Гоп-стоп, битте!

— Очень хорошо. В области насчитывается сто сорок восемь рек. Пусть они погадают. Может быть, на Немане поищут. А тебе нужно смотаться на мою родину в Омск и заполучить до весны, точнее, до начала наших псевдогеологических работ липовый российский паспорт. Запиши, пока не забыл адрес.

— Родственник?

— Земляк. Алексеем зовут. Тесен мир. Омич попал на службу ко мне в батарею. Отслужил честно. А теперь этот бравый солдат подмял под себя всю блатоту и чуть ли не в крестных отцах Омска ходит. Бывает и такое. Зайдешь в ресторан «Маяк». Спросишь у любой официантки Леху Батарейца. Тебя к нему проведут. Он там ужинает. Передашь от меня привет. Расскажешь все как есть. Он подскажет, что делать. А я тебя ждать буду. Гнусные сатрапы из генералитета не дали мне стать великим полководцем и навесили на меня ярлык душевнобольного. Очень хорошо. Низкий им за это поклон. Они не врубились, олигофрены, что, объявив меня ненормальным, они, в сущности, развязали мне руки. С умалишенного какой спрос?

* * *

Михаэль смотрел в окно, облокотившись о засаленный откидной столик. Ему досталось боковое место в проходе плацкартного вагона. Напротив сидел чистенький благообразный старичок в седой окладистой бороде. Бородач занимал нижнюю полку.

Почти сутки он пролежал наверху, проголодался и спустился вниз.

Вначале было некомфортно. Он не привык к беспардонному разглядыванию. А старичок смотрел на него в упор из-под густых бровей, и Михаэль не знал, как себя вести в подобной ситуации.

Он попытался встретиться глазами с невежливым спутником и пересмотреть его, но спутник тут же капитулировал и отвел замутненные старостью глаза.

Михаэль стал смотреть в окно, раздраженно отмечая боковым зрением пристальное разглядывание. Потом привык и перестал обращать внимание на неучтивость.

Внимания не обращал, но вывод для себя сделал. Немцы не смотрят так внимательно на попутчиков. Почему? Потому что лучше воспитаны или потому что так заняты собственной персоной, что им неинтересны другие? После небольших раздумий Михаэль остановился на последнем варианте.

…

Мелькали полустанки. Глупые вороны часто летели наперегонки с вагоном и всегда проигрывали. Видно было, как зимний ветер задирает им перья на крыльях.

По-дорожному легко сменяли друг друга и не отягощали мысли.

Удивляли громадное расстояние между селениями и ужасающая нищета задворок. Фронтальная часть некоторых строений была недурна и с непривычки живописна. Попадались уютные рубленые домики с красивыми резными наличниками, но то, что стояло за домами, было ниже всякой критики. Пролетали мимо косые сарайчики, латаные-перелатаные кусками фанеры, ржавыми листами железа, обшитые толем или шифером. Он привык к мельканию за окном поезда добротных, на века построенных домов под красной черепицей, к ухоженным дворикам и полному отсутствию туалетов на улице.

Неужели они бегают в мороз по нужде в эти покосившиеся деревянные будочки с вентиляционными дырочками в виде сердечка? Судя по тропинкам, протоптанным в глубоком снегу, — да. А если так, почему туалеты стоят так далеко от дома? А детишки тоже голой задницей на мороз? Воды полно, не успеваешь мосты через реки проезжать, а у них удобства во дворе. Лень или традиция? Или прав Алексей Толстой, сказавший, что «земля наша богата, порядка в ней лишь нет».

Он восстановил в памяти хорошо знакомый отрезок железнодорожного пути от Франкфурта-на-Майне до Майнца и дальше до своего родного Винвайлера — и голову готов был дать на отсечение, что не видел там ни одного туалета на улице.

И эти нищие и ленивые дошли до Берлина и повергли сытую и работящую Германию в ужас?! Выходит, так. Хотя, с другой стороны, это какое же здоровье надо иметь, чтобы в такой мороз без штанов на корточках сидеть? Значит, русские здоровей оказались?

Где-то он читал, что русские употребляют много ржаного хлеба, в котором много витаминов группы В, а те якобы способствуют тому, что в мышечной ткани содержится больше миофибрилов, чем у тех, кто употребляет белый хлеб. Не оттого ли дед не признает пшеничного хлеба? А что? Он для своих лет еще о-го-го!

Хотелось есть, но не было ни копейки. У Михаэля оставалось пять рублей на дорогу, и ровно пять с него запросили за постель.

Он был уверен, что проводница поступает незаконно — обеспечение постельным бельем должно входить в стоимость билета, но спорить не стал, помня пословицу «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Он мог, конечно, прожить два дня без пищи, но как объяснить беспрестанно жующим пассажирам причину воздержания?

Князь Мышкин придумал ему легенду по поводу акцента, а вот насчет голода рекомендаций не дал. Нужно отвлечься от мыслей про еду, думать о другом. Например, хорошо бы додумать про немецкий порядок. Говорил им преподаватель в гимназии: «Мы, немцы, — эмоциональные инвалиды», — чистокровный шваб говорил, знал предмет не понаслышке, и в качестве примера зачитывал интересные вырезки из газет.

Особенно запомнилось вот это: «В 1943 году по приговору суда в берлинской тюрьме Плетцензее была обезглавлена 43-летняя портниха Эльфрида Шольц. Ее старший брат писатель Эрих Мария Ремарк находился в это время в Америке. Портниху казнили «за возмутительную пропаганду в пользу врага». На нее донесла ее постоянная клиентка: «Эльфрида говорила, что немецкие солдаты — пушечное мясо, Германия проиграет войну, а Гитлеру она охотно влепила бы пулю в лоб». После приведения в исполнение приговора суда сестре Эльфриды был прислан счет за содержание преступницы в тюрьме, за суд и за ее казнь, включая стоимость марки на конверте, — всего 495 марок 80 пфеннигов».

Таков был порядок. Стыдно за такой порядок. Стыдно, но если по закону в стоимость железнодорожного билета входит стоимость постельного белья, ни один проводник Германии не осмелился бы нарушить инструкцию. Так что неизвестно, что лучше — порядок или его отсутствие.

Но, черт побери, как хочется есть! Украл бы, кажется, кусок хлеба. Честное слово, украл бы. Нужно не думать про еду. А про что? Судя по необъятности территории за окном, победа русских над немцами закономерна, а главное, справедлива. Как мог бесноватый осмелиться на подобную военную авантюру? Восемь часовых поясов и девять тысяч двести восемьдесят восемь километров — протяженность Транссибирской магистрали. Ведь если поставить на каждый квадратный километр всего по одному солдату, то и тогда не хватит всей армии, чтобы удержать завоеванную территорию. Хотя, с другой стороны, смог же Ермак с отрядом из нескольких сот казаков потеснить Кучума. Главное — это хороший форпост обустроить.

— Вот я и говорю, — донеслось с соседнего плацкартного места, как будто продолжая его мысль, — что у нас в Эвенкии на семьсот тридцать тысяч квадратных километров всего семнадцать с половиной тысяч населения. Такая плотность населения только в Антарктиде. А охотиться на зверя не дают. Инспекторов больше, чем охотников. Опричники! А чем семьи кормить? Чем, если работы нет?..

— Бог любит троицу, — поднял очередной стакан с водкой блондин у противоположного окна, приглашая двух солдатиков последовать его примеру.

А у немцев тоже есть пословица про троицу: «Алле гутэ динге зинд драй», — Михаэль стал вспоминать немецкие присказки и поговорки, находя аналогию с русскими. «Нойе безен керен гут» — «Новая метла хорошо метет» или «Дер апфель фэльт нихт вайт фом штамм» — «Яблоко от ствола недалеко падает».

Практически тот же смысл. Но есть одна русская пословица, аналога которой у немцев нет: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся». Кажется, для него лично более чем актуально. Он — нищий, впору милостыню просить, а если Хидякин умрет, то и до тюрьмы недалеко.

Еще одна ворона пошла взапуски с поездом. Скорость полета оказалась одинаковой со скоростью движения вагона, и возникло впечатление, что птица стоит на месте, бесполезно махая крыльями. Совсем близко от окна боролась с сильным встречным ветром пернатая воровка. Устала, наконец повернула блестящий черный клюв в сторону, подняла левое крыло и резко спикировала в ближайший лесок.

Трое у противоположного окна закусывали вареными яйцами, пирожками, солеными огурцами, белым салом. Неужели его можно есть? Немцы не едят некопченое. Считают такое сало сырым. Но пахнет вкусно, чесночком. Слюнки текут.

Благообразный старичок достал из полотняного мешка круг колбасы. Постелил на столик газету. Очистил, не торопясь нарезал на большие куски.

Дурацкое положение. Отвернуться, сесть к нему боком? Но тогда получится, что будешь заглядывать в рот той троице, что жрут и пьют напротив. Встать и переждать в тамбуре, пока дед поест, но там холодина. Придется переждать в закутке у туалетной двери. Там не замерзнешь.

«Странно, у сытых немцев в бутерброде — толстый кусок хлеба и тонюсенький — колбасы, а у малообеспеченных русских — наоборот. Зато в обед немцы обходятся без хлеба, а многие русские даже пельмени с хлебом едят».

Михаэль встал, еще не решив, в какую сторону пойти. Туалет рядом с комнатой проводника был закрыт для пассажиров. На дверях огорчительная надпись: «Для служебного пользования».

Очень хорошо! Весь вагон должен ходить в один загаженный туалет, а проводнику — чистенький в персональное пользование?! Нишьт гут!

— Накатишь? — Блондин дружелюбно улыбнулся, приглашая к столу.

Сто раз прокручивал Михаил в уме варианты разговоров, а сказал совсем не то, что отрепетировал.

Согласно легенде князя Мышкина, он латыш. Отсюда и акцент. Проживает в Риге на улице Петра Стучки. Дом расположен напротив магазина «Авотс».

Нормальная легенда. И только сейчас он, не умеющий врать, сообразил, что его могут свободно уличить во лжи. Где гарантия, что этот молодой человек не живет, не жил или, на худой конец, не бывал в Риге? А если рядом едет латыш? Каково ему придется, если к нему обратятся на латышском?

Нужно рассказать все честно, кроме нюансов. Легко разоблачается ложь, гораздо труднее — полуправда. Он не должен называть истинную причину его визита в Омск. А поведать спутникам все остальное — абсолютно не опасно. Ну не побегут же они в милицию на ближайшей станции сообщать, что с ними едет иностранец без визы и паспорта. И не потому, что стучать стыдно, а потому, что им глубоко плевать на наличие или отсутствие документов. Главное, чтобы человек был нормальный. А чтобы тебя держали за нормального, нужно раз и навсегда позабыть о пребывании в психушке.

Михаэль взглянул на блондина. Молодой, ироничный, крупный, ямочка на волевом подбородке.

— Спасибо, в дороге не пью и сразу скажу почему. Прилетел из Германии. Выпил пива в московском такси и очнулся с разбитым лицом, без чемодана, без денег и без документов.

— Тогда тем более нужно сесть, накатить грамулечку и пожрать.

Михаэль чуточку помедлил и шагнул к столу.

* * *

— Слушайте про интеллигентов. — Блондин пил водку как воду, пьянел хорошо, весело — алкоголь его бодрил, и все поглядывал на Михаэля: достаточно ли немцу смешно? — Приходит интеллигент к страховому агенту: «Застрахерьте меня, пожалуйста». — «Товарищ, здесь же дети!» — «А что ж я должен при детях сказать, застрахуйте меня, что ли?»

Дохлый солдатик смеялся подобострастно. Он — пехота, а блондин — бывший десантник. Изображал веселье второй отпускник, не находя анекдот смешным, но боясь в этом признаться. Кривил краешки губ в полуулыбке Михаэль, как это часто делают те, кто вынужден разделять общество смеющихся людей.

Он уже второй раз нарушил данную себе клятву: «В дороге — ни глотка». Но просто наброситься на еду было неудобно, а вот умеренно закусить — вполне.

Так он оправдывал свою слабость и пил осторожно, хитренькими маленькими глотками. В основном налегал на закуску. Белое сало таяло во рту, и он находил его если и не вкуснее, то, по крайней мере, нежнее шварцвальдской ветчины. «Не поел бы еще денек — так вообще вкуснятина», — не хотелось признавать преимущество российского продукта.

Он уже знал, что веселый блондин — нефтяник. Живет в Тюмени.

— Моя скоба в Москву за шмотками отправила, — говорил блондин про жену и все махал в окно проплывающим мимо пассажиркам на перроне.

Михаэль наелся и с удовольствием бы вздремнул после еды, но нужно было посидеть из вежливости. Он продолжал сидеть, даже когда вся компания выходила покурить, и тогда его донимал расспросами любознательный старичок, ухитрившийся в один присест умять круг колбасы.

Старичка интересовали германские цены на продукты. Отвечать было лень.

Михаэль дождался, когда вернутся остальные. Он хотел на обывательском уровне показать существенную разницу благосостояния российских и немецких граждан. Ну, скажем, сколько кур в час зарабатывает немецкий рабочий. Или сколько бутылок виноградного вина и колбасы может купить среднестатистический немец на одну зарплату.

Прежде всего он сообщит любознательному деду, но так, чтобы слышали остальные, что большая курица стоит четыре марки. На самом деле она стоит гораздо меньше, но он не будет мелочиться и округлит цифру для удобства подсчета. Столько же стоит бутылка хорошего виноградного вина. Ей он тоже прибавит несколько пфеннигов до четырех марок. А круг колбасы, похожей по размеру и качеству на ту, с которой только что управился бородатый дед, стоит и того меньше, но он будет великодушен и наврет себе не в пользу, что и круг колбасы стоит ровно четыре марки. Средняя зарплата немецкого бюргера, занятого неквалифицированным трудом, составляет двадцать марок в час. Значит, проработав всего один час, можно купить пять больших кур, пять бутылок вина или пять кругов колбасы.

Больше всего он надеялся ошарашить компанию конечными цифрами.

За месяц простой работяга может купить… Тут он стал умножать в уме количество колбас, заработанных за час, на восемь, затем — на количество рабочих дней в месяце, запутался немного, не зная точно, какое число рабочих дней выбрать для удобства подсчета, остановился на двадцати — умножать легче, — и получил результат, которым надеялся ошеломить. Получилось, что всего за один месяц… Да что там говорить! Даже если работать всего двадцать дней… Лопнешь, а не съешь и не выпьешь: восемьсот кур, столько же бутылок вина или столько же кругов Schinkenfleischwurst.

После того как на его голодных глазах любознательный старикан умял целый круг колбасы, этот продукт в его сознании стал мерилом материальной ценности.

А шестьсот литров классного рейнского вина за одну месячную зарплату — это как? Упились бы русские до белой горячки.

Очень хотелось удивить. Очень. Но удивлять не стал. Сообразил, что нельзя хвалиться, не имея ни копейки в кармане. Его кормят из жалости, а он им про их бедность?..

Кончилась водка. Слава богу, теперь можно будет вздремнуть.

Но вздремнуть не дали. Блондин пригласил всех в вагон-ресторан. Михаэль отказался, безошибочно прочитав по лицу, что блондин хоть и уговаривает, но в душе одобряет его поведение.

Попутчики вернулись, под завязку нагруженные закусками и алкоголем.

Михаэль не успел задремать. Его боковая полка почти закрывала окно. Он видел сквозь тонкую полоску стекла, как медленно-медленно наплывает серый перрон. Фальцетом пропели тормоза. Торопливо заскрипели по снегу шаги спешащих пассажиров.

— А как будет на немецком «трахаться»?

— Трах — это бумс.

— Вот мы ее щас и будем бумсать. — Блондин показал рукой в окно. — Ну-ка, убрали все пойло со стола, — приказал солдатам, — оставьте один бутыльмент, иначе она пить побоится. И в пиво водку, чтоб в пропорции один к одному, быстро зарядили, салабоны.

Он встал и резво пошел навстречу входящим пассажирам.

— Вот, сюда, сюда, красавица вы наша! — Блондин внес сумку. — Где желаете разместиться? Наверху или внизу? Внизу? Неправильно! Только наверх! — как о решенном деле сообщил приятной, пахнущей морозной свежестью хозяйке чемодана. — Неудобно залазить? А мы подсадим. Нас тут трое холостых неженатых, да вон еще один ограбленный иностранец, — ткнул пальцем в Михаэля, — неужели не справимся? Зато никто ночью на вас не усядется. Так ведь?

Необычайно деятельно и аккуратно для пьяного скрутил рулончиком матрац.

— Не беспокойтесь, мне всего шесть часов ехать.

Извлекла из сумки домашние тапочки, расстегнула молнии на сапогах. Присела. Наклонилась. Уперлась рукой в крутой подъем ноги, пытаясь снять тесную обувь.

Блондин упал на колени. Помог снять сапоги. Аккуратно поставил их рядышком. Одно голенище не хотело стоять — клонилось, падало. Он его усмирил, поставил вертикально и параллельно соседнему. Наклонился. Коротко поцеловал ей бедро, плотно затянутое в джинсы. Поднял глаза. Взглянул. Понял по выражению лица, что она не возмутилась. Встал с колен и спросил, торопясь, чтобы не дать ей возможность прокомментировать его поступок:

— Часто приходится ездить? — Сделал знак глазами солдатику. Тот понял и уступил место у окна.

— Почему вы так решили?

— По тапочкам и ваще.

— Ну, если ваще, то каждую сессию. Я на заочном педагогическом учусь.

— А в плацкартном веселее, чем в купейном?

Блондин открыл бутылку водки, и Михаэлю показалось, что он прочел во взгляде попутчика затаенную мрачность. Прочел и удивился этому обстоятельству.

— Веселее всего в общем вагоне, а главное, дешевле. — Она не удивилась, когда блондин пододвинул к ней стакан с водкой. — По какому случаю пьете? Транспортный алкоголизм?

— Обижаете. Вон у него сегодня день рождения, — показал пальцем на Михаэля, — а он с горя пить не хочет. Спускайся, пожалуйста, не заставляй девушку ждать. Сколько тебе стукнуло?

— Двадцать четыре. — Михаэль включился в игру и подсел к столу.

— Забыл тебя спросить, а в Омск-то зачем?

— У меня там друг детства немецкий в университете преподает.

— А где вы так хорошо русскому научились? — Девушка скользнула по нему взглядом, и Михаэль понял по ее тону, что не произвел на девушку ни малейшего впечатления.

— На факультете славистики.

— Вот, а теперь поучись у русских девушек пить водку. — Блондин поднял стакан. — Вернешься домой — расскажешь. Ваши так не умеют. Ну! За знакомство!

— Так мы еще не познакомились. — Девушка взяла стакан.

— После, после! Какое знакомство на трезвую голову. Взяли! — Поднял стакан, зорко следя за количеством убывающей жидкости в ее сосуде.

Девушка сделала большой глоток и хотела отставить стакан.

— До дна, до дна, чо тут пить-то? Похвастались перед немцем, а сами граммульку опрокинуть не можем? За державу обидно. — Блондин допил водку, и она последовала его примеру.

Запьянела резко и тяжело.

— Я так сегодня намерзлась! — Она поглощала еду с аппетитом, какой бывает после ожога слизистой желудка дрянной водкой.

— После первой и второй промежуток небольшой. — Блондин потянулся с бутылкой к ее стакану.

— Нет, я больше не буду. У меня язык заплетается.

— Позор! Позор! Позор всей нации! Давайте знакомиться. Сергей, — протянул он ей руку.

— Зина, — дотронулась до его кисти.

— А это Михаэль. Защитники отечества сами представятся.

Защитники не представились, зато перемигнулись и предложили выпить за знакомство.