотрел и громко сказал:

- Есть взять на мушку!

- Не шухари, балда!