Гоп-стоп, битте!

— Нет, я больше не могу, — девушка закрыла стакан ладонью, — меня вырвет.

— Ни в жизнь! Пивцом запьем, и приживется как миленькая. Одну граммулечку. — Сергей убрал со стакана ее руку и плеснул действительно немного, на самое донышко. — Опозорились, конечно, перед Европой, но желание дамы — закон!

Она осушила стакан с непередаваемым отвращением и жадно запила целым стаканом пива.

— Ой, какое горькое!

Пиво, разведенное водкой, ударило в голову, оглушило и обмануло желудок. Пропало отвращение к спиртному, и утратился контроль. Она потягивала убойный ерш и пьянела на глазах. Понимала, что стала косноязычна, и сидела молча, стараясь казаться трезвой.

Сергей тоже запьянел и стал вульгарен. Он терял нить разговора, вскрикивал непонятное: «О, какой я ревнивый!» — откровенно хамил, осаживал себя: «Извини, что перебил», — хотя никого не перебивал. Анекдоты становились все соленее, взгляд — все сальнее.

Он смеялся громче и раньше других, и у Михаэля возникло стойкое желание уйти к себе на полку.

Не ушел. Сидел, исподтишка разглядывая пассажирку.

Смугла, скуласта и хорошо сложена. Ее можно было принять за очаровательную северянку, если бы глаза имели характерный для чукчей или ненцев разрез. Девичество позади. Не девушка, а молодая женщина. Внешнее различие между первым и вторым размыто. Телесная нежность на излете, но до женской зрелости еще далеко, когда студенистый жирок молодости приобретет невидимую глазом плотность и возрастную ячеистость — предвестник целлюлита. Возможно, уже замужем. Преподает где-нибудь в начальной школе и учится заочно, чтобы впоследствии больше зарабатывать.

Она не кокетничает. Это очевидно. С чего он решил, этот блондин с ямочкой на волевом подбородке (кстати, у него нечистая кожа — оспой переболел, что ли?), что она согласится на близость с ним?

Пошли курить в тамбур.

Она уже нетвердо держалась на ногах.

«Зачем она идет с ними курить? Никотин ее сейчас добьет».

Михаэль видел, что блондин отстал в проходе, коротко переговорил с проводницей, сунул ей деньги. Проводница провернула ключ в замке купе для персонала и ушла.

Долго стояли в тамбуре. Первым обратно шел Сергей. Остановился, дернул дверь служебного полукупе — энергичней, чем требовалось. Этот момент Михаэль наблюдал с особым вниманием, но все равно не мог бы сказать определенно, сама Зина туда вошла или этот с нечистым лицом втолкнул ее. Хотелось, чтобы не сама. Михаэль не мог объяснить причину такого желания, как и не смог бы объяснить нарастающее раздражение против блондина.

Сергей вернулся один. Подозрительно быстро. Сел у окна, взглянул в темень за стеклом, почувствовал щекой взгляд Михаэля.

Михаэль заметил кровавую ссадину на костяшке указательного пальца правой руки.

— Что у тебя с рукой?

— Поцеловала. Будешь ее?

«Солдатикам не предложил. Я должен быть ему признателен за такую милость? Или? Не знаю, как тут у них нужно вести себя в подобных обстоятельствах». Михаэль отрицательно мотнул головой.

— Как хочешь. Вообще-то, она не рабочая.

Михаэль не понял, но догадался, что означает это выражение. Одно из двух: либо девушка оказалась недостаточно темпераментна, либо пьяна настолько, что не могла адекватно реагировать на его действия. Из-за этого он ударил ее в лицо? Рассек руку, значит, попал по зубам. Может быть, разбил ей губы. Нет не из-за этого. Она его не хотела.

Он представил молчаливую борьбу в купе. Вот он сдирает с нее плотные джинсы, а она не дает себя раздеть. Или дала, но он настолько пьян, что ничего не может, и тогда предлагает ей… Она не соглашается, и он ее бьет. А теперь она лежит, и у нее на одной ноге джинсы, а другое бедро… Михаэль живо представил себе ее оголенность…Verdammt — проклятие! Он, кажется, становится таким же, как этот скот. Ну конечно, он испытал любопытство, смешанное с желанием. Verdammt! Ему хотелось убедиться, что нарисованная его воображением картина соответствует действительности, и он с трудом удержался от искушения пойти и заглянуть в служебное купе. Почему она не выходит? Спит или стесняется разбитого лица?

Михаэль забрался на полку и закрыл глаза. Тоска. Неприкаянность. Куда он едет? В сибирский холод, стынь, снег, неизвестность? Как жить среди них? А может, пойти в милицию, рассказать все как на духу и вернуться в спокойную, размеренную жизнь на берегу Рейна? А вдруг Хидякин уже умер? Странно, но мысль о смерти Желтого Санитара, в сущности, не взволновала его. Его больше интересовало физическое и моральное состояние скуластой девушки в служебном купе.

Он смертельно устал и впервые за сутки испытал сладкую, предшествующую глубокому погружению в сон дрему (голодное бодрствование минувшей ночью не в счет). Еще немного, и он провалится в небытие…

…Он увидел, как Сергей мнет на ходу сигарету. Вышел за ним в холодный тамбур. Сомнений не было. Таких надо бить. Это ничего, что он тяжелей. «Голова у всех приделана одинаково», — учил их тренер по дзюдо. Скользко в тамбуре? Это же хорошо! Подбил обе ноги сразу, и блондин распластался во весь рост на покрытом инеем железном полу. Не спросил и не удивился, но как-то странно окровавился ртом, хотя его ударили не в губы, а в челюсть. Ухватился за плечо, как кузнечными щипцами, сдавил плоть, и не было сил оторвать от себя окровавленное лицо, разящее перегаром….

— Михаэль! — Сергей тряс его за плечо, обжигая щеку перегарным шепотом.

Михаэль открыл глаза с радостным ощущением избавления от пережитого кошмара.

— Ну ты спишь, как хорек! Слушай, я выхожу. Подъезжаем к Тюмени. Я тут тебе на полях желтой прессы свой адресок нацарапал. Будешь в наших краях, заезжай. Ты правильный мужик. Меня не обманешь. У меня глаз приметливый.

Сунул ему в руку самодельный конверт из газеты и пошел к выходу.

Михаэль взглянул на соседнюю полку и не обнаружил на ней спортивной сумки. Значит, она уже вышла. Жаль, что он проспал этот момент. Очень жаль.

Зевая, открыл сложенную тугим солдатским треугольником газету с адресом.

Две крупные банкноты скользнули на грудь и, закручиваясь вокруг своей оси, точно сорванные ветром стручки акации, бесшумно спланировали на пол вагона.

Вскочил, поднял купюры, побежал по коридору, перепрыгивая через стоящие в проходе чемоданы. Выглянул из-за спины проводницы.

Сергей не успел отойти далеко.

— Сергей!

Тот обернулся.

— Деньги зачем?

— Тебя будут встречать в Омске?

— Нет.

— Ну и куда ты в такой мороз в твоих туфельках пойдешь?

Махнул рукой и спустился в переход.

* * *

Воздух привокзальной площади был так холоден и так насыщен выхлопными газами двигателей автомобилей, работающих на холостом ходу, что у Михаэля запершило в горле, и он закашлялся.

Тонкие подошвы летних ботинок мгновенно приняли температуру окружающей среды, и возникло впечатление, что он стоит босиком на грязном снегу. Замерзли кончики ушей. Растер их пальцами и спрятал руки в карманы. Огляделся.

Синее марево. Не из-за бензиновых ли испарений? Нишьт гут! Пар изо рта при дыхании. Заиндевевшие ресницы рядом стоящей девушки.

Перехватил ее удивленный взгляд.

— Скажите, пожалуйста, где здесь можно купить зимние ботинки?

— А вот, рядышком. Спуститесь в подземный переход. Ленинский рынок через сто метров. — Улыбнулась. — А перчатки и шапку купить не хотите?

— Хочу, но боюсь, денег не хватит.

— А вы купите не меховую, а самую дешевую лыжную шапочку. Уши не замерзнут.

— Спасибо. Я пошел, но если мне не хватит денег, пустите меня к себе погреться?

— По закону гостеприимства — да. Вы прибалт?

— Почти. А что? Заметный акцент?

— Не только.

— А что еще?

— Не знаю, но чувствую.

— Правильно чувствуете. Я тоже чувствую, что просто обязан познакомиться поближе, — не знаю, подают ли руку незнакомым девушкам в Сибири.

Извлек кисть из теплоты кармана, не решившись протянуть ее для рукопожатия.

— Подают, подают — варежку только холодно снимать, и пригласить вас к себе погреться не могу. Родители строгие.

— А как строгие родители назвали свою прелестную дочь? Меня, например, назвали Михаэлем, а вас?

— Леной.

— Очень приятно, Лена. Вы знаете, я никогда раньше не осмелился бы заговорить на улице с незнакомой девушкой. Что-то происходит со мной в России. Не пойму что. До свидания.

Махнул рукой, спускаясь к переходу и коря себя за болтливость. Кажется, он начинает бравировать своим иностранным происхождением. Это в его-то положении?! Нишьт гут. «Что-то происходит со мной в России». Кокетство? Бахвальство? Похоже. С другой стороны, должна же быть зацепка для разговора? Должна. И разговор необходим. Иначе ему не интегрироваться.

Зашел на территорию рынка.

«Семь одежек и все без застежек» — пришла на ум русская загадка при виде многослойно одетых для сохранения телесного тепла продавщиц. Казалось, румяных торговок, в массе своей прехорошеньких, совершенно не тяготит ни работа, ни чудовищный мороз.

Отметил про себя, что немки не используют так много косметики. Не потому ли кажутся блеклыми по сравнению с русскими? А приятных немок не меньше, но они все по офисам и солидным кабинетам. Уважающие себя красивые немки не шляются по улицам и не торгуют на рынке. Они ездят сами или их возят в дорогих машинах. Там умеют выгодно распорядиться очарованием.

Нет, ложь! Он лжет себе, прекрасно понимая, что русские — это совсем другой сорт женщин.

Они весело переговаривались, курили (как это, должно быть, вредно на таком морозе), покупали у снующих между палатками продавцов горячий кофе, чай, пирожки.

Девушка с воспаленными (скорее всего, от недосыпа) глазами пила из горлышка пиво и тоже была весела. Ни малейшего признака уныния на прелестном лице.

Мужчины оставляли желать лучшего. Сложены они были хорошо и по комплекции не уступали немцам, но бросались в глаза очевидная несвежесть лиц и неухоженные рты. И удивляла не столько желтизна зубов, сколько их отсутствие.

«Плохая водка в неумеренном количестве, дрянной табак, дорогая стоматология — и результат налицо», — обобщил наблюдения Михаэль и подошел к обувной палатке.

Он не спросил цену приглянувшихся теплых ботинок. Ему казалось, что он понял самое важное: русские женщины, может быть, и вправду «по одежде встречают», но провожают не по уму, а по своим женским ощущениям. Они не избалованы учтивым отношением. После случая с Зиной у Михаэля создалось впечатление, что русские мужчины относятся к своим красавицам не только с чувством необъяснимого превосходства, но и с еще менее объяснимым презрением. Почему? Это еще предстояло выяснить. Особенно интересно будет разобраться в психологии тех, кому подобное отношение нравится. Сергей из Тюмени хамил, сквернословил в присутствии Зины, а она — педагог — не возмутилась, не оскорбилась…

Странно, очень странно.

Но, во-первых, количество подобных женских особей незначительно — так он думал, — а во-вторых, он, Михаэль, не приемлет подобный метод обольщения даже в том случае, если он окажется гораздо эффективнее общепринятого. В массе своей, казалось ему, слабый пол отдает предпочтение не столько вежливым, сколько откровенным. Душа россиянки устает от азиатского лукавства и жаждет искренности. Искусно изображенная мужская откровенность провоцирует у русских женщин непреодолимое желание расширить ее границы, а главное — помочь или принять посильное участие в судьбе откровенного.

— Девушка, вы не могли бы мне помочь?

Взглянула, как сфотографировала. Настороженный взгляд, привычный к обману, к подначке, к рыночному вероломству.

Осмотрела снизу доверху.

— Какая я вам девушка?

Он достал из кармана деньги.

— Как вы думаете? Хватит на зимние ботинки, шапку и перчатки?

— А вы сами считать не умеете?

— Но я же не знаю, сколько стоит товар?

— Глаза разуйте, — с непонятным раздражением указала на ценники.

Отвернулась, и он расслышал, как она тихо сказала: «Трясет тут мошной».

Он «разул глаза». Действительно, на каждой паре обуви красовалась бумажка с написанной от руки ценой.

Дурацкое положение, но впредь он будет умней. Оказывается, можно нарваться на неожиданную грубость, хотя, в принципе, она права. Холод. Насквозь промерзла. Целый день на пронизывающем ветру за нищенскую зарплату, а тут он с идиотскими вопросами.

Можно понять причину ее раздражения, но покупать у нее уже не хотелось. Нужно было уйти молча.

Не ушел. Удобно ли?

— Ничего, девушка. Замерзли, зато разрумянились на морозе, как яблочко, — понял сам, что сказал нелепость, и тут же получил подтверждение:

— Да у меня не только лицо, — смахнула слезу, и непонятно было, порыв ли ветра тому виной или злость увлажнила глаза, — у меня уже жопа от такой дубариловки зарумянилась.

Неприятно поразил не смысл сказанного, а тон. В Германии услышать подобное от продавщицы невозможно. Абсолютно исключено. И дело не в воспитании, а в меркантильности. Ей продать товар нужно. Значит, нужно быть предельно вежливой и помнить о китайской пословице: «Кто не умеет улыбаться, тот не должен заниматься торговлей». Этой русской тоже нужно реализовать товар, но она хамит, прекрасно понимая, что грубость ей во вред. Перекраиваться, как немка, не умеет? Или умеет, но доведена до такого градуса раздражения, когда сладость высказанной гадости перебивает вкус выручки. Впредь нужно быть осторожней. Нужно научиться тоньше чувствовать грань дозволенного в разговоре с незнакомками. Нет, не так. Грань дозволенного у русских женщин трудно определить. Нужно научиться с первых же слов угадывать их настроение.

Молча шагнул к следующему лотку.

— Теплые ботинки ищете? — Пожилая продавщица с внимательными глазами притопывала на месте от холода.

— Не только. Мне еще нужны перчатки и спортивная шапочка. — Подошел ближе. — Не знаю, хватит ли у меня денег? Уже боюсь спрашивать. Легче самому подсчитать.

— Вы на нее не обижайтесь. У нее муж от рака крови неделю назад умер. Трезвый был мужик. Она квартиру продала, и все без толку.

— А зачем продала?

— Как зачем? На лечение. Лекарство из Москвы привозила. Страшно дорогое. Она уж договорилась, что ее костный мозг Виктору пересадят. А у нас в Омске анализы на совместимость не делают. Только в Новосибирске. Последние деньги за анализ уплатила, и вдруг ответ из Новосибирска: несовместимость.

— А разве у вас нет медицинской страховки?

— Не смешите! Какой с нее толк?