Помоги проекту - поделись книгой:
1) Напоминая опять-таки провизорный характер этих рассуждений, я укажу прежде всего на намеченное уже выше (§3. 1) соображение, что каждая теоре тическая потребность служит первоначально для сохранения и обеспечения жизни, но что она может в дальнейшем приобрести самостоятельное биологическое значение, как потребность функционирования развившихся для той первичной цели органов или сил. Если принять это в расчет, то легко понять, что эти теоретические потребности должны прежде всего выступить в качестве двоякого требования, обращенного к (человеческому или животному) организму, именно: познать, с одной стороны, составные части окружающей его среды, а, с другой, понять связь их. Легко также понять, что из первого требования должна была развиться жажда знания также и в тех случаях, когда по-знанный элемент среды не оказывает, по-видимому, никакого непосредственного влияния на жизнь познающего субъекта. А из второго требования должно было развиться стремление к пониманию даже и тогда, когда понятое отношение не имеет непосредственного значения для поведения познающего индивида. Но и независимо от правильности или неправильности этой генетической гипотезы конкретное многообразие теоретических интересов показывает, что каждое частное научное исследование, приводящее к какому-нибудь результату, удовлетворяет или потребность в познании или потребность в понимании действительного, т. е. или жажду фактов или жажду понимания.
2) Но каждое удовлетворение первого рода состоит в установлении новых фактов, каждое удовлетворение второго рода – в узнавании старых фактов. Первое утверждение не нуждается вовсе в доказательстве; никто не станет полагать, что любознательность может быть удовлетворена с помощью демонстрирования того, что уже известно. Но и второе утверждение представляет собой довольно самоочевидную мысль, впервые изложенную в ее наиобщей форме Авенариусом6. Наблюдаемый с какой-нибудь горы вид становится «понятным» тогда, когда каждая открывающаяся здесь взору вершина признается как тождественная с уже ранее известной вершиной (известной в смысле непосредственного созерцания ее, или по своему названию, по своему положению на карте и пр.). Точно также становится понятным происхождение какого-нибудь стихотворения, если устанавливают тождество его автора с уже известным из занятия историей индивидом. Точно таким же образом перестает быть «непонятным» животное, которое наблюдали бы, хотя лишь один раз, или ка-кая-нибудь редкая палеонтологическая находка, если их могут отнести к какому-нибудь уже известному роду. И точно также рентгеновские лучи были бы «объяснены» тогда лишь, когда можно было бы свести их к уже известному из каких-нибудь других источников типу изменений (вроде того, как движение планет считается «объясненным», когда его отожествили с движением земных тел). Надо только заметить, что в последних двух случаях дело идет не о численном, а о видовом тождестве: в то время, как в примере с горными вершинами и авторами мы имели дело с одними и теми же численно индивидами, в случае с животными и движениями они тождественны лишь как принадлежащие к одному виду. Это подведение под некоторый известный тип (бытия или становления) есть таким образом особый вид «понимания» («Verstehen»), которое можно обозначить словом объяснение (Begreifen resp. Erklären). Но и в том и другом случае факты упорядочены: в первом случае тем, что, будучи численно тождествен ными, они совпадают между собою, во втором – тем, что они сопоставляются между собою как равные по виду.
3) Может показаться спорным, действительно ли все частные научные исследования имеют целью или установление фактов или упорядочение их. Сомнение это может питаться примером, с одной стороны, «абстрактных» наук, как логика и математика, а, с другой «нормативных» наук, как этика и политика. Вряд ли другие науки способны вызвать какие-нибудь недоразумения. Но что касается наук второй группы, то ясно, что «нормативное» в них вообще не подлежит научному трактованию. Ведь наука может, с одной стороны, установить лишь оценки как факты, или «объяснить» их. С другой стороны, она может, при допущении известных поставленных целей, указать те средства, которые делают возможным их осуществление. И в том и в другом случае она поступает так, как и всегда. Что касается логики и математики, то напомним, что мы выше (§2. 2) должны были оставить открытым вопрос, существуют ли «мысли» только как психические переживания или же еще каким-нибудь иным образом. Но к числам и пространственным образам применимо то же самое, что и к другим «понятиям», с тем только отличием, что они могут еще оказаться просто свойствами телесных объектов. В соответствии с этим мы и здесь должны сказать, что логические и математические исследования занимаются изучением или свойств и закономерных отношений между объективными мыслями, числами и пространственными образами, или известными правилами психических процессов, или, наконец (и это касается математики), свойствами физических предметов. Но во всех этих случаях устанавливаются или упорядочиваются факты точно так же, как, например, в механике или минералогии, и, значит, наше общее определение научного интереса остается нетронутым и здесь.
Наоборот, взгляд на проблемы учения о мировоззрении показывает нам, что ответ на них не дает ничего ни для установления, ни для упорядочения фактов. Скорее они относятся исключительно к мысленным отображениям установленных и упорядоченных уже каким-нибудь иным путем фактов, так что здесь становится самоцелью то, что имеется налицо в других науках (§2), но лишь как средство для удовлетворения других интересов (§5). Учение о мировоззрении есть, сообразно с этим, вторичная наука, и доминирующий в ней интерес может быть лишь таким, который предполагает уже наличность других, первичных, наук.
1) Напомню прежде всего о том, что было сказано уже выше (§1. 4): необходимо сперва провизорное и приблизительное представление о задаче какой-нибудь науки, чтобы определить затем ближе эту задачу. Поэтому здесь можно предположить, что читателю знакомы некоторые из главных проблем учения о мировоззрении. Но тогда ему сейчас же станет ясным первый, вводный тезис этого параграфа, – именно, что решение этих проблем не дает нам знания ни об отдельных фактах, ни о связях таковых. Ответ на вопрос о том, что такое предметы нашего чувственного восприятия: вещи или явления – не имеет ни малейшего значения для нашего познания этих пред метов. Самый крайний идеалист воспринимает вещи точно таким же образом, как и наивный реалист. Оба они не отличаются друг от друга ни теоретически, по отношению к своему знанию, ни практически, по отношению к своему поведению. Основывается ли закономерность естественного хода вещей на реальном порождении действия причиной, или на эмпирической последовательности сходных процессов, или на априорной каузальной категории – это ни малейшим образом не затрагивает нашего познания этой закономерности: априорист не знает этих законов ни лучше, ни хуже, чем эмпирик. То же самое мы найдем относительно всех решительно вопросов: в учении о мировоззрении проблема пространства касается не геометрических, а проблема души – не психологических, проблема материи – не химических, проблема силы – не физических вопросов. А если бы и нашлись такие случаи, в которых бы оказалось иное отношение к делу, то их мы бы поэтому вскоре и исключили из круга задач этой дисциплины. Этот принцип бесплодности мы считаем необходимым высказать во всей его строгости с самого же начала. Мы отлично знаем, что таким образом лишаемся благосклонного внимания многих приверженцев не только «здравого смысла», но и имеющего большие претензии «позитивизма» или «прагматизма». Но мы твердо убеждены, что к новым познаниям ведет лишь путь наблюдения и обработки фактов и что поэтому спекулятивная по своему существу наука лишь тогда сможет утвердить свое самостоятельное существование, если она заранее откажется от надежды на успехи подобного рода. Но на чем основываются права на существование подобной бесплодной спекуляции, это, надеюсь, станет вскоре достаточно ясным непредубежденному читателю.
2) Если теперь мы зададим себе вопрос, к чему вообще относятся проблемы учения о мировоззрении, то мы, согласно предыдущим примерам, должны будем прежде всего ответить так: к мысленному отображению данных фактов и их связей. Даны объекты чувственного восприятия и законы их изменения и затем спрашивается, следует ли факты мыслить, как вещи или как явления, а их связи, как произведения, или как последовательности, или как категории. И то же самое относится и к другим пунктам. Но не забудем, что в мысленном отображении мы нашли сущность всякой науки (§2). Но там оно было средством, ибо интерес науки вообще направлен на установление и упорядочение фактов (§5), которые и являются настоящими целями. И не трудно увидать соответствие того средства с этими целями. Ведь мысленное отображение прежде всего, очевидно, служило для выработки порядка, а этот последний, в свою очередь, давал повод к новым установлениям фактов. Ясно, что никто не может непосредственно получить новых фактов тем, что он отобразит в мыслях старые факты. Но благодаря этому в нашем сознании может образоваться некоторый провизорный порядок их и через то может возникнуть побуждение разыскивать новые факты, входящие в этот порядок, как более далекие члены, и, таким образом, дополняющие его. Так, например, бывает тогда, когда историк представляет себе известные разрозненно переданные события, как части некоторого временного ряда, и видит в этом повод искать дальнейших событий, которые заполняют пробелы этого ряда; или когда химик, соединяя в одно целое ряд отдельных наблюдений, представляет себе, что какойнибудь элемент занимает определенное место в ряду элементов и благодаря этому начинает устанавливать отношения родства между этим элементом и другими промежуточными членами ряда.
3) Таким образом мысленное отображение, являющееся в других науках средством, в учение о мировоззрении становится самоцелью. Но это и показывает, что оно – вторичная наука; ведь только после того, как имело место сперва мысленное отображение для какихнибудь целей, оно, в свою очередь, может стать проблемой. Но как же все-таки оно может стать такой проблемой? По выше (§3) сказанному о биологической обусловленности всякого теоретического поведения только таким, очевидно, образом, что возникает интерес к самому процессу мысленного отображения, т. е. таким образом, что процесс этот, если он совершается лишь на службе частных наук, вызывает какую-то задержку практических или теоретических функций и, значит, причиняет ущерб органической или интеллектуальной жизни, порождая потребность в устранении этой задержки. Таким образом, и теперь уже мы можем сказать хотя бы следующее: учение о мировоззрении предполагает данным заранее состав частных наук и имеет задачей устранить те вредные явления, которые обнаруживаются в связи с происходящими в этих науках мысленными отображениями фактов. В чем заключаются эти вредные явления, а, значит, и определяющий задачу учения о мировоззрении интерес – это теперь можно будет установить без большого труда.
Интересом, доминирующим над учением о мировоззрении и определяющим его задачу, оказывается требование непротиворечивости. Поэтому учение о мировоззрении может быть определено как наука, имеющая задачей дать непротиворечивую связь всех тех мыслей, которые употребляются и в частных науках и в практической жизни для отображения фактов.
1) Вряд ли можно спорить против того, что непротиворечивость представляет, действительно, интерес в смысле предыдущего параграфа и что, следовательно, она пригодна для отграничения учения о мировоззрении. Ведь и не вдаваясь подробнее в анализ понятия о противоречии, мы можем заметить его биологическое значение. Если мы представим себе, что теоретические функции произошли из практических функций (§3. 1), то мы можем сказать, что как знание соответствует состояние уверенности и решимости, так противоречие соответствует состояние неуверенности и нерешительности в поведении, т. е. беспомощности. Но если даже мы представим себе эти теоретические функции первичными и самостоятельными, то невозможность реализовать противоречивую мысль должна вносить значительное замешательство в интеллектуальную жизнь и, следовательно, должна означать и заминку в соответствующих органических процессах. Остается, следовательно, только показать, что мысленное отображение фактов в жизни и в частных науках действительно приводит к противоречиям, неразрешимым в пределах этих частных наук, и что для разрешения их нужна поэтому особая дисциплина. Но ведь заранее можно указать на следующее два факта. Во-первых, в частных науках и в практической жизни одни и те же факты отображаются в зависимости от их специальных интересов с помощью различных мыслей и различных связей их. А так как здесь не имеется никакой контролирующей инстанции, то не может быть исключен такой случай, когда обнаружатся противоречивые результаты. Но раз возникли подобные противоречия, то они не могут быть устранены в пределах отдельных частных областей науки. Ведь источник их заключается в противоположности различных, вызываемых различными интересами, типов отображения, и ясно, что эта противоположность никогда не будет сознана тем, кто пользуется – и не может не пользоваться – всегда лишь одним из этих типов. Что это утверждение, при всей своей провизорности, соответствует действительному положению вещей, это можно подтвердить на следующем примере, который достаточно ярок и выразителен, чтобы показать, в чем заключается решающий пункт. Физик мыслит почти каждое содержание восприятия в связи с другими предшествующими и последующими содержаниями восприятия, как телесный предмет. Психолог, наоборот, мыслит то же самое содержание восприятия в связи с предшествующими и последующими представлениями фантазии, аффектами и пр., как состояние сознания. Но чтобы один и тот же факт мог быть как телесным предметом, так и состоянием сознания, это, без сомнения, является противоречием (по крайней мере до тех пор, пока оба эти понятия берутся в их обычном значении). И противоречие это не может быть решено ни физикой, ни психологией, ибо в физике, как таковой, не встречается ничего подобного состояниям сознания, а в психологии как таковой ничего подобного телесным предметам; поэтому ни в одной из этих двух наук указываемое противоречие не только не может быть устранено, но даже не может быть и почувствовано. На одном этом примере мы замечаем необходи мость занимающейся улажением конфликтов дисциплины и, вместе с тем, ясно видим задачу учения о мировоззрении. Но определив таким образом задачу нашей науки, необходимо несколько точнее отграничить область ее с различных сторон.
2) Прежде всего мы должны вернуться к той точке зрения, которую мы назвали в предыдущих параграфах принципом бесплодности: учение о мировоззрении не имеет своей задачей давать ответы на вопросы о фактах. Это не значит, разумеется, что в нем не говорится вовсе о фактах. Наоборот, из предыдущего следует, что оно обнаруживает хотя бы вторичный интерес по отношению к ним (ведь для отображения их были образованы те понятия, которые составляют его первичный предмет). Только оно должно, по-видимому – так кажется при предварительном рассмотрения вопроса – заимствовать все положения, касающиеся установления и упорядочения подобных фактов, у частных наук. Но это идеальное разделение задач может, очевидно, быть нарушено в двух случаях: может случиться, что соответственные частные науки находятся вообще в сравнительно незрелом состоянии; но может также случиться, что подобная наука, даже находящаяся в состоянии полного развития, не получает никакого внутреннего импульса уделить особенное внимание известным вопросом о фактах, между тем как именно эти вопросы имеют огромное значение для учения о мировоззрении. В обоих случаях космотеоретику придется неизбежно поступиться принципом голого позаимствования и придется самому поработать в области соответственной науки. Но в первом случае он это сделает не как космотеоретик; точно также и во втором он поступит так не постольку, поскольку он занимается космотеорией, а поскольку он хочет заниматься ею. Иными словами: там, где представится тому необходимость, он должен будет работать и в других областях знания, но он будет понимать, что эти работы не относятся собственно к его науке и что поэтому к ним применимы методы не учения о мировоззрении, а соответствующей частной науки. В ходе нашего изложения обнаружится, что учение о мировоззрении, действительно, оказывается в таком (описанном вообще лишь, как возможном) положении по отношению в особенности к психологии, и притом в обоих указанных выше направлениях. Мы увидим, что, с одной стороны, в силу особенных исторических условий космотеория в ее теперешнем положении вынуждена присвоить себе целый ряд психологических теорем. С другой стороны обнаружится, что психология вообще находится в очень неудовлетворительном состоянии и что сверх того она сама по себе уделяет крайне ничтожное внимание как раз тем вопросам, которые имеют решающее значение для учения о мировоззрении. Следствием этого окажется то, что наше дальнейшее изложение в значительной – если даже не наиболее значительной – своей части будет касаться психологических вопросов о фактах. И эти исследования не всегда можно будет внешним образом отделить от собственно космотеоретических изысканий. Тем необходимее будет иметь постоянно в виду, что какая-нибудь психологическая теорема (или вообще положение из области какой-нибудь другой частной науки) сама по себе никогда не может помочь решить какую-нибудь проблему учения о мировоззрении: ведь в противном случае это было бы вовсе не космотеоретическая, а скорее психологическая проблема! Но может, конечно, случиться, что переход от решения психологической проблемы к решению космотеоретической проблемы постепенно сведется в некоторых областях к простому и легкому схематическому шагу – именно тогда, когда отношение обеих областей стало в общем ясно, а поэтому трудности исследования сосредоточились по преимуществу на стороне психологической предварительной работы.
3) Отграничив задачу нашей дисциплины, мы вместе с тем коснулись ее отношения к тому, что обыкновенно называют философией и в частности к тем частям ее, которые мы рассмотрели выше (§1) под названием метафизики и теории познания. Согласно одной правильной старой концепции «философия» исторически была прежде всего «наукой вообще». Постепенно из нее выделилось огромное множество «отдельных частных наук». Недифференцировавшийся же остаток из проблем, которые еще не выделились в самостоятельное целое, составлял в каждый исторический момент комплекс проблем «философии». И если можно допустить, что ныне внутри этой области уже достаточно ясно обособились теоретические вопросы от практических и что, в свою очередь, внутри теоретической философии стали в известной мере самостоятельными логика и психология, то остаются еще «метафизика» и «теория познания», как те философские дисциплины, отношения которых к учению о мировоззрении надо выяснить еще раз теперь, когда задача последнего определена. Но ясно ведь, что задача установления непротиворечивой связи между различными частными науками никогда не может стать уделом какой-нибудь особенной частной науки, ибо в этом случае вскоре должна была бы обнаружиться потребность в новой контрольной инстанции. Поэтому учение о мировоззрении есть часть «философского» остатка из проблем в вышеуказанном смысле, и логически немыслимо, чтобы оно могло когда-нибудь выделиться из этого остатка в качестве особой науки. Но совсем другой вопрос, не содержит ли в настоящее время этот остаток и другие группы проблем, относящиеся не к непротиворечивой связи частных наук, а к своим особым фактам. Невозможно ответить на этот вопрос отрицательным образом, ибо – не говоря уже ни о чем другом – существуют две весьма старых и почтенных проблемы, которые причисляются всеми единогласно к философии, и в частности к «метафизике», и которые несомненно касаются не отношения между мыслями, но фактов. Я имею в виду вопросы о бытии и существе Божием и о бессмертии души. Здесь дело не идет – или по крайней мере не идет главным образом – об идеальной формулировке известных, но о реальном установлении неизвестных фактов. Следует ли гору называть вещью или явлением, следует ли мыслить душу как субстанцию или как совокупность рядоположных и последовательных явлений – все это вопросы понимания (Auffassung). Но буду ли я через 100 лет после своей смерти иметь еще воспоминания о своей жизни, и сотворен ли мир Богом, или нет – эти вопросы фактического положения вещей, лежащие в одной плоскости с вопросами о том, основан ли Рим Ромулом или произойдет ли в 2000 году солнечное затмение. Но именно потому эти вопросы, как таковые, не подлежат ведению учения о мировоззрении, ибо невозможно, чтобы одна и та же наука с успехом занималась проблемами столь противоположного рода. Поэтому, если желать рассматривать эти и подобные им проблемы, как философские, а не относить их к ведению, скажем, спекулятивной теологии и психологии, то следует установить, что учение о мировоззрении представляет лишь часть философии, и даже тогда, когда из нее уже выделились как практическая философия, так и логика и психология. Но далее оказывается, что подобное же отношение существует и между теми группами проблем, которые обычно обозначают с помощью выражений «метафизика» и «теория познания». Вероятно, никто не усомнится назвать метафизическими вопросы, касающиеся Бога и бессмертия; никто, во всяком случае, не назовет их теоретико-познавательными. Казалось бы поэтому прежде всего, что можно было бы просто определить область метафизики, как тот остаток из научных проблем, который еще не добился самостоятельного значения; теорией же познания или учением о мировоззрении можно было бы назвать ту часть этой области, которая не касается вопросов фактического характера. Но, если мы вспомним те сомнения, которые мы должны были выше (§1. 2) высказать против выражения «метафизика» и «теория познания», то мы предпочтем пользоваться нисколько иным способом выражения. Именно: всю более обширную область еще недифференцированной науки мы можем назвать общей теоретической философией; часть ее составляет учение о мировоззрении, задачу которого мы установили в этом параграфе. По своему объему это понятие совпадает с понятием теории познания, отличаясь от него лишь по содержанию – именно «Теория познания» будет обозначать односторонне-субъективистический способ рассмотрения общей обеим дисциплинам области, между тем как учение о мировоззрении должно во всяком случае еще до начала исследования отказаться от такого субъективизма (предвосхищая позднейшие результаты, мы можем заметить, что этот субъективизм вряд ли вероятен, и как конечный результат учения о мировоззрении).
Из этого определения задачи учения о мировоззрении вытекает важное для метода его следствие, что оно не исходит непосредственно из фактов. В основе его изысканий лежат всегда понятия и обнаруживающиеся между ними противоречия, т. е., коротко говоря, оно исходит из проблем. И прежде всего из таких проблем, которые получаются непосредственно из параллельного сосуществования практической жизни и частных наук, а затем также и таких, которые выдвинуло в своем историческом развитии само учение о мировоззрении. Оно должно преобразовывать эти доставшиеся ему понятия до тех пор, пока будут устранены существующая между ними противоречия, причем они продолжают оставаться пригодными для отображения фактов. Наличность обоих этих условий можно рассматривать как проверку успешного решения соответствующих проблем, решения, которое, в виду непрерывного прогресса практического и частнонаучного образования понятий, всегда является лишь относительным, а не абсолютным и окончательным.
То, что учение о мировоззрении как вторичная по своему понятию наука никогда не может начинать своих исследования первым; что невозможно решить задачу устранения мысленных противоречий тем, что оставляют в стороне противоречия друг другу мысли и непосредственно обращаются к фактам – все это само собою разумеющиеся формальные выводы из вышесказанного, не нуждающиеся, как таковые, в более подробном основании. Но по своему содержанию они противоречат столь широко распространенным, сильным, понятным и во многих отношениях ценным склонностям, что от этой формальной правильности не получается много толку. Ведь вообще молодые силы, свежие умы и самостоятельные личности имеют естественное стремление пролагать собственные и новые пути, а особенное положение учения о мировоззрении, по-видимому, безусловно благоприятствует этому стремлению. Уже более 2000 лет размышляет оно над старыми-старыми вопросами, и не только не сумело добиться ответа на них, но успело выдвинуть – и в этом заключается, по-видимому, единственный несомненный прогресс в нем – новые, еще более трудные, вопросы. Удивительно ли тогда, что начинают выставлять требование: «поставить философское познание на новом основании»7и наконец, «вместо того, чтобы вернуться назад к тому или иному философу, вернуться просто к естественной исходной точке и непосредственно примкнуть к вещам вместо того, чтобы примкнуть к книгам»8? Благодаря этому вырабатывается само собою воззрение, будто именно неуклюжие понятия традиционной философии, ее застывшие предрассудки и закостенелые формулы мешают нашему живому постижению действительности, водя нас вместо этого в бесконечном круге неразрешимых псевдопроблем. Поэтому – прочь от теории, обратно – к фактам! «Кто хочет сделать что-нибудь полезное в психологии» – писал недавно в этом смысле один автор9– «тот не только не должен дать широкий простор философскому мировоззрению, но, наоборот, не должен дать ему никакого простора, ибо с опытом вообще, а с научной психологией в особенности, примиримо лишь одно единственное мировоззрение – именно то, которое принимает лишь чистый опыт». Могут ли иметь еще какое-нибудь значение – противопоставленные таким энергичным утверждениям – слова Шлейермахера10, что «каждому принудительно навязываются существующие уже понятия и что нужно исходить из них, если не желать выступить из общения познавания»? Разумеется, нет при столкновении борющихся сил: ведь мудрость никогда не бывает сильнее бурного увлечения. Но имеют ли эти слова значение для обдуманного размышления? Рассмотрим еще раз положение вещей!
Факты, как мы видели, не могут заключать в себе противоречий. Но точно также не могут заключать их вопросы и ответы, проблемы и решения. В голом факте нет ни атома мысли. Может быть, необходимо подчеркнуть и то, что в нем нет также и мысли о фактичности. Ведь даже мыслить факт как факт, опыт как опыт, представляет уже все-таки мышление, а это мышление о факте есть нечто совершенно иное, чем простое испытывание его. Но так как вся эта теория «возврата к фактам», вся эта «точка зрения чистого опыта» принимается, очевидно, в целях философского или научного, т. е. во всяком случае мыслящего отношения к вещам (а не, скажем, в целях простого наслаждения, как у коровы, или простого созерцания, как у художника, и т. д.), то надо принять, что сторонники этих воззрений не ограничиваются одним существованием фактов, но желают также составить себе на счет них мысли. Может быть, впрочем, не мешает сделать здесь еще одно замечание. Могут сказать, что сами эти мысли ведь тоже факты. На это мы ответим: разумеется, они – тоже факты (как бы их ни рассматривать: объективным или субъективным образом – §2.2). Но мышлением они являются не постольку, поскольку они суть сами факты, но поскольку они относятся отображающим образом (§2) к другим фактам. Но вообще это возражение самое роковое для противника: ведь в этом смысле застывшие формулы и закостеневшие понятия философов – факты, относящиеся к опыту. Если поэтому утверждают, что они ведут прочь от чистого опыта, то их мыслительное значение измеряют, очевидно, не по их фактичности, а по их содержанию. Но таким же точно образом следует обсуждать и мысли защитников философии фактов. И их содержание заключено не в опыте, оно относится к нему лишь в качестве отображения.
Теперь возникает вопрос: если для каждой философской, научной, мыслящей точки зрения наряду с фактами предполагаются и мысли об этих фактах, то как относятся эти мысли к тем фактам? На это мы можем ответить здесь лишь предварительным и общим образом: это – отношение отображения, но не в смысле отношения копии к оригиналу, а портрета – к человеку. Ведь ясно прежде всего, что мысль о каком-нибудь факте не может попросту быть еще раз этим фактом. Это было бы и невозможно и невыгодно: невозможно, потому что мысль (именно, как таковая) есть нечто иное, чем мыслимый факт (который очень часто не есть вовсе мысль); невыгодно, потому что мыслящий субъект не вышел бы таким образом из сферы первоначально данного факта, и, значит, даром бы размышлял. Мысль является скорее постижением (Auffassung) факта; она, может быть «передает» его в некотором смысле, но разве так, в лучшем случае, как плоский рисунок передает пластическое тело. И это «постижение» (по §5, 2) есть «понимание», а в важнейших случаях «объяснение»: оно выделяет именно из «частного» факта «всеобщую» черту. Мысль тогда может называться понятием. Но подобное специально отвлеченное постижение необходимо повсюду там, где мысль должна быть высказанной. Ведь, как известно, слова, из которых состоит человеческая речь, выражают только в исключительных случаях («собственные имена») частные факты, во всех же других случаях общие понятия. Поэтому, повсюду там, где должны иметься налицо выразимые словами мысли о фактах, там постижение этих фактов совершается с помощью понятий.
Но нельзя ведь отрицать того, что люди научаются постижению фактов с помощью понятий точно тогда, точно так, точно там, как они усваивают слова, т. е. в процессе усвоения родной речи, начинающемся в детские годы, причем более тонкие и технические обороты и выражения появляются сравнительно поздно. Но это значит, что понятия передаются человеческому индивиду точно таким же образом, как и слова. Не следует понимать этого так, будто индивид абсолютно связан и зависим от этой передачи; наоборот, он сумеет образовать новые постижения с помощью понятий, как сумеет создать и новые значения слов – впрочем, обе эти операции обыкновенно идут параллельно друг другу. Но опыт показывает, что эта лингвистическая и логическая активность играет пропорционально ничтожную роль по сравнению с соответствующей восприимчивостью: ни один мыслитель не пользуется исключительно новыми выражениями и точно также никто не мыслит с помощью исключительно новых понятий. Но даже и тогда, когда мыслитель вводит новые понятия, его мышление, прежде чем он дошел до них (а, значит, и тот процесс мышления, с помощью которого он до них дошел), должно было совершаться в форме традиционно переданных понятий – во всяком случае неизвестно ничего о таких вундеркиндах, которые выработали бы новую научную или философскую терминологию раньше, чем они научились родной речи.
А если это так – вряд ли читатель испытывает так остро банальность этих самоочевидных замечаний, чем испытывает ее сам автор – то, значит, все мы связаны с традиционными понятиями, желаем ли мы этого или нет. Свобода наша касается лишь вопроса, признаем ли мы это положение вещей и, если мы его признаем, желаем ли мы внести необходимые поправки в традиционные понятия, или нет. А так как упорное сознательное хранение традиций ничем, в смысла результата, не отличается от такого же упорного бессознательного хранения ее, то мы, в конце концов, можем сказать: по отношению к традиционным формам постижения фактов с помощью понятий мы не имеем перед собой выбора между принятием и нововведением, а между критическим и некритическим принятием. И вот, на мой взгляд, несомненно, что за тем мнимым радикализмом, который будто бы порывает с традицией и желает вернуться непосредственно к фактам опыта, постоянно скрывается в действительности некритическое принятие традиционных форм постижения с помощью понятий. Ведь ясно, что и у этих радикалов должны быть какие-нибудь мысли насчет фактов; но мысли эти не свалились с неба, значит они или взяты из самой традиции, или образованы из традиционных исходных пунктов, так что, следовательно, во всяком случае имела место рецепция старого. Но эта рецепция не могла быть кри тической, ибо мыслители, о которых идет здесь речь, так плохо сознают наличность ее, что они, наоборот, говорят, будто они высказывают только факты, ничего не признают, кроме «чистого опыта» и пр. Остается, значит, только признать, что в основе их мышления лежит (или что ему предшествовала) некритическая рецепция традиционных понятий.
2) В противоположность к разобранным сейчас направлениям мы становимся решительно на точку зрения критической рецепции. Но прежде чем мы определим точнее, в чем заключается здесь критика, мы должны еще разъяснить раньше, откуда берутся те понятия и идеи, которые должны быть реципированы и преобразованы. На основании разъяснений предыдущих параграфов можно было бы подумать, что их следует постоянно брать непосредственно из практической жизни и частных наук и затем перерабатывать далее для устранения заключающихся в них противоречий. Но это было бы чисто схематическое изображение дела, которое бы соответствовало действительности лишь тогда, когда приходилось бы строить заново все учение о мировоззрении. Ведь только в таком случае понятия, над которыми мы оперируем и которые подлежат критике, могли бы иметь своим источником указанные выше две области. Но подобное самоограничение, подобное стремление довольствоваться только понятиями, имеющими такое происхождение, прикрывало бы опять-таки некритическую рецепцию по отношению ко всем специфически космотеоретическим понятиям. Не следует думать, будто мы сможем избавиться от подробного рассмотрения философской традиции, если мы примем за исходные пункты наряду с «голыми фактами» также и «положительные науки». Ведь при обработке этих данных мы не могли бы обойтись и без специфически фило софских понятий; а если бы мы не проанализировали их предварительно самым тщательным образом, то мы бы оказались критически безоружными по отношению к ним. Сведущие люди отлично знают, как часто это действительно случается с специалистами-учеными, когда они начинают философствовать.
Итак, ничего с этим не поделаешь: учение о мировоззрении предполагает в любой данный момент свою собственную историю в ее основных чертах, как исходный пункт; оно должно проследить судьбы своих проблем, начиная от первых противоречий, в которых запутываются понятия практической жизни и частных наук, через все те формы, с помощью которых космотеория пыталась сама избавиться от этих противоречий, вплоть до их настоящего состояния; и только тогда, когда она сможет указать и здесь на противоречия в космотеоретических понятиях – независимо от того, будут ли это противоречия космотеоретических понятий между собой, или с понятиями частных наук или практики – только тогда начинается ее собственная работа. Только таким образом намечается однозначным образом задача и цель самой этой работы.
3) Ведь теперь-то и подымается вопрос: как собственно следует представлять себе то устранение противоречий, на которое мы указали как на истинное разрешение космотеоретических проблем? Иными словами: в чем собственно заключается по существу постулируемая нами критическая рецепция традиционных понятий? На это, согласно всему предыдущему, мы должны ответить следующим образом: в том, что понятия эти преобразуются таким образом, что, с одной стороны, они остаются пригодными для отображения фактов и что, с другой, устраняются существующая между ними противоречия.
Этот ответ естественно вытекает из всего предыдущего нашего изложения. Но, может быть, будет небесполезно рассмотреть несколько подробнее его предпосылки и вытекающие из нее следствия. Во-первых, надо разъяснить еще вопрос о возможности всей этой операции. Возможность эта основывается на том, что первоначальное, происходящее в практических или частнонаучных целях, образование понятий не свободно обыкновенно от случайностей. Понятия самого различного значения и калибра могут отображать факты с одинаковым успехом с точки зрения соответствующего интереса. И так как на этой стадии развития принимается в расчет только указанный интерес, то чаще всего довольно случайные обстоятельства будут решать, ка-кая из этих возможностей осуществится. Благодаря этому такие первичные понятия будут обыкновенно заключать в себе больше, чем это требуется для простого отображения фактов. В отдельных дисциплинах влияния этих логических излишков совсем не будет ощущаться; но именно они-то и приведут к упомянутым неоднократно противоречиям в случае конфликта различных наук. Поэтому космотеоретическое преобразование понятий должно будет заключаться по существу в устранении этих излишков: оно оставит в них все то, что безусловно необходимо для удовлетворения научных интересов; но оно отбросит все то сверхсметное, что должно иметь результатом одностороннюю картину вещей. По-моему, важно далее то, что только такая двоякая определенность процесса преобразования создает возможность однозначных решений космотеоретических проблем. Ведь само по себе ясно, что один и тот же факт допускает бесконечное множество логических пониманий его, и что следовательно, опыт допускает бесчисленные мировоззрения. Ведь одного и того же человека можно назвать безразлично французом или вором, карликом или парижанином, счетчиком или парикмахерским подмастерьем, и было бы бессмысленно спорить по поводу того, что он собственно такое из всех этих квалификаций. Точно также и совокупность опыта может быть изображена с помощью бесчисленного множества систем мыслей, причем нелепо было бы спорить об оправдании этих систем. Фактическое положение философии не многим отличается от изображенного здесь. Один мыслитель строит такую-то систему, другой – другую; и каждый уверяет, что его система является единственной, оправдываемой фактами. Но для научной деятельности здесь остается мало места. Ведь раз заранее известно, что действительность может быть понята с помощью самых различных мыслей, то собственно здесь не имеется никакого научного вопроса; ответ здесь никогда не может быть проверен: правильным может быть один ответ, но точно также и другой.
Совсем иначе обстоит дело, если исходить из наших посылок. Здесь даны для разрешения космотеоретических проблем два критерия, и, так как исследование может исходить сперва лишь от одного из них, то согласие с другим играет роль проверки. Если нам дана теория, которая устраняет традиционные противоречия, то для проверки ее служит доказательство адекватности фактам. Если дана теория, которая, по-видимому, адекватна фактам, то мы ее проверяем, показав, что она устраняет также противоречия. Мы в своей работе будем пользоваться обоими этими путями, но обыкновенно вторым: сперва мы развернем цепь существующих противоречий; затем мы будем искать соответствующей фактам логической концепции, и, наконец, мы покажем, что эта концепция устраняет вышеуказанные противоречия. При этом мы не ограничимся тем, что покажем, как устраняются в каждом отдельном случае противоречия последней космотеоретической фазы развития; мы должны будем, наоборот, обозревши всю историю проблемы, показать, поскольку была правомерна каждая попытка разрешения ее и поскольку она заключала в себе элементы, которые, с одной стороны, не были необходимы для отображения фактов, а, с другой, давали повод к возникновению противоречий. И поэтому мы будем считать какую-нибудь теорию проверенным решением какой-нибудь космотеоретической проблемы лишь тогда, когда она не только даст нам правильное умственное отображение фактов, но и явится синтезом правомерных элементов всех попыток решения. Таким образом мы возвращаемся к известному тезису Гегеля, что прежние системы бывают «сняты» (aufgehoben) в позднейших системах в том «двояком смысле» этого слова11, по которому оно означает как сохранение, так и уничтожение. Ведь12«в этомто и заключается истинное значение… подавшего повод к столь частым недоразумениям опровержения какойнибудь философской системы другой системой»: «подобно тому, как принимают, что все философские системы опровергнуты», подобно тому должно «в то же время сказать, что ни одна философская система не опровергнута». Ибо «опровержение какой-нибудь системы имеешь лишь тот смысл, что перейдены ее границы, и что определенный принцип ее опустился до степени идеального момента». Таким образом13, «последняя по времени система… есть результат всех предшествую щих систем и должна поэтому содержать в себе принципы всех этих систем».
4) Но могут сказать: что толку из того, что подобная последняя философская система заключает в себе принципы всех своих предшественниц, если и собственные ее принципы вскоре должны будут опуститься до степени идеальных моментов ее преемницы? И не ведет ли фактически развитая здесь концепция космотеории к тому, чтобы признать задачей ее не окончательное постижение вечной истины, а устранение временной исторической нужды? Ведь если космотеория имеет целью преобразовать традиционные понятия настолько, сколько необходимо, чтобы приспособить их к известным в данный момент фактам и устранить наблюдаемые при этом противоречия, то разве это не значит, что она сознательно остается на почве случайной исторической традиции, которая по всем вероятностям должна заключать в себе еще гораздо больше несуразностей, чем это заметно в настоящее время? Разве это не значит превратить работу созидания мировоззрения в работу вечных поправок и починок и поставить на место возводимой единой новой постройки постоянное частичное перестраивание?
На все подобные жалобы приходится ответить, что размеры преобразования понятий никоим образом не ставятся в узкие границы и что не ставится никаких помех тому, чтобы производить отдельные преобразования с какой-нибудь единой и универсальной точки зрения. Но ведь, наверное, никто не начнет возводить постройку в воздухе под тем предлогом, что он не хочет подвергаться случайным ограничениям и условиям, ставимым определенной поверхностью основания. Впрочем, взгляд, брошенный на историю мировоззрений, показывает, что и те из них, которые мнили, будто окончательно постигли истину, при ретроспективном рассмотрении оказываются тем не менее простыми попытками провизорного приближения к ней. Таким образом, мы здесь требуем просто признания факта, который имеется собственно даже и там, где его не замечают. А если желать вдаваться вообще в утилитарные соображения, то в защищаемом здесь воззрении можно найти скорее благоприятные, чем неблагоприятные для мировоззрения моменты; ведь если мировоззрение, согласно этой концепции, связано с предшествующими ему системами, то оно в таком же смысле связывает и следующие за ним мировоззрения; и если при проверке его мы ставим условие, чтобы оно вобрало в себя правомерные элементы своих предшественников, то этим самым возлагается на его преемников обязанность реципировать и его правомерные элементы.
Но вообще не приходится считаться с такой точкой зрения. Дело идет не о желательном, а о возможном. А относительно этого мы, на основании всего предыдущего, должны сказать: решение космотеоретических проблем – или, по крайней мере, знание о подобном окончательном решении – невозможно. Мы увидим впоследствии, что это замечание касается не только этих проблем, но имеет всеобщее значение. Но здесь мы можем дать доказательство только для нашего частного случая. Ведь ясно, что если учение о мировоззрении есть вторичная наука, задача которой заключается в установлении непротиворечивой связи между мыслями первичных наук (и практики), то окончательного завершения она могла бы достигнуть лишь тогда, когда прекратилось бы образование понятий в частных науках. И только знание, имеющее своим объектом такое состояние покоя, могло бы дать учению о мировоззрении знание о его за вершении. Но пока в частных науках образуются еще – или могут образоваться – совершенно новые понятия, могут появляться и новые противоречия как между этими новыми понятиями, так между ними и старыми понятиями. Но тогда, значит, возникают и новые задачи для космотеории, возникают новые проблемы, которые, в свою очередь, могут быть разрешены лишь путем новых преобразований традиционных понятий. Что этот процесс когда-нибудь закончится – это так же маловероятно, как и маложелательно; а что можно ручаться за наступление подобного конца – этого никто не захочет серьезно утверждать. Но тогда должно также признать, что подобно тому, как для никого невозможно начинать с начала учение о мировоззрении, подобно этому невозможно и довести его до конца.
Э. Мах14
Философское и естественнонаучное мышление
1. Низшие животные, живущие в простых, постоянных и благоприятных условиях среды, приспособляются к ее мгновенным изменениям при помощи прирожденных рефлексов. Обыкновенно этого бывает достаточно для сохранения индивидуума и вида, на довольно значительное время, но выжить в условиях среды более сложной и менее постоянной животное может только тогда, когда оно способно приспособляться к более или менее обширному – пространственно и временно – многообразию ее. Для этого требуется известная пространственная и временная дальнозоркость. Эта дальнозоркость достигается прежде всего более совершенными органами чувств, а при дальнейшем нарастании требований – развитием жизни представлений. Действительно, живое существо, обладающее памятью, имеет в своем психическом поле зрения более обширную пространственную и временную среду, чем оно могло бы обнять одними своими органами чувств. Оно воспринимает, так сказать, и те части среды, которые находятся в соседстве с непосредственно видимыми, оно видит приближение добычи или врагов, о котором ему не может еще сообщить ни один из его органов чувств. Первобытный человек имеет количественное преимущество перед другими животными именно только в силе своей индивидуальной памяти, которая с течением времени усиливается передачей воспоминаний от предков и рода. Даже развитие культуры вообще существенно характеризуется тем, что все бόльшие и бόльшие – пространственно и временно – области попадают в сферу ведения человека. По мере того как жизнь с развитием культуры становится немного легче, прежде всего благодаря разделению труда, развитию промыслов и т. д., представления индивидуума, ограниченные тесной областью фактов, выигрывают в силе, причем система представлений всего народа не теряет однако ничего в своем объеме. Усилившееся таким образом мышление может постепенно само стать специальной профессией. Научное мышление развивается из обыденного. Таким образом, научное мышление является последним звеном в непрерывной цепи биологического развития, начавшегося с первых элементарных проявлений жизни.
2. Цель простых, обыденных представлений сводится к мысленному дополнению частично наблюденного факта. Охотник, заметив добычу, представляет себе образ жизни преследуемого животного, чтобы с ним целесообразнее сообразовать свои собственные действия. Сельский хозяин, собираясь культивировать какое-нибудь растение, думает о подходящей почве, о правильном выборе семян, о времени созревания растения. Эта черта мысленного дополнения факта по ка-кой-нибудь данной его части является общей для научного мышления и для обыденного. И Галилей не ищет ничего иного, как представить себе весь процесс движения, когда даны первоначальная скорость и направление брошенного камня. Но другой чертой научное мышление отличается от обыденного часто в весьма сильной степени. Обыденное мышление служит, по крайней мере в своих начатках, практическим целям, прежде всего удовлетворению физических потребностей. Ставшее же более сильным, научное мышление создает себе собственные свои цели, стремится удовлетворить самого себя, устранить умственное стеснение. Выросшее на службе практическим целям, оно с течением времени становится само себе господином. Обыденное мышление не служит чисто познавательным целям и вследствие этого страдает кое-какими недостатками, от которых первоначально не свободно и развившееся из него научное мышление. От этих недостатков последнее освобождается лишь медленно и весьма постепенно. Каждый взгляд назад, на период прошлый, законченный, учить нас, что научное мышление в своем развитии заключается в непрерывном исправлении мышления обыденного. Но с ростом культуры научное мышление начинает влиять и на то мышление, которое служит практическим целям. Обыденное мышление все более и более ограничивается и вытесняется научно дисциплинированным техническим мышлением.
3. Отображение фактов действительности в наших мыслях или приспособление наших мыслей к этим фактам дает возможность нашему мышлению мысленно восполнять факты лишь частично наблюденные, поскольку это восполнение определяется наблюденной частью. Эта определенность заключается во взаимной зависимости признаков фактов, которая и является исходным пунктом для мышления. Так как обыденное и едва зарождающееся научное мышление вынуждены ограничиться довольно грубым приспособлением мыслей к фактам, то мысли эти, приспособляемые к фактам, не всегда бывают согласны между собой. Таким образом появляется новая задача, которую мышление должно разрешить для полного своего удовлетворения, – задача приспособления мыслей друг к другу. Это последнее стремление, обусловливающее логическое очищение мышления, но идущее гораздо дальше этой цели, является характерным и преимущественным признаком науки, в отличие от обыденного мышления. Последнее довольствуется уже тем, что оно лишь приблизительно служит к осуществлению практических целей.
4. Научное мышление встречается в двух, с виду довольно различных, типах: в виде мышления философа и мышления специалиста-исследователя. Первый стремится к возможно полной, всеобъемлющей ориентировке во всей совокупности фактов. При этом он не может возвести до конца своего здания, не позаимствовав для этого материал у специалистов. Второй специально занят ориентировкой и обобщением в одной какой-нибудь небольшой области фактов. Но так как разграничение фактов никогда не бывает возможно без некоторой дозы произвола и насильственности и определяется заранее поставленной временной интеллектуальной целью, то эти границы, которые ставит себе специалистисследователь, с развитием специальной науки все более и более расширяются. Специалист-исследователь в конце-концов тоже приходит к той мысли, что для успешного ориентирования в его собственной области он должен принять в соображение результаты, к которым пришли в своих областях все остальные специалисты. Таким образом и все специалисты в совокупности стремятся к ориентировке в мире при помощи объединения всех своих специальных областей. В виду несовершенства, неполноты достижимого это стремление ведет к открытым или к более или менее прикрытым позаимствованиям у мышления философского. Таким образом конечная цель всякого исследования оказывается одной и той же. Это видно из того, что и величайшие философы, как
Надо, правда, признать: то, что философ считает за возможное начало, улыбается естествоиспытателю лишь как очень отдаленный конец его работы. Но это различие во мнениях не должно мешать исследователям – да и действительно не мешает – учиться друг у друга, В результате многочисленных попыток охарактеризовать общие признаки обширных областей философия накопила богатый опыт в этом направлении; она даже мало-помалу научилась распознавать и отчасти избегать тех ошибок, в которые сама впадала и в которые почти всегда впадает еще и поныне не прошедший философской школы естествоиспытатель. Но философское мышление дало естествознанию и положительные ценные идеи, как, например, различные идеи сохранения. С другой стороны, философ берет у специальной науки более солидные основания, чем те, которые могло ему дать обыденное мышление. Естествознание дает ему пример осторожной, прочной и плодотворной постройки здания науки, а вместе с тем он извлекает поучительный урок из слишком большой односторонности естествоиспытателя. В действительности вся кий философ имеет свое домашнее естествознание, и всякий естествоиспытатель – свою домашнюю философию. Но эти домашние науки бывают в большинства случаев несколько устаревшими, отсталыми. В очень редких случаях естествоиспытатель может согласиться вполне с естественнонаучными взглядами философа, по тому или другому поводу высказанными. С другой стороны, большинство естествоиспытателей придерживается еще и в настоящее время, в качестве философов, материализма, которому 150 лет от роду и недостаточность которого давно уже разглядели не только философы по призванию, но и люди более или менее знакомые с философским мышлением. Только немногие философы принимают в настоящее время участие в естественнонаучной работе, и только в виде исключения можно встретить естествоиспытателя, посвящающего собственную свою работу ума вопросам философским. А между тем то и другое безусловно необходимо для достижения согласия между теми и другими, ибо одно чтение ни тем, ни другим помочь не может.
Если мы оглянемся назад, на старые, тысячелетние пути, по которым шли философы и естествоиспытатели, мы увидим, что они в некоторых своих частях хорошо проложены. Но во многих местах они как будто запутываются под влиянием естественных, инстинктивных, как философских, так и естественнонаучных предрассудков, оставшихся в виде мусора от старых попыток и неудавшихся работ. Было бы полезно от времени до времени расчищать эти кучи мусора или обходить их.
5. Не только человечество, но и каждый отдельный человек находит в себе, раз пробудившись к полному сознанию, готовое мировоззрение, в сложении которого он не принимал участия. Он получает его как дар природы и культуры. С этого должен на чать каждый. Ни один мыслитель не может сделать ничего более, как, исходя из этого мировоззрения, развивать его далее, вносить в него поправки, пользуясь опытом предков, избегая по мере разумения ошибки последних, – одним словом, самостоятельно и осмотрительно еще раз пройти свой ориентирующий путь. К чему же сводится это мировоззрение? Я нахожу себя в пространстве, окруженным различными телами, способными двигаться в этом пространстве. Тела эти суть «безжизненные» тела, растения, животные, люди. Мое тело, тоже способное двигаться в пространстве, является для меня в такой же мере видимым, осязаемым, вообще чувственным объектом, занимающим часть чувственного пространства, находящимся вне остальных тел и рядом с ними, как сами эти тела. Мое тело отличается от тел остальных людей, помимо индивидуальных признаков, еще и тем, что при прикосновении к нему являются своеобразные ощущения, которых я при прикосновении к другим телам не наблюдаю. Далее, мое тело моему глазу не так полно видно, как тела других людей. Если взять, например, мою голову, то, по крайней мере непосредственно, я могу видеть лишь очень незначительную часть ее. Вообще мое тело является мне в перспективе совершенно различной от той, в которой являются мне все остальные тела. Той же самой оптической точки зрения я по отношению к другим телам занять не могу. Подобное можно сказать и относительно чувства осязания, как и относительно остальных чувств. И голос свой я слышу, например, совершенно иначе, чем голоса других людей15. Далее, я нахожу в себе воспоминания, надежды, опасения, склонности, желания, волю и т. д., в развитии которых я в такой же мере неповинен, как в существовании тел в окружающей меня среде. Но с этой волей связаны движения одного определенного тела, именно того, которое по этому признаку и по указанным выше признакам обозначается, как мое тело. Когда я наблюдаю движения тел других людей, то практические потребности и сильная аналогия, действие которой я не могу противиться, побуждают меня мыслить, что и с ними связаны такие же воспоминания, надежды, опасения, склонности, желания, воля, какие связаны с моим телом. Далее, действия других людей заставляют меня допустить, что мое тело и остальные тела существуют для них столь же непосредственно, как для меня существуют их тела вместе с остальными телами, но зато мои воспоминания, желания и т. д. существуют для них тоже лишь как результат непреоборимого заключения по аналогии, как для меня существуют их воспоминания, желания и т. д. Назовем покуда совокупность всего существующего непосредственно в пространстве для всех именем физического и непосредственно данное только одному, а для всех других существующее только как результат умозаключения по аналогии – именем психического. Совокупность всего, непосредственно данного только одному, назовем также его (более тесным)
6. То, что я нахожу17в пространстве, в окружающей меня среде, представляет части, зависящие друг от друга.
Магнитная стрелка приходит в движение, когда в достаточной близости от нее помещают другой магнит. Тела нагреваются у огня и охлаждаются, придя в соприкосновение с куском льда. Лист бумаги, находящийся в темноте, становится видимым при пламени лампы. Поведение других людей заставляет меня допустить, что в этом отношении находимое ими подобно находимому мною; знание зависимостей между находимым, между переживаниями имеет для нас великий интерес как практический, для удовлетворения потребностей, так и теоретический, для мысленного восполнения неполноты находимого. При изучении взаимной зависимости между действиями различных тел я могу рассматривать тела людей и животных как тела не живые, отвлекаясь от всего, полученного через умозаключение по аналогии. Зато я этим путем снова замечаю, что мое тело оказывает всегда существенное влияние на этим путем преднаходимое. На белый лист бумаги может бросать тень какое-нибудь тело; но я могу на этом листе увидать пятно, сходное с этой тенью, и в том случае, если непосредственно до этого смотрел на очень светлое тело. При соответственном положении моих глаз я могу видеть одно тело вдвойне или два весьма сходных тела втройне. Если я раньше быстро вращался, то я могу видеть тела находящиеся механически в движении, в состоянии покоя или наоборот, тела, находящиеся в покое, могу видеть тогда движущимися. Когда же я закрываю глаза, то все, что я оптически преднахожу, вообще исчезает. Соответственными воздействиями на мое тело могут быть вызваны осязательно или термически и т. под. преднаходимые. Но когда мой сосед делает такие опыты на своем теле, во всем находимом мною, это не изменяет ничего, хотя из его сообщения узнаю, да и по аналогии должен допустить, что его преднаходимые соответствующим образом изменились.
Итак, составные части находимого мною в пространстве зависят не только вообще друг от друга, но и от того, что другие находят наблюдениями над моим телом и то же самое mutatis mutandis можно сказать о каждом человеке. Поэтому тот, кто слишком переоценивает последнюю зависимость всего того, что мы находим, от нашего тела и потому недооценивает всех других существующих зависимостей, легко склоняется к тому, чтобы все находимое нами рассматривать лишь как продукт нашего тела, считать все «субъективным». Но мы всегда имеем перед глазами пространственные границы
Наивный субъективизм, рассматривающий уклоняющиеся преднаходимые одной и той же личности при изменяющихся условиях, и разные преднаходимые различных личностей, как случаи иллюзии, и противополагающий эту последнюю какой-то мнимой, остающейся всегда постоянной действительности, в настоящее время более недопустим. Ибо для нас важно только полное знание всех условий того или другого преднаходимого; только в таком знании находим мы практический или теоретический интерес.
7. Все физическое, находимое мною, я могу разложить на элементы, в настоящее время дальнейшему разложению не поддающиеся: цвета, тоны, давления, теплоту, запахи, пространства, времена и т. д. Эти элементы18оказываются в зависимости от условий, лежащих вне и внутри
8. При констатировании находимого нами физического мы легко впадаем в разные ошибки или «иллюзии». Прямую палку, опущенную в воду в косом положении, мы видим переломленной, и человек неопытный мог бы подумать, что и для осязания она окажется такой же. Мнимое изображение в вогнутом зеркале кажется нам осязаемым. Ярко освещенному предмету мы приписываем белый цвет и бываем изумлены, когда мы находим, что тот же предмет при умеренном освещении оказывается черного цвета. Древесный ствол в темноте напоминает нам фигуру человека, и нам кажется, что мы видим пред собой этого человека. Все такие «иллюзии» основаны на том, что мы не знаем условий, при которых найдено было то или другое интеллектуальное переживание, или не принимаем их во внимание, или предполагаем не существующие, а другие условия. Наша фантазия дополняет также частично то, что мы находим в наиболее привычной для нее форме и тем самым часто искажает его. Итак, к противоположению в обыденном мышлении иллюзии и действительности, явлению и вещи, приводит то, что смешиваются интеллектуальные переживания при особых условиях с таковыми при условиях вполне определенных. Это противоположение явления и вещи, раз развившись в неточном обыденном мышлении, проникает и в мышление философское, которое и освобождается от этого воззрения с большим трудом. Непознаваемая «вещь в себе», стоящая позади явлений, есть несомненная родная сестра обыденной вещи, потерявшая последние остатки своего значения!20После того как отрицанием границы
Когда мы рассматриваем элементы – красное, зеленое, теплое, холодное и т. д., как бы они ни назывались, и которые в их зависимостях от находимого вне
9. Когда мы исследуем взаимную зависимость между сменяющимися представлениями, мы делаем это в надежде понять психические процессы, наши собственные переживания и действия. Но тот, кто в конце своего исследования полагает нужным снова признать позади этих переживаний и действий – наблюдающего и действующего субъекта, тот не замечает, что он мог бы не затруднять себя вовсе исследованием, ибо он снова вернулся к своему исходному пункту. Такое положение живо напоминает историю с сельским хозяином, который, после того как ему объяснили устройство и работу паровых машин на одной фабрике, в конце концов спросил, где же лошади, которые приводят машины в движение? В том именно и была важнейшая заслуга
10. Распространение анализа наших переживаний вплоть до «элементов», дальше которых покуда мы идти не можем22, представляет для нас глав ным образом ту выгодную сторону, что обе проблемы – проблема «непознаваемой» вещи и проблема в такой же мере «неподдающегося исследованию»
11. Наша точка зрения не дает философу ничего или дает очень мало. В ее задачу не входит разрешать одну или семь, или девять мировых загадок. Она ведет только к устранению ложных, мешающих естествоиспытателю, проблем и остальное предоставляет позитивному исследованию. Мы даем прежде всего только отрицательный регулятив естественнонаучному исследованию, о котором философу вовсе нет надобности заботиться, – я имею в виду философа, который знает или, по крайней мере, думает, что знает, уже верные основы мировоззрения. Но если автору желательно, чтобы изложенные в настоящей книге взгляды оценивались прежде всего с точки зрения естественнонаучной, то это не значит, конечно, что они не нуждаются в критике со стороны философа, в том, чтобы он тоже преобразовал их согласно своим потребностям или совсем осудил их. Для естествоиспытателя однако представляет совсем второстепенный интерес вопрос о том, соответствуют ли или нет его представления той или иной философской системе, раз только он с пользой может применять их как исходный пункт своего исследования. Дело в том, что способы мышления и работы естествоиспытателя и философа весьма между собой различны. Не будучи столь счастливым, чтобы обладать, подобно философу, непоколебимыми принципами, он привык и самым надежным, наилучше обоснованным взглядам и принципам приписывать лишь временный характер и полагать, что они могут быть изменены под влиянием нового опыта. И в действительности величайшие успехи науки, величайшие открытия оказались возможными только благодаря такому отношению к науке со стороны естествоиспытателей.
12. И естествоиспытателю наши рассуждения могут показать только идеал, приблизительное и постепен ное осуществление которого должно быть предоставлено науке будущего. Установление прямой зависимости элементов друг от друга есть столь сложная задача, что она не может быть разрешена сразу, а только шаг за шагом. Было гораздо легче сначала установить лишь приблизительно и в грубых очертаниях взаимную зависимость целых комплексов элементов (тел), причем в сильной степени зависело от случайности, от практической потребности, от прежних определений, какие элементы казались более важными, на каких сосредоточивалось внимание и какие оставались без внимания. Каждый отдельный исследователь со всей своей работой составляет лишь одно из звеньев в длинной цепи развития, должен исходить из несовершенных, добытых его предшественниками познаний и может только эти последние дополнять и исправлять применительно к своему идеалу. С благодарностью пользуясь для собственных своих работ помощью и указаниями, которые он находит в работах своих предшественников, он часто незаметно прибавляет к собственным своим ошибкам ошибки и заблуждения своих предшественников и современников. Возвращение к совершенно наивной точке зрения, будь оно возможно, представляло бы для человека, который сумел бы обеспечить себе полную свободу от взглядов современников, рядом с выгодой свободы от предвзятых взглядов, и невыгодную сторону этой свободы – полное смятение перед сложностью задачи и невозможность начать исследование. Таким образом, если мы в настоящее время возвращаемся как будто к примитивной точки зрения, чтобы начать исследование сызнова и повести его лучшими путями, то это наивность искусственная, не отказывающаяся от выгод, составляющих плод длинного пути развития, а, напротив того, поль зующаяся взглядами, предполагающими довольно высокую ступень физического, физиологического и психологического мышления. Только на такой ступени мыслимо разложение на «элементы». Дело идет о возвращении к исходным пунктам исследования с более глубоким и богатым воззрением, составляющим плод именно этого предшествующего исследования.
Должна быть достигнута известная ступень психического развития, чтобы научная точка зрения стала вообще возможной. Но никакая наука не может пользоваться спутанными и неясными понятиями профанов, а должна вернуться к их начаткам, к их источнику, чтобы придать им боле ясный, более определенный характер.
Неужели же только психологии и теории познания должно быть в этом отказано?
13. Когда нам приходится исследовать многообразие элементов, находящихся в разнообразной взаимной друг от друга зависимости, то для определения этой зависимости в нашем распоряжении имеется только один метод – метод изменения. Нам ничего более не остается, как наблюдать изменение каждого элемента, связанное с изменением каждого из остальных элементов данного многообразия, причем не составляет большой разницы, наступает ли это последнее изменение «само от себя» или под влиянием нашей «воли». Зависимость устанавливается при помощи «наблюдения» и «опыта». Будь элементы даже только попарно зависимы друг от друга, а от остальных не зависимы, систематическое исследование этих зависимостей составляло бы уже довольно трудную задачу. Математически же можно доказать, что в случае зависимостей в комбинации и т. д. элементов трудность планомерного исследования очень быстро сменяется практической неосуществимостью.
Всякое временное пренебрежение зависимостями, менее бросающимися в глаза, всякое выделение зависимостей наиболее выдающихся не может не ощущаться, как существенное облегчение. И первый и второй род облегчения были сначала найдены инстинктивно, под давлением практической потребности, нужды и психической организации, а впоследствии были использованы естествоиспытателями сознательно, умело и методически. Не будь этих облегчений, на которые при всем том можно смотреть как на несовершенства, наука вообще не могла бы возникнуть и развиваться. Исследование природы сходно с распутыванием весьма запутанного клубка ниток, при чем счастливая случайность играет почти столь же важную роль, как ловкость и тщательное наблюдение. Работа исследователя столь же возбуждает последнего, как охотника возбуждает преследование с большими препятствиями малознакомой дичи.
Когда хотят исследовать зависимость каких-либо элементов, то полезно сохранять по возможности постоянными те элементы, влияние которых не подложит сомнению, но при исследовании ощущается как помеха. В этом заключается первое и наиболее важное облегчение исследования. Познаниe двойной зависимости каждого элемента – от элементов, внутри
14. После этих вводных замечаний рассмотрим поближе руководящие мотивы исследования природы, не претендуя, впрочем, на полноту в изложении их. Мы вообще будем остерегаться слишком скороспелых философских обобщений и скороспелой систематизации. Внимательно обозревая область испытания природы, мы будем наблюдать работу естествоиспытателя в ее отдельных чертах. Мы спрашиваем: какими средствами познание природы до настоящего времени делало действительные шаги вперед и какими средствами оно может рассчитывать развиваться и впредь? Естественнонаучное отношение инстинктивно развилось в практической деятельности, в обычном мышлении и отсюда только перенесено в область научную, развившись в конце концов в сознательную методику. К нашему удовольствию, нам не будет надобности выходить за пределы эмпирически данного. Если мы сумеем свести отдельные черты в работе исследователя к наблюдаемым в действительности чертам, нашей физической и психической жизни, – к чертам, которые встреча ются и в практической жизни, в действиях и мышлении народов, если мы сумеем доказать, что эта работа дает действительно практические и интеллектуальные выгоды, то этого будет для нас достаточно. Естественной основой этого изучения будет общий обзор нашей физической и психической жизни.
Дильтей
Типы мировоззрения и обнаружение их в метафизических системах
Введение
Одной из наиболее действительных причин, не перестающих доставлять все новую и новую пищу скептицизму, является анархия философских систем. Основанное на свидетельствах истории сознание беспредельного многообразия этих систем находится в полном противоречии с притязанием каждой из них на общезначимость, и это противоречие гораздо сильнее питает дух скептицизма, чем какая бы то ни было систематическая аргументация. Оглянемся ли мы назад или вокруг себя, везде мы видим в хаотическом беспорядке беспредельное многообразие философских систем. И всегда, с самого своего зарождения, они исключали и опровергали друг друга. И проблеска надежды не видно на победу той или другой из них.
Это влияние борьбы философских систем, религиозных воззрений и нравственных принципов на рост скептицизма подтверждается и историей философии. Борьба более ранних греческих мировоззрений содействовала усилению философского скептицизма в эпоху греческого просвещения. Когда после походов Александра и объединения различных народов в более крупные государства перед глазами греков развернулась пестрая картина различных нравов, религий, жизне и мировоззрений, то стали зарождаться одна за другой скептическая школы, и их разлагающее действие вскоре распространилось как на проблемы теологии, на проблемы зла и теодицеи, конфликта между личностью божества и его бесконечностью и совершенством – так и на допущения относительно нравственной цели человека. Да и в более близкое к нам время система верований европейских народов, как и философская догматика их, были серьезно потрясены в общезначимости своей, когда при дворе Фридриха II из дома Гогенштауфена столкнулись магометане со своими убеждениями, с одной стороны, и христиане со своими – с другой, и когда философия ИбнРошда (Аверроэса) и Аристотеля попала в круг идей мыслителей схоластической школы. А с тех пор как древность возродилась к новой жизни, с тех пор как греческие и римские авторы были поняты в истинных своих мотивах и эпоха открытий все более и более раскрывала многообразие климатов, народов и мышления их на нашей планете, убеждения людей, казавшиеся до тех пор твердо установившимися, поколебались до основания. В настоящее время путешественники подробно описывают верования самого различного рода, записываются и анализируются великие системы религиозных и метафизических воззрений жрецов Востока, древних Греков и представителей арабской культуры. Стоит нам оглянуться назад, чтобы перед нашим умственным взором открылось неизмеримое кладбище религиозных традиций метафизических утверждений, систем с их аргументами. На протяжении многих столетий дух человеческий испытал и проверил множество всевозможных попыток научно обосновать, поэтически изобразить или путем религий возвестить взаимную связь между вещами, и методическое вооруженное ножом критики историческое изыскание исследует каждый обломок, каждый след этой многовековой работы человечества. Одна система исключает другую, одна другую опровергает и ни одна не в состоянии доказать свою непогрешимость. В свидетельствах истории философии вы не найдете и следа той мирной беседы, которая изображена у Рафаэля в его «Школе в Афинах», явившейся выражением эклектической тенденции того времени. Так все резче и резче обозначалось противоречие между все возрастающим историческим сознанием с одной стороны и притязаниями философских систем на общезначимость – с другой, все большие и большие круги стали привлекать к себе вновь возникающие философские системы, какова бы ни была публика, которую привлекала к себе та или другая система, и насколько прочно она ни овладевала бы ее симпатиями.
Еще глубже, однако, чем скептические выводы из противоречивых мнений человеческих, проникают сомнения, вытекающие из прогрессивного развития исторического сознания. Преобладающей предпосылкой исторического мышления греков и римлян был законченный тип человека с определенным содержанием. Тот же тип был положен в основу христианского учения о первом и втором Адаме, о Сыне Человеческом. Та же предпосылка легла еще в основу естественной системы XVII столетия. Система эта открыла в христианстве абстрактный долговечный образец религии – естественную теологию. Она выводила естественное учение о праве из римской юриспруденции и из произведений греческого искусства – образец вкуса. Так, согласно этой естественной системе, во всех исторических различиях содержались постоянные и общие основные формы социального и правового порядка, религиозных верований и нравственных воззрений. Этот метод – выводить путем сравнения исторических форм жизни нечто общее, из многообразия нравов, юридических норм и теологии выводить естественное право, естественную теологию и мораль, основанную на разуме, при помощи понятия высшего типа их – метод, начало которого восходит к Гиппию, который мы находим у стоиков и затем позднее в мышлении римлян, владел еще умами и в эпоху конструктивной философии. Первый удар нанес этой естественной системе аналитический дух XVIII столетия. Родиной его была Англия, где возможность свободно обозреть варварские и чуждые формы жизни, нравов и форм мышления встретилась с эмпирическими теориями и применением аналитического метода к теории познания, морали и эстетике. Вольтер и Монтескье перенесли этот дух во Францию. Юм и Д'Аламбер, Кондильяк и Дестют де Траси видели в пучке инстинктов и ассоциаций, каким они считали человека, беспредельные возможности создавать самые разнообразные формы при наличности многообразия климата, нравов и воспитания. Классическим выражением этой исторической точки зрения были «Естественная История Религии» Юма, как и его «Диалоги о естественной религии». Из работ же этого XVIII столетия выделилась уже идея о развитии, которой суждено было владеть умами в XIX столетии. От Бюффона до Канта и Ламарка была усвоена идея о развитии земли, идея смены на ней различных живых форм. С другой стороны, создавшие эпоху работы значительно подвинули вперед изучение культурных народов, и в этих работах, начиная от Винкельмана, Лессинга и Гердера, применяется идея развития. Наконец, в изучении народов нецивилизованных было найдено промежуточное звено, связующее эволюционное учение естествознания с теми познаниями историко-генетического развития, которые покоились на изучении государственной жизни, религии, права, нравов, языка, поэзии и литературы различных народов. Таким образом точка зрения историко-генетическая могла быть уже проведена в изучении всего естественного и исторического развития человека, и в этом процессе развития растворился абстрактный тип человека.
Учение о развитии, возникшее таким образом, по необходимости связано с познанием относительности всякой исторической формы жизни. Перед взором, охватывающим весь земной шар и все прошедшее, исчезает абсолютное значение какой бы то ни было отдельной формы жизни, государственного устройства, религии или философии. Так развитие исторического сознания еще основательнее разрушает, чем картина борьбы философских систем, веру в общезначимость всех философских систем с их попытками втиснуть изображение связи вещей в мире в стройную систему понятий. Не в мире, а в человеке философия должна искать внутреннюю связь своих познаний. Жизнь, проживаемую людьми – вот что желает понять современный человек. Но очевидно, что многообразие систем, стремившихся постигнуть связь вещей в мире, находится в неразрывной связи с жизнью; оно представляет собой одно из важнейших и наиболее поучительных творений ее. Таким образом, то самое развитие исторического сознания, которое нанесло столь разрушительный удар великим философским системам, поможет нам разрешить резкое противоречие, которое существует между притязаниями на общезначимость всякой философской системы с одной стороны и исторической анархией этих систем – с другой.
I. Жизнь и мировоззрение
Последний корень мировоззрения – жизнь. Распространенная по земному шару в бесчисленном множестве отдельных замкнутых кругов жизни, вновь переживаемая в каждом индивидууме, недоступная наблюдению, как одно лишь мгновение современности, а потому и сохраняемая в следующих за этим мгновением воспоминаниях, полнее постигаемая во всей своей глубине после того, как она объективировалась в своих проявлениях, чем при каждом констатировании и усвоении собственного переживания – жизнь нам знакома в бесчисленных формах и тем не менее обнаруживает всегда одни и те же общие черты. Из различных ее форм я выдвину одну. Я ничего здесь не объясняю, ничего не расчленяю, я описываю только факты, которые каждый может наблюдать на себе самом. Всякое мышление, всякое действие, внутреннее или внешнее, проявляется и выступает вперед острой своей стороной. Но я переживаю также и состояние внутреннего покоя; грежу ли я, играю, рассеиваюсь, охвачен созерцанием или слабым возбуждением, это внутреннее состояние покоя является как бы фоном жизни. В этом состоянии я отношусь к другим людям и вещам не только как к реальностям, находящимся в причинной связи как со мной, так и между собой: жизненные отношения исходят из меня по всем направлениям, у меня есть известные отношения к вещам и людям, известная позиция по отношению к ним, я исполняю их требования по отношению ко мне и ожидаю чего-то от них. Одни содействуют моему счастью, делают мое бытие шире, усиливают меня, а другие производят на меня давление и ограничивают меня. И при определенности того или другого движения вперед в известном направлении человек всегда замечает и чувствует эти соотношения. Друг – для него сила, возвышающая собственное его существование, каждый член семьи занимает определенное место в его жизни, и все, что его окружает, он понимает, как жизнь и дух, которые в этом окружающем объективировались. Скамья у двери его жилища, тенистое дерево, дом и сад получает все свое значение и силу в этой объективности. Так жизнь каждого индивидуума творит сама из себя свой собственный мир.
Из размышлений над жизнью возникает жизненный опыт. Отдельные события, возникающие из столкновения наших инстинктов и чувств в нас с окружающим и судьбой вне нас, обобщаются в этом опыте в знания. Как человеческая природа остается всегда одной и той же, так и основные черты жизненного опыта представляют собой нечто общее всем. Мимолетность дел людских и среди них наша способность насладиться выпавшим на долю хорошим часом; в сильных или также в ограниченных натурах способность преодолеть эту мимолетность, подводя твердый фундамент под свое существование, а в более мягких или обуреваемых сомнениями натурах недовольство этим и страстное стремление к действительно вечному в каком то невидимом мире; победоносная мощь страстей, создающих, подобно сновидению, ряд фантастических картин, пока в них не растворяется иллюзия: вот как различен жизненный опыт у различных индивидуумов. Общая подпочва у всех их – воззрения о силе случая, о непрочности всего, что у нас есть, что мы любим или ненавидим и боимся, о постоянной угрозе смерти, всесильно определяющей для каждого из нас значение и смысл жизни.
В неразрывно связанной цепи индивидуумов возникает общий жизненный опыт. Регулярное повторение отдельных опытов в смене людей приводит к ряду определенных выражений, которые с течением времени становятся все более и более точными и определенными. Определенность эта основывается на всем возрастающем числе случаев, из которых мы выводим свои заключения, на подведении этих случаев под существующие обобщения и на постоянной проверке. Эти выводы из жизненного опыта действуют на нас даже там, где они не доходят вполне ясно до нашего сознания. Опыт жизни лежит в основе всего того, что мы называем обычаем, традицией. Но во всех положениях жизненного опыта, как отдельного человека, так и общего значения, характер достоверности их, как характер их формулировки совершенно отличается от общезначимых научных знаний. Научное мышление может проверить свои рассуждения, на которых зиждется правильность конечного вывода; оно может точно формулировать и обосновать свои положения. Другое дело – наше знание жизни: оно не может быть проверено, и точные формулы здесь невозможны.
К этому жизненному опыту относится также и та строго определенная система отношений, в которой наше
Перед мышлением, внимание которого направлено на общее и целое, выступает из сменяющихся данных опыта жизни полный противоречия образ самой жизни: жизненность и вместе с тем закономерность, разум и произвол: в отдельных частях может быть и что-то ясное, но в целом нечто совершенно загадочное. Душа жаждет объединить эти жизненные отношения и основанный на них опыт в одно стройное целое, но достичь этого не в состоянии. Средоточие всего непонятного составляют рождение, развитие и смерть. Живой знает о смерти и все же не в состоянии ее понять. С первого взгляда на мертвеца смерть непостижима для жизни и именно на этом основывается прежде всего наше отношение к миру, как чему-то другому, чужеродному и страшному. Так факт смерти является принудительным стимулом к фантастическим представлениям, которые должны сделать этот факт понятным. Вера в мертвых, почитание предков, культ покойников создают основные представления религиозного верования и метафизики. И чуждость жизни возрастает по мере того, как человек знакомится с постоянной существующей в обществе и природе борьбой с постоянным уничтожением одного живого существа другим и с жестокостью того, что происходит в природе. Одни за другими перед его умственным взором возникают все более и более странные противоречия и эти противоречия в опыте жизни все сильнее и сильнее доходят до сознания и никогда человек не находит разрешения им: мимолетность всего существующего в мире и воля в нас к вечному, мощь природы, и самостоятельность нашей воли, ограниченность всякой вещи во времени и пространстве и наша способность переступать всякие границы. Эти загадки занимали жрецов Египта и Вавилонян в такой же мере, как в настоящее время христианское духовенство, Гераклита и Гегеля, Прометея Эсхила и Фауста Гете.
Каждое сильное впечатление показывает человеку жизнь со своей особой стороны; мир представляется тогда в новом освещении. Переживания этого рода повторяются и вступают между собой в связь и тогда возникает то, что мы называем нашим настроением, нашим отношением к жизни. Вся жизнь получает окраску и истолкование с точки зрения одного какого либо жизненного отношения в душах аффективных или объятых сомнениями и тогда возникают универсальные настроения. Эти настроения меняются по мере того, как жизнь показывает человеку все новые и новые свои стороны. Однако у различных индивидуумов преобладают свои определенные настроения, соответствующие их индивидуальности. Одни прилепились к осязательным, чувственным вещам и живут, наслаждаясь сегодняшним днем; другие среди случайностей и превратностей судьбы преследуют свои великие цели, придающие смысл их существованию. Есть натуры тяжелые, которые не могут примириться с бренностью того, что им дорого; жизнь при таких условиях кажется им лишенной всякого значения, полной пустяков и иллюзий. Они стремятся к чему-то более долговечному за пределами этой земли. Среди великих жизненных настроений самыми широкими и многообъемлющими являются оптимизм и пессимизм. В них однако различают еще разнообразные оттенки. Так человеку, рассматривающему мир как посторонний зритель – этот мир кажется чем-то чуждым, каким-то пестрым, постоянно сменяющимся зрелищем. Человеку же, проходящему свой жизненный путь во всеоружии стройного плана жизни, тот же мир кажется чем то родным, близким: он стоит твердыми ногами на земле, составляя с этим миром одно неразрывное целое.
Эти настроения, это бесчисленное множество оттенков в отношении людей к миру образуют подпочву развивающихся на их основе мировоззрений. Здесь на основе жизненного опыта, обусловленного многообразными жизненными отношениями индивидуумов к миру, предпринимаются и осуществляются попытки разрешения загадки жизни. Именно в мировоззрениях в более высоких формах, особенно часто применяется один метод – объяснение некоторого непонятного данного, при помощи данного более ясного. Ясное становится средством понимания и объяснения непонятного. Наука производит анализ и затем устанавливает общие отношения между изолированными таким образом однородными группами фактов; религия, поэзия и первобытная метафизика выражают значение и смысл целого. Первая (т. е. наука) изучает, познает, а эти последние – понимают. Такое истолкование мира, которое многообразную сущность его объясняет при помощи более простой, начинается уже в языке. Оно развивается далее в метафоре, в виде замены одного воззрения другим, родственным ему и в том или другом смысле разъясняющим его, в олицетворении, в котором разъяснение достигается посредством уподобления человеку, или в заключениях по аналогии, в которых менее знакомое определяется на основании родства его со знакомым, делаясь таким образом более доступным научному мышлению. Везде, где религия, миф поэзии или первобытная метафизика пытаются произвести что-либо понятное, находит применение именно этот метод.
Все мировоззрения, раз они пытаются дать полное разрешение загадки жизни, обнаруживают обыкновенно одно и тоже строение. Они представляют тогда одну стройную систему, в которой на основе одной картины мира решаются вопросы о значении и смысле мира, и отсюда выводится идеал – высшее благо, основные принципы жизни. Система эта определяется психической закономерностью, по которой концепция действительности кладется в основу деления состояния и вещей на приятные и неприятные, вызывающая удовольствие и неудовольствие, достойные одобрения или порицания, а такая оценка жизни является в свою очередь основой, определяющей нашу волю. Таковы эти три состояния сознания, через которые проходит психическая жизнь и самая характерная черта ее заключается в том, что в этом взаимодействии самый глубокий действующий слой не исчезает: те отношения, на основании которых я сужу о вещах, получаю от них удовольствия и склонен что-нибудь сделать над ними, определяют характер верхних слоев, создавая ту систему, в которой находит свое выражение все взаимодействие нашей душевной жизни. Эта связь – данная ситуация, данная смена чувствований и часто вытекающее отсюда желание, стремление, действие – в наиболее простой форме находит свое выражение в лирическом стихотворении. Всякое проявление жизни развивается в одно целое, в котором структурно связаны одни и те же отношения к миру. Так и мировоззрения представляют собой правильные системы, в которых проявляется это строение нашей душевной жизни. Основа их есть всегда некоторая картина мира, которая является в результате закономерной последовательной работы нашего познания. Мы наблюдаем внутреннее процессы и предметы внешнего мира. Образующиеся таким образом восприятия мы выясняем себе, выделяя в них при посредстве элементарных мыслительных процессов основные соотношения действительного. Когда восприятия кончаются, они отражаются и систематизируются в мире наших представлений, которые возвышают нас над случайностью восприятия. Усиливающаяся на этих ступенях твердость и свобода нашего духа, его господство над действительностью находит затем свое завершение в царстве суждений и понятий, где связь и сущность действительного постигаются общезначимым образом. Когда мировоззрение достигает полного своего развития, то это происходит обыкновенно прежде всего на этих ступенях познания действительности. Но над этим мировоззрением строится затем другая типическая деятельность, в аналогичной закономерной последовательности. Чувствуя собственное свое я, мы наслаждаемся ценностью нашего бытия; мы приписываем окружающим нас вещам и лицам известное значение и действие потому, что они возвышают и расширяют наше бытие: мы определяем все эти ценности по способности этих вещей приносить нам пользу или вред; мы производим им оценку и для этой последней ищем какой-нибудь безусловный масштаб. Таким образом состояния, лица и вещи получают известное значение в отношении к целому всей действительности, да и само это целое получает известный смысл. По мере того как протекают эти этапы в жизни наших чувств, постепенно нарастает второй слой в структуре нашего мировоззрения: картина мира становится основой в оценке жизни и понимания мира. И в такой же закономерности душевной жизни вырастает из оценки жизни и понимания мира высшее состояние сознания: идеалы, высшее благо и высшие принципы, впервые придающие мировоззрению практическую энергию, своего рода острие, с помощью которого оно внедряется в человеческую жизнь, во внешний мир и в глубину самой души. Тогда мировоззрение становится созидающим, реформирующим. Развитие и этого высшего слоя мировоззрения протекает через различные ступени. Из стремления, тенденции развиваются более прочные, более длительные задания, направленные к реализации какого-нибудь представления; развивается отношение целей и средств, выбор целей и выбор средств и наконец обобщение всех заданий, всех целей в один высший порядок нашего практического поведения, в один обширный план жизни, одно высшее благо, в высшие нормы поведения, в идеал личной жизни и организации общества.
Такова структура мировоззрения. То, что в загадке жизни представлялось спутанным, каким-то беспорядочным клубком задач, превращается здесь в сознательную и необходимую связь проблем и решение их; этот процесс развития проходит через ступени, определенные с внутренней закономерностью; отсюда следует, что всякому мировоззрению присущ свой процесс развития, в котором достигается выяснение его содержания; таким образом оно становится долговечным, устойчивым и сильным, постепенно с течением времени: мировоззрение есть творение истории.
Мировоззрения развиваются при различных условиях. Климат, расы, нации, созданные историей и тем или другим государственным порядком, обусловленные временем деления на эпохи и века, в которые живут нации, оказывая влияние друг на друга, – вот специальные условия, влияющие на многообразие мировоззрений. Жизнь, возникающая при столь специальных условиях, оказывается весьма разнородной, и столь же разнороден и сам человек, создающий себе представление о жизни. И к этим типическим различиям присоединяются еще различия отдельных индивидуальностей их среды и их жизненного опыта. Как на всем земном шаре живет бесчисленное множество форм живых существ, между которыми происходит постоянная борьба за существование и за простор для распространения, так и в мире людей развиваются различные формы мировоззрения, вступающие в борьбу между собой за власть над душой.
И здесь замечается одна закономерность: подавленная непрерывной сменой впечатлений, превратностями судьбы и силой внешнего мира, душа должна стремиться к внутренней устойчивости, чтобы быть в силах всему этому противостать, и вот от смены непостоянства, текучести, так сказать, своего содержания, своих мировоззрений она обращается к более долговечным оценкам жизни и твердо поставленным целям. Мировоззрения содействуют пониманию жизни, ведущие к полезным целям, сохраняются в борьбе, вытесняя более слабые в этом отношении. Так происходит отбор мировоззрений. И в смене поколений жизнеспособные мировоззрения развиваются, становясь все совершеннее. Как в многообразии органических живых существ сохраняется одна и та же структура, так и мировоззрения развиваются по одной и той же схеме.
Глубочайшая тайна их специализации заключается в той правильности, которую телеологическая связь душевной жизни навязывает особой структуре мировоззрений.
Среди кажущейся случайности этих мировоззрений существует в каждом из них известная связь целей, вытекающая из взаимной зависимости вопросов, содержащихся в загадке жизни и в особенности из постоянного отношения существующего между картиной мира, оценкой жизни и целями, которые ставит себе воля.
Одна общая человеческая натура и известный порядок индивидуации находится в твердо установленных жизненных отношениях к действительности, а эта последняя остается всегда одной и той же, жизнь показывает всегда одни и те же стороны.
И вот в эту правильность структуры мировоззрений и ее дифференциации на отдельные формы вступает непредвиденный момент – изменение жизни, смена эпох изменения в науке, гений наций и отдельного человека. Вследствие этого непрестанно меняется интерес проблемы, сила известных идей, вырастающих из исторической жизни и властвующих над ней. В зависимости от исторического места, которое они занимают, в мировоззрениях возникают все новые и новые комбинации жизненного опыта настроений идей – комбинации, неправильные по своим составным частям и по их силе и значении в целом. Тем не менее они по закономерности в глубинах структуры и по логической правильности не агрегаты, а цельные, стройные образования.
Далее, если эти образования сравнить, оказывается, что они распределяются в группы, между которыми существует известная родственная связь. Как сравнительный метод устанавливает известные типы языков, религий, государств, известные лини развития их и порядок их превращений, так можно аналогичным методом установить то же самое и в мировоззрениях. Эти типы наблюдаются в исторически-обусловленной единичности отдельных образований. Они везде обусловлены своеобразием области, в которой они зарождаются. Но если конструктивный метод выводил их из этого своеобразия, то это было тяжким заблуждением. Только сравнительно-исторический метод может приблизиться к решению задачи установления таких типов, выяснения их изменения, развития, скрещивания. Достигнутые результаты не должны однако преграждать путь дальнейшему развитию. Всякое установление таких типов носит лишь временный характер. Это – только вспомогательное средство смотреть исторически глубже. И с сравнительно-историческим методом связана всегда подготовка последнего путем систематического изучения и интерпретации исторических данных с точки зрения этого изучения. И это психологическое и исторически-систематическое истолкование истории не свободно от ошибок конструктивного мышления, склонного во всякой области систематизации исходить из какого-нибудь простого отношения, как из своего рода господствующего в ней импульса к развитию.
Резюмирую все вышесказанное в одном общем положении, подтверждаемом во всяком пункте сравнительно-историческим методом. Мировоззрения не являются созданием мышления. Они не являются в результате одной лишь воли познания. Постижение действительности есть важный момент в их образовании, но только один из моментов. Они являются в результате занятой в жизни позиции, жизненного опыта всей структуры нашего психического целого. Возвышение жизни до сознания в познании действительности, оценка жизни и работа – вот та есть медленная и трудная работа, которую совершило человечество в развитии жизневоззрений.
Это основное положение учения о мировоззрении находит свое подтверждение, если рассматривать весь ход истории в целом.
Тогда же находит свое подтверждение один важный вывод из нашего положения – вывод, который приводит нас к исходному пункту настоящей статьи. Развитие мировоззрений определяется волей к устойчивости картины мира, оценки жизни, работе воли, вытекающей из описанного ряда ступеней психического развитая. Религия как и философия стремится к устойчивости, к силе влияния, к господству, к общеобязательности. Но человечество на этом пути не подвинулось ни на шаг вперед. Борьба мировоззрений между собой ни в одном основном пункте не увенчалась победой одного из них. История производит из них отбор, но великие типы их сохранили всю свою силу, недоказуемые и неразрушимые. Они не могут быть обязаны своим происхождением тому или другому доказательству, ибо никакое доказательство разрушить их не может. Отдельные ступени и специальные формы того или другого типа опровергаются, но корень их в жизни сохраняется и продолжает влиять и вызывать к жизни все новые и новые образования.
II. Типы мировоззрения в религии, поэзии и литературе
Прежде всего я укажу на различия мировоззрения, обусловленные различием тех областей культуры, которые их создают.
Основанием культуры являются хозяйство, формы общения людей, право и государство. В них всюду господствует разделение труда, в силу которого каждый индивидуум в сфере своей исторической деятельности осуществляет определенную трудовую ценность. Воля подчинена ограниченной задаче, которую ставит целеполагающее единство данной культурной области. Наука, познание дает возможность внести в это практическое строительство жизни начало разумного порядка. Она, наука, находится в теснейшей связи с практикой жизни, и так как и она подчинена закону разделения труда, то каждый исследователь ограничивает свою задачу определенной областью познания и даже определенным местом в ней. Даже философия в некоторых своих проявлениях подчинена разделению труда. Только религиозный гений, поэт и метафизик творят в той области, которая освобождает от ига общества, от ограниченности задач, от рамок, предуказывающих каждой исторической эпохе предел достижимого. Всякое ограничение вносит ложь в жизнепонимание гения, который должен, как власть имущий, свободно противостоять жизни. Гений утрачивает правдивость, ограничивая себя соображениями временного – какой-либо тенденцией. В этом царстве свободы создаются и развиваются могучие и ценные мировоззрения.
Но эти мировоззрения различны у религиозного гения, у гения художественного и у метафизика как по своей структуре, своему типу, так и по закону своего возникновения.
Источником религиозных мировоззрений является изначальная судьба человека. За пределами того, что первобытный человек, воин, охотник, земледелец или землевладелец, осилил, научившись осмысленным приложениям силы вызывать во внешнем мире определенные изменения, за пределами этого находится область недоступного его воздействию, непостижимого его уму. Но ему кажется, что тот мир воздействует на него, посылая счастливый лов, успех в сражениях, богатую жатву; и в болезни, в безумии, в старости, смерти, утраты жены, детей, в падеже скота, – он ощущает над собою власть чегото неизвестного: возникают особые приемы влиять на это непостижимое, неодолимое физической силой, – молитва, дары и подчинение. Человек хотел бы проникнуться силой этих высших существ, стать с ними в добрые отношения, заключить с ними союз. Из действий, направленных к этой цели, слагается первоначальный культ. Возникает ремесло волшебника, знахаря, священнослужителя; и по мере того, как образуется особая каста, в ней накопляются приемы, опыт, знание, создается особый уклад жизни, который отделяет ее от остальных членов общества. Так возникает в замкнутом кругу племени или рода традиция жизненного опыта, добытого в общении с высшими существами, и жизненного уклада, образующая основу религии и культа; от волшебства первоначального ритуала эта религия суеверия постепенно доходит до создания форм, в которых чувство и воля человека подчиняются посредством внутренней дисциплины воле Бога. Неизбежное повторение рождения, смерти, болезни, сновидения, безумия, благодетельного и злого вмешательства в человеческую жизнь демонических сил, своеобразное сплетение в природе порядка, говорящего о целеполагающем творце, и случая, разрушения и раздора, – все это создает первые религиозные представления. Второе я в человеке, божественные силы в небе, солнце, звезды, духи лесов, болот и вод – эти естественно возникшие представления являются исходной точкой для создания мира фантазии, вызванного чувством и получающего обильную пищу в религиозном опыте. Воздействие незримого – вот основная категория элементарной религиозной жизни. Мысль строит из религиозных идей учения о происхождении мира и человека, о душе и ее родине.
Итак, сила, источник которой в сверхчувственном, придает религиозное значение людям и вещам. Эти люди и вещи доступны чувству, видимы, разрушимы, ограничены, и все же в них проявляется сила доброго или злого божества. Мир наполнен отдельными, конечными вещами и людьми, которые имеют какое-то отношение к незримому, благодаря которому им присуща скрытая сила этого незримого. Это отношение к сверхчувственному признается за священными местами, святыми, изображениями богов, символами, таинствами: в религии оно означает то же, что символ в искусстве и понятие в метафизике. В религии традиция обладает совершенно исключительной властью именно в силу того, что происхождение ее окружено тайной и мраком.
Поделиться книгой: