- Что ты делаешь?! Ты так маму задавишь! Железное кольцо разомкнулось, и Леонид заявил:

- Мамочка, родная, хочу есть, как семьдесят семь тысяч голодных волков! Ни маковой росинки сегодня во рту не было.

Анна Степановна всполошилась:

- Как же так? Неужели без завтрака выехал?

- Не до того было. Выезжал рано.

- Так по дороге закусил бы. Чай, столовые по дороге попадались?

- Выпил в Ефремове газировки, на большее финансов не хватило.

- Да ведь денег ты брал с запасом!.. На плохой конец, у тети Лизы занял бы...

- И запас растратил, и у тети занял - и все растратил. Запасные части брал, книг много купил. Последний раз стал расплачиваться - сорока копеек не нашел, пришлось одну книжку отложить.

- Ох, как же это так - целый день не евши!..

Через несколько минут Леонид сидел на веранде перед сковородкой с яичницей. Он только принялся за еду, как перед ним предстала Наташа.

- Почему она такая? - гневно спросила она.

- Кто "такая"? Яичница?

- Не яичница, а машина. Почему она такого невозможного зеленого цвета?

- Представь себе, Натка, с точно таким вопросом я обратился к одному специалисту, и знаешь, что он мне ответил? Он ответил: "Она зеленая потому, что ее покрасили зеленой краской".

- Это я и без твоего специалиста знаю. Но неужели не было машин другого цвета?

- Были всякие, даже черные...

- Фу!

- Коричневые...

- Фи!

- Серые, мышиного цвета...

- Бр...

- Были еще такие... Ну как тебе сказать?.. Как твой зимний халатик.

- Цвета какао с молоком?

- Примерно.

- Да отстань ты от него! - прикрикнула на Наташу Анна Степановна. Человек с голоду помирает, а ты к нему пристаешь.

Но остановить Наташу было не легко.

- Полюбуйтесь на него! Были машины цвета какао с молоком, а он выбрал лягушачьего!

- Не лягушачьего, а болотного.

- Не болотного, а самого что ни на есть пре-раз-ля-гушачьего! Я всегда говорила, что у тебя нет вкуса!

Спор с сестрой не помешал Леониду расправиться сначала с яичницей, а потом с тарелкой щей и изрядной порцией солянки. Запив эту благодать стаканом холодною молока, Леонид поспешил к машине, где застал вооруженного складным метром отца.

О постройке гаража или о сооружении временного навеса для машины Карасевы думали и раньше, но дело это сулило большие неприятности и под благовидным предлогом уточнения габаритов "Москвича" все время оттягивалось.

- Придется отодвинуть калитку на метр сорок и расширить на полметра, поделился Федор Иванович своими расчетами. - Я уже размерял: вот здесь будет проезд, а гараж вон там.

Он показал в глубину сада, на красивую двадцатилетнюю грушу, в темной зелени которой светились огоньки мелких завязей.

Ознакомившись с планом отца, Леонид понял, что вместе с грушей должны будут погибнуть клумба с Наташиными георгинами и большой куст сирени. Это был наименьший ущерб, вызванный вселением "Москвича" на густо озелененную усадьбу.

- Жаль, папа, такое дерево валить.

Жаль? Леониду и впрямь было жаль рубить красивое, молодое, плодоносящее дерево, но слова его прозвучали как-то очень спокойно, и Федору Ивановичу показалось, что настоящая жалость бывает не такая.

"Старое и новое... Непреложный закон диалектики", - подумал Федор Иванович и тотчас почувствовал, что где-то в тайниках души у него возникла ничем не объяснимая неприязнь к вторгнувшемуся в его быт "Москвичу" Про себя усмехнулся: "Стар становлюсь. Антимеханизаторское настроение".

Молодость бывает эгоистична. Не заметив грустной задумчивости отца, Леонид принес топор, пилу и лопату.

- Я калиткой займусь, а уж грушу ты сам... - сказал Федор Иванович.

Когда топор первый раз ударил по корню дрогнувшего и испуганно зашумевшего дерева, Федор Иванович отвернулся и едва не крикнул: "Подожди!"

Как ни силен был первый удар, раненое дерево еще можно было вылечить. Но Федор Иванович промолчал.

6.

Строительство навеса было в полном разгаре, когда появились первые гости товарищи Леонида по комсомольской бригаде: весельчак и шутник Семен Голованов, кудрявый красавец Игорь Куликовский и белокурый великан Иван Татарчук. После осмотра обновки они включились в работу Карасевых, и с ней было покончено засветло.

Взявшись за топор, Татарчук заодно покончил с поваленной грушей. На время этой работы Федор Иванович уходил в глубь сада. Вернувшись, увидел груду дров и хвороста. Прямой полутораметровый штамб дерева (как тщательно Федор Иванович обмазывал его известью этой весной!) был ошкурен и стоял прислоненный к стене сарая.

- Такое бревнышко в хозяйстве пригодится, - весело сказал Татарчук Федору Ивановичу. - Груша - дерево крепкое.

"Дерево, в конце концов, на то и дерево, чтобы служить человеку живым и мертвым", - подумал Федор Иванович, но эта рассудочная мысль не успокоила его. не рассеяла грусти.

На ступеньках веранды между Наташей и Анной Степановной сидела Зина Пилипенко, любимица семьи Карасевых и всего заводского коллектива. Немного выше среднего роста, румяная и пышная, она на первый взгляд могла показаться слишком полной, если бы ее полноте не сопутствовало обаяние здоровья и молодости. И уже совсем не замечалась эта полнота, когда, одетая в расшитое русское платье, с косами, небрежно переброшенными через плечи, Зина подходила к ярко освещенной рампе сцены и, солируя, вела за собой многоголосый заводской хор.

Увидев Зину, Леонид по-товарищески предоставил друзьям завершение строительства и поспешил к крыльцу.

- Сегодня же повезу всех кататься! - щедро пообещал он.

- Отдохнул бы лучше: ведь из Москвы приехал - не шутка! - сказала Анна Степановна.

- Я уже отдохнул, мама!.. Машина, не считая водителя, поднимает троих. С первым рейсом поедешь ты, папа и...

Леонид посмотрел на Наташу и Зину и выбрал:

- И Зина.

- А я? - тоном обиженного, готового заплакать ребенка спросила Наташа.

- Ты - со вторым рейсом. Ты, Семка и...

- Зиночка! - сделав невиннейшее лицо, подсказала Наташа.

- И Зина! - согласился Леонид. - Третьим рейсом поедут: Ваня, Игорь и...

- Зин-зи-зинчик! - снова подсказала Наташа, сделав на этот раз такую хитрую гримасу, что Леонид покраснел.

- Довольно тебе, Натка! - проговорила Зина, плавным движением рук поправляя концы пестрой шелковой косынки.

- Язык у тебя без костей, только бы насмешничать, - в свою очередь пожурила дочь Анна Степановна. - Однако, ежели на машине ехать, чай, приодеться надо...

С этими словами Анна Степановна приподнялась. В ту же секунду Наташа воскликнула:

- К нам Тыкмаревы идут!

К дому Карасевых, наискось пересекая улицу, уверенно и неторопливо двигался высокий и статный пожилой человек, одетый в чесучовый костюм. Рядом с ним легкой походкой шла стройная молодая девушка.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Может быть, вначале и скучноватая, но совершенно необходимая

1.

Здесь читатели, если хотят, могут посетовать на автора: начал рассказывать об одном, так об одном и рассказывай, в сторону не сворачивай.

Ох, и нетерпеливый народ эти читатели, особенно молодежь!

Помню, ехал я в поезде и наблюдал, как читала книжку одна девушка. Читала, что называется, запоем. Так увлеклась, что обо всем на свете забыла: то хмурится, то улыбается, то вздыхает, - одним словом, переживает. И вот вижу, лицо ее неожиданно становится скучным, она зевает и начинает торопливо перелистывать книжку. Забежала вперед страниц на десять... и снова увлеклась.

Книжка была у нее не моя, совсем другого автора, но мне все-таки стало обидно, и я спросил:

- Чем объяснить, что вы хорошую книгу с пятого на десятое читаете?

Она посмотрела на меня и ответила

- Книжка, верно, неплохая, но только чрезвычайно бестолковая: все время речь о любви идет, но местами автор от сивки-бурки плести начинает: в воспоминания, в рассуждения, в описания какие-то пускается. Совсем это лишнее. Я сейчас такое скучное место пропустила, а дальше опять хорошо пошло.

- Про любовь?

Девушка так увлеклась чтением, что только головой кивнула и ответила междометием:

- Угу!

Все это я вспомнил для того, чтобы и у меня не случилось недоразумения с читателями. В этом месте повествования писательский долг велит мне свернуть немного в сторону и даже вернуться назад. Хотите - читайте эту главу, хотите не читайте, но запомните: пропустите ее - жалеть будете!

2.

Прежде чем рассказать, кто такие Тыкмаревы, нам придется снова вернуться ко временам Церковной.

Казалось бы, что постройка огромного завода должна была в самое короткое время стереть с лица земли порожденный нищетой кустарный кукольный промысел, но он оказался неожиданно очень живучим. Живучесть его, в сущности, объяснялась просто: Советской стране нужны были усовершенствованные сельскохозяйственные машины, но это вовсе не значило, что советская детвора перестанет играть в куклы. Даже наоборот получилось: неуклонно возрастал спрос на машины и параллельно с этим, без всякой видимой связи (эх, плоховато еще у нас с кадрами товароведов-экономистов!), возрастал спрос на игрушки.

Кукольный промысел пережил своеобразный кризис, но потом оправился и возродился для нового расцвета.

В начале тридцатых годов он был на краю гибели. Неуклюжие, сшитые из старых тряпок куклы стали никому не нужны. Смешно вспомнить, а бывало так: нашьет иная кустарка целую дюжину кукол, распродаст их за бесценок на базаре уцелевшим единоличникам и бежит в игрушечный магазин покупать на вырученные деньги хорошего, настоящего кукленка для дочери или внучки.

Куда дальше идти? Совсем пришел конец промыслу, но спасли его бабка Тыкмариха и ее сын Сергей Семенович Тыкмарев. Одна из лучших мастериц-кукольщиц, бабка Тыкмариха, смекнула, что работать по-старому нельзя, и пустила в ход "праздничный товар" (бывало, и раньше мастерицы баловали своих внучат тщательно сработанными и нарядными куклами). Когда в городе открылась очередная выставка народного искусства, бабка принесла на нее образцы своего художества. Сшитые из нового материала, разряженные в цветастые накрахмаленные платья, куклы свидетельствовали о немалом художественном таланте мастерицы и имели большой успех.

Секретарь обкома партии, побывав на выставке, вслух укорил председателя облкустпромсоюза:

- Под самым городом такое сокровище находится, а ты не видишь! Где же твоя инициатива?

Председатель сразу прозрел, и на следующий день в Церковную выехал заведующий оргинструкторским отделом союза.

Но и здесь, пожалуй, ничего бы не вышло, если бы умная бабка Тыкмариха не поручила деловых разговоров сыну, Обойдя поселок, молодой Тыкмарев сумел организовать довольно многолюдное собрание мастериц: собралось человек сорок старух и несколько девушек. Скрывать нечего: из молодежи пришли хроменькие, глухие, горбатые, которым работать на строительстве завода было не под силу. Но собрание состоялось, и на нем решено было организовать артель. Председателем избрали престарелого партизана, бывшего председателя сельсовета. Когда же возник трудный вопрос о хозяйственном и техническом руководстве, его снова разрешила Тыкмариха. Поднявшись и низко поклонившись собравшимся, она сказала:

- Товарищи и подружки мои! Одно дело - куклы гандобить, другое - артельное хозяйство вести. Здесь грамотность и большое разумение требуются. Говорили, чтоб меня в правление выбрать, а какая я правительница, ежели подписаться не умею? Совет же такой даю: вместо меня моего сына выбрать. Он грамотный, всякие порядки знает и в нашем промысле разбирается. Пускай нам послужит. Может, неладно делаю, что сына хвалю, так не обессудьте... Как скажете, так тому и быть!

После речи Тыкмарихи Сергей Семенович Тыкмарев единогласно был избран в правление артели. Уже в то время занимал он немаловажную по Церковной должность счетовода сельпо, и многим показалось странным, что он без колебания сменил ее на ненадежное место заведующего производством маленькой артели "Мягкая игрушка". Немало молодому красивому парню пришлось выслушать насмешек, что взялся он за тряпочное бабье дело, но Сергей Семенович либо отмалчивался, либо коротко отвечал:

- Там посмотрим, что будет.

И доказал свою правоту. Сумев добыть щедрые кредиты, он сразу поставил производство на широкую ногу. Умер первый председатель правления, был снят за нехорошие дела второй, ушел, получив повышение, третий, уехал учиться четвертый, а Сергей Семенович как был, так и оставался заведующим производством. И не мудрено: энергичный, инициативный, привыкший ладить с людьми, он знал дело и не боялся риска, связанного с нововведениями.

Еще в пору, когда артель переживала первые организационные трудности, он привез из города две штуки коричневой фланели и купленного за дорогую цену, но очень красивого игрушечного медведя. Не погнушавшись "бабьим делом", сам распорол игрушку, сделал по споркам выкройки и роздал лучшим мастерицам-надомницам. Те взялись за новую работу нехотя, с сомнением. И впрямь - чуть ли не половину сшитых мишек пришлось забраковать, зато вторая половина (мишки в то время входили в большую моду) оправдала расходы. Да и забракованные не погибли. Распоров их и соответственно браку уменьшив заготовки, Сергей Семенович выбросил к Новому году нестандартных по размеру, но недорогих медвежат. Артель получила внеплановый доход, а заработок мастериц увеличился на целых тридцать процентов. За медведями пошли в ход пёсики, котики, слоники.

По настоянию Тыкмарева крепко ставшая на ноги артель пригласила специалиста-закройщика, а потом и художника. Через пять лет она обзавелась пошивочным цехом с машинами, работавшими от электромоторов.

Умерла, сделав свое немаловажное дело, мудрая бабка Тыкмариха, умерли или ослепли ее подружки, а дело росло. После войны Тыкмарев сумел не только его восстановить, но и расширить, добившись включения фабрики в систему местной промышленности.

Так рядом с гигантом-заводом прочно обосновалось другое промышленное предприятие, пусть небольшое, но нужное - теперь уже фабрика "Плюшевая игрушка". И снова предоставив удобное директорское кресло другому, Тыкмарев удовольствовался должностью его заместителя по производственной и хозяйственной части.

Давно смолкли насмешки над "бабьим делом". Если по подъездной ветке с завода "Сельмаш" ежедневно уходили десятки платформ, груженных машинами, предназначенными подчас для самых далеких стран, то чего-нибудь стоили и емкие контейнеры с продукцией фабрики "Плюшевая игрушка". От Мурманска до Еревана знали ее марку магазины детских товаров.

Не зря, значит, уходил с должности счетовода Сергей Семенович Тыкмарев, не зря отдал двадцать семь лет жизни хлопотливому делу!

С годами Сергей Семенович хотя и отяжелел, обрюзг и жаловался частенько на сердце, но все еще был бодр и деятелен. Только личная жизнь ему не удалась. Женился он, к великой обиде многих девушек-мастериц, где-то в другом, далеком городе, будучи в командировке. Зато и привез такую красавицу, каких в Церковной не видывали, разве в песнях пели:

Лицо белое, очи черные, А уж глянет, как рублем одарит.