Гоп-стоп, битте!

Ближайший медсовет будет проходить уже без него (профессор ни на минуту не забывал последнего обстоятельства), но нужно было лишить Бетховена инициативы хотя бы на ближайшие шесть дней до его выхода на пенсию.

Профессор прекрасно понимал, что привлечь Хидякина к уголовной ответственности не удастся. Пациенты с нарушением психики с точки зрения уголовного права не являются дееспособными, следовательно, не могут давать свидетельские показания. А без них не то что отдать под суд, уволить подлеца — и то не получится. Он опротестует увольнение, и замучаешься ходить по судам. Нужно ему это на старости лет? Не нужно.

Но каков мерзавец! Без пяти минут врач. Родители с большими связями. Спит и видит себя психиатром. Он для того и пошел подрабатывать санитаром, чтобы… чтобы что? Чтобы насладиться властью над убогими и бесправными? Пожалуй. Можно себе представить, какие тут будут порядки через короткое время. Ну а ему-то, пенсионеру, что за дело? Ему, уходящему на заслуженный отдых, до них дела нет, но все равно обидно.

Он, как и все его коллеги, не избежал, конечно, профессионального ущерба от общения с душевнобольными, очерствел душой, даже не очерствел, а внутренне оградил себя от жалости к ним — и вот тебе на.

С первого взгляда он кожей почувствовал, что Михаил, Михаэль ли, сделан из другого, не совкового теста. Может быть, потому его так жалко, что он не приспособлен выживать в таких условиях. Дворняжки, брошенные хозяевами, приспосабливаются, быстро находят себе источники питания: побираются у пищевых ларьков, копаются в мусорных ящиках, пьют из луж, а породистые собаки гибнут.

Зима на дворе, а у него нет документов, и из одежды — одно атласное одеяло. Нет, он не уйдет на пенсию, пока не придумает, как ему помочь. Не уйдет.

Профессор рассеянно полистал настольный календарь. Взгляд уперся в номер телефона Матильды Степановны.

Ах, Матильда! Ах, чаровница! Откуда такое имя? Родители прослушали оперу и, потрясенные сюжетом, наградили девочку именем графини Лотарингии?

Он принимал у нее экзамен. Давно это было? Да не так уж и давно — лет пятнадцать назад. Завысил, конечно, оценку. Трудно быть объективным, когда такая прелесть, розовая от смущения, сидит напротив и зависит от твоего настроения, даже не от настроения, а от твоего к ней отношения. Хотела понравиться ему как мужчине? Явно хотела. И это ей удалось. Инсценировала доступность или на самом деле была готова на все ради оценки? И эта жилка на виске, и похотливая, но почти естественная для любого мужика, не утратившего потенцию, мыслишка: поставить красавице заслуженную двойку, а потом назначить вечером переэкзаменовку у себя в кабинете.

А сколько же ему тогда было лет? Пятьдесят? Да ведь он был совсем еще молодым по сравнению с нынешним возрастом. Больше всего на свете жалко утраченной молодости. Дело даже ведь не в физическом состоянии организма, а в том, что меняется отношение к жизни. Уходит веселость, приходит печаль.

Он знал ее мужа. Доктор Милославский был франт, умница и жуир. Подающий надежды ученый. Доклады на научных советах, симпозиумы, загранкомандировки. Почему ослабел душой и повесился в ванной на трубе водяного отопления? Причины самоубийства не знает никто. Впрочем, не исключено, что жена знала побудительные мотивы поступка.

Не потому ли Матильда стала специализироваться на лечении пациентов, склонных к суициду?

Доктор Милославский был приблизительно одного роста с Михаэлем. Значит, при желании бездетная Матильда могла бы одеть пациента. Еще как могла бы! На докторе Милославском не было ни одной отечественной нитки. Как узнать, понравился он ей или нет?

Профессор снял трубку, набрал номер.

— Матильда Степановна! Доброе утро… Это хорошо, что узнаете голос с первых звуков. Голос молодой? Вы мне льстите, но все равно приятно. Если честно, стал стесняться своего возраста… Да уж, да уж… Мне уже столько лет, что, когда что-то не получается, уже и не стыдно… Скажите мне, моя радость, я похож на сводника?.. Угадали. Именно о нем. Умница! Вот что значит интуиция! А может быть, вы и без моего звонка думали о нем? Думали? Значит, и я немножко умный. Буду краток. Я хочу его выписать, но у него из одежды — одно атласное одеяло. Я не шучу. Его нашли в лесу без сознания, голого, окровавленного, в новеньком и, что самое главное, в абсолютно чистом одеяле. Такое впечатление, что его сначала отравили с целью ограбления, потом избили, потому что он не хотел засыпать и сопротивлялся из последних сил, потом раздели, а когда взглянули на его холодеющее, прекрасно сложенное античное тело, пожалели, сбегали домой за одеялом и укутали, чтобы не замерз. Заинтриговал? Вот и я подозреваю, что среди грабителей была женщина. Ревнуете? Я бы тоже ревновал. А куда он пойдет? Вот вопрос из вопросов. Он с вашей помощью почти все вспомнил. Надо бы продолжить сеансы с вами, но обстоятельства складываются таким образом, что я в течение этой недели должен сочинить ему представление на выписку. Привести его к вам? Когда? Сегодня? Всенепременно, и спасибо вам, голубушка. Как это за что? За то, что вы есть.

Профессор положил трубку. Удовлетворенно потер руки и поймал себя на мысли, что, будь у него под рукой рюмочка коньяку, он — убежденный противник пьянства на работе — с удовольствием опрокинул бы стопарь.

Он не даст возможности Хидякину и иже с ним поглумиться над обидчиками. Не даст. Они ждут, когда он уйдет, а он перед уходом постарается решить судьбу Михаэля и выписать из стационара для дальнейшего амбулаторного лечения князя Мышкина и доктора Савушкина.

Профессор еще не знал, какой козырь против него появился у доктора, похожего на Бетховена.

Бетховен зашел в кабинет с таким сладким выражением лица, что у профессора не осталось никаких сомнений, что потенциальному преемнику не терпится сообщить какую-то гадость.

— Я к вам по поводу Хидякина…

* * *

Странную мысль обсасывал пациент на пути к кабинету доктора Матильды Степановны. Михаэль пытался проанализировать новое душевное состояние, в котором он пребывал после пережитой амнезии и полного осмысления произошедшего.

Без всякой видимой связи возник в голове и упорно не хотел покидать сознание кусок интересной телевизионной передачи. Давно, года за три до отъезда, он смотрел занимательное шоу, но почему-то именно сегодня вспомнил подробности.

Осень. На проселочной дороге между пшеничными полями установили переносной светофор, рядом с ним — плакат. В плакат вмонтирована миниатюрная камера наблюдения.

Подъезжает машина. Горит красный свет. Водитель терпеливо ждет, когда загорится зеленый. Проходит минута, другая. Светофор не меняет свет.

Водитель выходит из автомобиля, приближается к плакату, читает инструкцию: «Для того чтобы загорелся зеленый, нужно положить лежащий рядом кирпич на специальную педаль светофора».

Водитель послушно поднимает кирпич, ставит его на чувствительную к тяжести педаль, и тотчас же загорается зеленый свет.

Заходит в машину, трогается с места, и вдруг загорается красный.

Водитель повторяет прием, но теперь он уже не идет, а бежит от светофора к машине, чтобы успеть проехать раньше, чем загорится красный. Тщетно! Как только он трогается с места, загорается красный свет. Рядом — ни души. Он может проехать на запрещающий знак светофора, и никто об этом не узнает. Может, конечно, может, но он же хорошо выдрессированный законопослушный немец, а не какой-нибудь плохо организованный гражданин другой национальности.

Итог: семь водителей сдали назад — шоссе находилось рядом — и поехали к месту назначения по объездной. Три, всего три человека осмелились нарушить правила дорожного движения.

Михаэль вспомнил, что он тогда не осуждал тех дисциплинированных семерых, сдавших назад, наоборот, внутренне желал, чтобы трое, проехавшие на красный свет, были непременно наказаны. Теперь же, ощущая спиной недобрый взгляд сопровождающего охранника, он был убежден, что те трое поступили правильно. Почему? Он не мог точно сформулировать мысль, но знал, что, доведись ему попасть сейчас в точно такую же ситуацию, он бы обязательно промчался мимо, проигнорировав запрещающий знак. Да что там «промчался», он бы нарочно остановился, вышел из машины и помочился в знак протеста на идиотский в своей ненужности светофор.

Любой русский, по его мнению, сделал бы точно так же, потому что сотни лет крепостного права научили русских хорошо изображать покорность, в душе игнорируя любые запреты и ограничения.

Михаэль не мог провести аналогии между своим положением и положением тех, кто был поставлен перед ненужным, в сущности, выбором, но он понял, что трое, нарушившие правила и проскочившие на красный свет, могли таким образом уйти от предполагаемой погони и спастись, а семеро законопослушных — нет.

Все это предстояло еще осмыслить и переварить, а пока его усадили перед дверью кабинета на шаткий стул с изорванной казенной обивкой.

Ждать пришлось недолго. Из кабинета вышел пожилой человек с усталыми глазами, и по выражению его лица начавший уже ревновать Михаэль понял, что этому пациенту не читали деликатную эротику Николая Агнивцева.

* * *

— Только не говори, что я все это время не выходила у тебя из головы, — Матильда сидела за столом с официальным выражением лица, — но то, что я возбудила твою временно уснувшую память, ты как порядочный человек должен признать.

Она встала, подошла к Михаэлю, обняла за шею, дотронулась губами до рта легким, едва ощутимым и оттого необыкновенно чувственным прикосновением.

— Возбудила? — Не дала ответить. — Память, я имела в виду, па-мя-ть! И можешь обращаться ко мне на «ты». Разрешаю.

— Я думал о тебе и ужасно тебя хотел.

— Хотел? А сейчас не хочешь? Я тоже хочу, чтобы ты согласился примерить эти вещи. — Она подвела Михаэля к шифоньеру. — Раздевайся. Казенная одежда отдает, да что там отдает, от нее просто разит бедой. Если бы под этим серым халатом не скрывалось твое великолепно накачанное тело, я бы сказала, что твой халат пахнет нищетой. Только не обижайся. Это суровая правда жизни. Снимай эти тряпки и надень другие.

— Ой, какая прелесть! — оглядела Михаэля в новом одеянии.

— Мне кажется, брюки чуть великоваты.

— Ненавижу, когда ткань плотно обтягивает ягодицы у мужчин. Такие брюки носят только педерасты. Кстати, как на немецком будет педераст?

— Швуль.

— Как гадко. Хотя тут уж не до благозвучия. Ну-ка повернись. Туфли не жмут? Итальянские, между прочим, и ни разу не надеванные. — Захлопала в ладоши. — Браво! Брависсимо! Ну, самец! Вылитый жиголо. Только другим напрокат я тебя не отдам. И не надейся.

— Ну-ка примерь вот это элегантное кожаное пальто. Муж из Югославии привез. Супермодным будешь. С меховой подбивкой. Жарко станет — отстегнешь. Все на замках. Хотела тебе его дубленочку презентовать, но нахожу цвет слишком ярким — больше красного, чем бежевого. А как тебе свитерок? Великолепно! Видишь, как чудно сочетается зеленая нитка по вырезу и на ромбиках с твоими синими глазами.

Михаэль надел кожаное пальто, по-немецки основательно всадив в рукав до упора правую руку, а потом с не меньшим старанием левую; встряхнул плечами, поднял локти на уровень груди, свел их — убедился, что не тянет в подмышках, подошел к зеркалу, и последнее недостающее звено в цепи его воспоминаний, точно ключ в паз замка, вошло в сознание. Слово «красный», произнесенное Матильдой, высветило в памяти потертый на карманах красный рюкзак. Он вспомнил, как он мешал ему удобно усесться на заднем сиденье такси, и, кроме того, он вдруг точно воспроизвел в памяти ощущения от прикосновения колена девушки.

Только что услышанное слово «элегантное» нарисовало последнюю недостающую деталь образа — элегантные очки с простыми стеклами вместо линз. Сероватую зелень ее глаз он тоже вспомнил, глядя на зеленые ромбики свитера. Вспомнил все до мельчайших подробностей, и лицо его ожесточилось.

Зазвонил телефон. И по мере того, как Матильда слушала, с ее лицом тоже происходила метаморфоза. Оно становилось тревожным.

— Кто звонил?

Матильда молчала.

— Что-то случилось?

— Подожди, милый, я думаю.

— Кто звонил?

— Звонил профессор Минкин. Ему только что доложил негодяй Бетховен, что санитар Хидякин при смерти. У него закрытая травма живота, разрыв селезенки. В общем, вы перестарались.

— На проходной не пропустят человека в больничном халате?

— Ни за что не пропустят.

— А в гражданской одежде? В этом пальто, например?

— Пропустят, но куда ты пойдешь без документов и без денег?

— Я пойду на красный свет.

— Не поняла.

— Зато я все понял. В России, чтобы не пропасть и чего-нибудь добиться, нужно уметь переходить дорогу на красный свет. А немцы по поводу моей ситуации сказали бы очень подходящую пословицу с совершенно определенной рекомендацией: Geld verloren — nichts verloren — «Деньги потерял — ничего не потерял», Zeit verloren — viel verloren, — «Время потерял — много потерял», Mut verloren — alles verloren. — «Мужество потерял — все потерял».

Матильда порылась в сумочке и протянула ему бумажник.

— Возьми.

— Я верну. — Он взял деньги.

— Не надо. Деньги — дерьмо. Я буду ждать не деньги, а тебя. Ты не потерял мою визитку? Там адрес и телефон.

— Хорошо, что напомнила, там на обратной стороне князь Мышкин несколько адресов написал. — Он достал из халата визитку и положил в карман брюк.

Прижалась к нему, поцеловала и перекрестила.

— Господи! Ну почему мне так не везет?

— Что ты скажешь моему сопровождающему? Он ждет в коридоре.

— Скажу, что мой сексуально одаренный пациент убежал от меня голеньким на мороз.

— У тебя могут быть из-за меня неприятности?

— Обязательно будут, но уже придумала, как их избежать. Тебе по всем медицинским показаниям просто необходим электросон. Кабинет электросна — рядом через коридор. Больного укладывают на кушетку, надевают на глаза импульсные очки, и он засыпает. Процедура длительная. Твой охранник сам закемарит на стуле в коридоре. А сейчас разденься. Пройдешь в больничном халате мимо цербера и усыпишь его бдительность. Я занесу тебе вещи вот в этом целлофановом пакете и даже закрою тебя снаружи на ключ, чтобы сопровождающий видел. Через полчаса открою и подниму тревогу из-за побега пациента с амнезией.

Прошли в кабинет. Снял халат. Присел на кушетку. Она подала ему плавки и брюки. Взял за руку, притянул к себе. Уткнулся лицом в живот. Положил руки на голени сзади и медленно провел ладонями вверх по бедру — под подол. Запрокинул голову, посмотрел вопросительно.

Отстранилась. Покачала головой.

— Нет, мой золотой, нет, мой желанный. Сейчас не могу.

— Но почему?

— Потому что над тобой нависла угроза, а когда мой возлюбленный в опасности, я чувствую себя уже не любовницей, а матерью. Так устроены русские бабы. Не обижайся. Беги. И запомни, пожалуйста, если на моем кухонном окне занавески не задернуты, значит, я тебя жду.

Открыл окно. Осмотрелся. Махнул ей рукой и выпрыгнул на заснеженный тротуар.

Часть вторая

В каждом или почти каждом большом российском городе отдаленным, часто криминогенным районам придумывают незамысловатые названия, типа Шанхай или Камчатка.

В Омске, например, имеется район Порт-Артур.

Туда и направлялся Михаэль на поезде «Москва — Владивосток», неспешно прокручивая в уме детали последнего разговора с князем Мышкиным.

— А почему твои предки не закопали кованый сундук с золотыми монетами в укромном месте, чтобы при первой же возможности вернуться и забрать им принадлежащее?

— Не успели. Дед воевал в Белоруссии, а его родители не могли предположить, что на крышу именно их дома упадет пятисоткилограммовая авиационная бомба. Люди всегда надеются, что пронесет, что погибнет кто-то, а не они. Объявили воздушную тревогу. Старики спрятались в келлере[23]. Дом разнесло на куски, и их завалило вместе с сундуком. Дед утверждает, что в стене просторного, обложенного камнем подвала фамильного дома была сделана потайная ниша, где и хранились драгоценности.

— Ну это прямо как у Роберта Луи Стивенсона: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рома!» Тут еще стоит хорошенько подумать, прежде чем начать поиски. Найдем, откопаем, а там два скелета.

— Вот и предадим земле останки моих предков по католическому обряду.

— А может, и того хуже. Тяжелая авиационная бомба могла пробить дом насквозь и взорваться прямо в келлере. В таком случае монеты вместе с останками твоих предков должны быть разбросаны по земле в радиусе сотен метров. Исключаешь подобный вариант?

— Нет, конечно. Но попытаться найти хотя бы место, где родился мой дед, я обязан. Я ему обещал.

— Как найти без схемы? И где гарантия, что эти суки, ограбившие тебя, не найдут в рюкзаке документ и не воспользуются им?

— Я помню многое оттуда наизусть, а они, скорее всего, не поймут ничего. Там крестики, квадратики, месторасположение руин старого замка. Угол, образованный двумя улицами — я помню их название, — и воображаемая гипотенуза, от определенной точки которой на расстоянии двухсот метров в сторону кирхи должен находиться наш дом. Обыкновенный план города без малейшего намека на кованый сундук.

— Этого нам только не хватало.

— Дед даже прусские казармы обозначил. Там теперь располагаются русские военные части.

— Неужели прусские казармы сохранились? Шутка.

— Представь себе. Дед каким-то образом все разузнал.

— Снимаю шляпу. Но за полвека любые развалины сровняются с землей. Сверхпрочные прусские кирпичи растащили для своих нужд переселенцы, а все остальное заросло молодым леском и травой. Я как-то, собирая грибы, увидел в перелеске одну стену. Неплохо сохранившуюся стену дома. Походил-побродил вокруг. А где еще три стены? Куда подевались? Намека даже нет. Во как!

— В этом вся трудность.

— Есть еще одна проблема. Мы находим место. Начинаем копать, а к нам подходят товарищи в форме цвета хаки из особого отдела военной части, о которой ты упомянул, и спрашивают у нас задушевно, не шпионы ли мы. Мало мне того, что меня чуть за решетку не отправили за разглашение военной тайны? Спасибо профессору Минкину, а то бы я уже, выражаясь на ненавистной мне фене, чалился на нарах. И последнее: я все-таки хочу уточнить насчет украденного у тебя документа. Там было указано название реки?

— Нет. Зачем? Я же и так знаю.