Гоп-стоп, битте!

Темное пространство между настоящим и прошлым озарялось вспышками воспроизведенных в сознании фрагментов прошлой жизни, и светлело, как светлеет небо после грозы. Оставалось связать отдельные фрагменты воспоминаний в одно целое.

* * *

Бульк! Пауза. Бульк! Из полной бутылочки с узким горлышком можно вылить жидкость бесшумно, но для этого необходимо соблюдать оптимальный градус наклона, что сделать в полутемной палате практически невозможно.

Между началом тихого бульканья и моментом неохотного пробуждения прошло совсем немного времени, но именно в эти секунды Михаэль успел просмотреть яркий, насыщенный событиями сон.

Бульк! Крупные снежинки падают почему-то прямо на стол в кабинете деда. Он видит себя маленьким. На дворе время Адвента[19]. Он с мамой и отцом в автомобиле, а за рулем почему-то Матильда Степановна. Едут покупать подарки. Снова кабинет деда. Две Матильды за столом. Дед строит глазки обеим, но он не ревнует. Запах дорогого табака, гости, свечи, елка. Все поют трогательно и старательно: «О танненбаум, о танненбаум, ви грюне дайне блеттер!» — «О елочка, о елочка, как зелены твои листья». Он думает во сне: «А почему листья, а не иголки?» Бульк! Наполняют бокалы. Чокаются с Еленой Петушковой. Подносят шампанское Пеплу. Он просунул умную голову в окно и пьет из фужера. Чем меньше остается шампанского в бокале, тем горизонтальней дедушка наклоняет сосуд. Бульк!

— Нельзя животным шампанское! — кричит Матильда — чешская немка.

— Ввозить можно сколько угодно, вывозить нельзя, — говорит неприметный сотрудник таможни.

И на протяжении всего сна — гнетущее чувство вины перед дедом. Что-то он обещал и не выполнил. Стыдно так, как никогда раньше. Нужно сходить в туалет, но тоже почему-то стыдно. А уже нет сил терпеть, и доктор Савушкин не отвязывает, и мухи, мухи, мухи на груди. Бульк!

— Ах ты сука китайская! — Крик доктора Савушкина.

Он увидел желтое лицо Хидякина, склонившееся над Михаэлем, и принял его за торговца термосами на китайском рынке.

Гнев праведный, усиленный стыдом неврастенического испуга. Скрип покидаемой кровати. Удар, падение, возня.

— Ах ты, сука!

Упала на пол бутылочка с мочой, бульк-бульк-бульк!

Тень второго санитара.

Михаэль уже на ногах. Мокрые кальсоны. Лужица на полу. Все понял.

Шайзе![20]

Савушкин один против двоих. Хидякин пытается вылезти из-под тяжелого нарколога. Второй санитар пинает доктора. Не пинает, а топчет каблуком мощную шею. Увидел подбегающего Михаэля. Отклячил зад, широко расставил ноги, руки в положении защиты.

Рывок на себя. Мгновенный поворот с одновременным легким приседанием. Технически безукоризненный бросок через бедро. Умышленное падение всем телом на грудь поверженного врага. Хруст травмированной грудины. Шайзе!

Свисток Желтого Санитара. Успел-таки! Топот ног подбегающих к палате надзирателей.

— Ключи, — спокойный голос князя Мышкина.

Бьет по первому подбежавшему, как кувалдой, — упал, как умер. Удар по второму — лег рядом ногами к косяку, головой в коридор.

Хидякин пытается выбежать из палаты. Наперерез ему Михаэль.

Подсечка, падение, шея в капкане профессионально выполненного захвата. Хидякин на полу. Михаэль на боку сверху. Душит Желтого Санитара. Хрип, стук ботинок по полу.

— Ключи! — Князь поднимает одного из упавших надзирателей как штангу. Одной рукой схватил за пах, другой за воротник халата. Шмякающий звук удара тела о пол.

Наклоняется, вынимает из кармана лягушкой распластанного врага ключи.

Поворот ключа. Ловушка закрылась.

За всю историю больницы психи еще ни разу так не метелили санитаров.

— В лицо не бить, — рекомендация князя, — наказывать их же методами.

Удар! Еще удар! Удар! Ой, сука, яйца!

Звук разрываемых простыней. Фиксация санитаров к кроватям пациентов.

Барабанная дробь ударов по двери палаты снаружи.

Князь Мышкин спокоен, если не меланхоличен. Ходит по палате, живописно сложив мускулистые руки на груди.

— Геродот указывает точное число защитников ущелья при Фермопилах. «Там у селения Альпены за Фермопилами есть проезжая дорога только для одной повозки. На запад от Фермопил поднимается недоступная, обрывистая и высокая гора, простирающаяся до Эты. На востоке же проход непосредственно к морю и болотам». Так вот, мои психически ненормальные друзья, там кроме трехсот спартанцев были еще тяжеловооруженные гоплиты. Из Тегеи — пятьсот, из Аркадии и Фокиды — по тысяче. А почему только спартанцы вошли в историю? Объясняю… Предатель Эпиальт провел по горной тропе двадцать тысяч персов в тыл грекам, они ушли в свои города, и только спартанцы решили умереть, но не отступить. Что они и сделали. Честь им и хвала. Склоняю голову. Эпитафия на камне трогает до слез: «Путник случайный, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне. Все мы здесь полегли, повинуясь законам». Повинуясь законам! А вы подумали, что я сошел с ума, вспомнив про спартанцев. Просто я пытался провести аналогию. Нескромно, конечно.

— Яков Пинхацевич, — князь Мышкин подходит к двери. — Яков на древнееврейском означает «следует по пятам». Вот вам и доказательство. Такое впечатление, что уважаемый профессор не ложился спать, потому что точно прогнозировал ход событий и пришел за санитарами-карателями по пятам. Уважаю!

Мышкин повернул ключ. Профессор остановился на пороге. Оглядел связанных санитаров. Увидел лужицу на полу. Повернулся к стоящим за спиной санитарам.

— Все по отделениям.

Зашел в палату, затворил за собой дверь.

— Сосуд сохранили?

— Вот. — Михаэль подал профессору бутылочку из под кока-колы. На дне оставалось немного мочи.

— Я так и знал. Развяжите их.

Хидякин скрючился, держась за живот. Второй санитар поддерживал его при ходьбе. У него было тоже скорбное из-за боли в грудине выражение лица.

Минкин молча подождал, пока уйдут санитары. Присел на кровать Михаэля.

— Приходилось раньше драться?

— Да.

— С кем, когда?

— Последний раз — с венгром по фамилии Сабо.

— Из-за чего был конфликт?

— Из-за девушки.

— Как зовут девушку?

— Джессика.

— У вас есть родители?

— Нет, они погибли в автокатастрофе. Меня воспитал дед.

— Вспомнили фамилию?

— Нет, но знаю, что зовут деда Оскар.

Профессор встал, потрепал Михаэля по плечу. Улыбнулся.

— Все вспомнишь. Ничего, что я с тобой на «ты»? Теперь я за тебя спокоен и очень, очень рад. Жаль, что ухожу на пенсию. Подайте-ка мне орудие преступления. — Минкин взял брезгливо бутылочку с остатками мочи двумя пальцами за горлышко.

Уходя, обернулся:

— Я прикажу сменить белье и постель.

* * *

Михаэль лежал с закрытыми глазами, но не спал.

Он вспомнил все. Оставался темным лишь маленький, четко ограниченный кусочек жизни между поездкой в такси и пробуждением в палате с мухами. Он никогда не восстановит недостающие детали самого момента отравления в хронике событий, да это уже и не имеет большого значения. Ему достаточно было вспомнить события, предшествовавшие госпитализации, чтобы осознать масштаб катастрофы. Он проходил таможенный досмотр со ста тысячами марок в рюкзаке из красной кожи, а очнулся без одежды, без денег, без памяти, без документов и, что самое огорчительное, без малейшей перспективы выполнить поручение Оскара фон Деринга. Это угнетало больше всего. Михаэль всегда старался выполнять обещания, но в данном случае он не видел ни малейшей возможности исправить ситуацию и реабилитироваться перед дедом.

Тоскливый ужас, безнадега, невыносимое чувство вины, глубокое презрение к самому себе как к самому глупому, доверчивому, беспечному и ничтожнейшему человеку на земле — все это заполнило сознание и начисто вытеснило сон. Он перебирал в уме варианты спасения и не находил выхода из сложившейся ситуации.

Например, он обращается в милицию с подробным рассказом о происшедшем с ним несчастье. Его выслушивают и задают деликатный вопрос, касающийся въездной визы. Ах, нет визы? Ну так мы вам поможем, а пока пожалуйте-ка в обезьянник к бомжам до выяснения обстоятельств вашего появления на территории российского государства.

Или его не закрывают в камере предварительного заключения, а идут навстречу его пожеланиям и просят посольство Германии принять посильное участие в судьбе их соотечественника. Его содержат на территории консульства, выясняют обстоятельства и за свои деньги привозят в дом к деду. Сможет он взглянуть старому кавалеристу в глаза? Не сможет, потому что, если даже дед и простит утрату ста тысяч марок, сможет ли он простить утрату документа, зашитого в подкладку рюкзака? Не сможет! Господи, как тяжело! Что делать? Ни копейки денег, да о чем разговор? Штанов нет. Зима на дворе.

Вздохнул тяжело.

Закончится когда-нибудь эта самая черная ночь в его жизни? Пришла в голову и почти позабавила интересная мысль. Вынужден был признать, что когда он очнулся в боксе под нетрезвым взглядом сейчас лежащего рядом нарколога, то и тогда было легче, потому что не было еще полного осмысления происшедшего.

Князь тоже не спал. Встал, подошел к кровати Михаэля, присел рядом.

Странный получился разговор. Михаэль был так удручен, так раздавлен обрушившимся на него несчастьем, что не смог тотчас же переключить внимание. Он уже привык к манере изложения князя Мышкина и знал, что его многословие всегда заканчивается конкретным выводом, часто актуальным и в большинстве случаев значительным. Следовательно, начало можно пропустить.

— Американский психолог Филипп Зимбардо провел самый известный из экспериментов в социальной психологии…

«А что, если все рассказать князю, посоветоваться? — думал Михаэль, вполуха прислушиваясь к повествованию. — Человек он, судя по всему, честный, бесстрашный и многоопытный…»

— Все началось с обычного университетского семинара. Группа студентов Стенфордского университета под руководством Филиппа Зимбардо…

«Обратиться за помощью к Матильде? Нет, это исключено. Есть в самой мысли об этом нечто порочное и дурнопахнущее. Ну не альфонс же я!»

— Рассматривалось влияние тюрьмы на психологию заключенных и надзирателей. Миниатюрную тюрьму оборудовали прямо в подвале факультета психологии. Решетки, нары, карцер и прочее. В качестве консультанта пригласили старого зэка Карла Праскоту — восемнадцать лет тюрьмы. Среди участников эксперимента — ни одного асоциального типа. Ни одного наркомана, психически больного. Только законопослушные граждане. Полная обезличенность. «Заключенные» в робах. Называть всех только по номерам. Исполняющие роли надзирателей в строгой форме…

«Почему я все время думаю о ней? Она необыкновенная. С ней так просто и в то же время интересно. Сколько ей лет на самом деле? Говорит, что больше тридцати, но меньше сорока? Я бы ей и тридцати не дал. Ненужное кокетство, но оно ей идет. Откровенна до цинизма, и это тоже ее не портит. Безумно хочу ее. Безумно!»

— Представь, дорогой Михаэль! Ха-ха-ха! Эксперимент был рассчитан на две недели, а уже через три дня добропорядочные пацифисты так вошли в роль надзирателей, что стали натуральнейшим образом истязать нарушителей. Заметь, что все издевательства снимались на видеокамеру. Один заключенный отказался есть сосиски. Его кинули в карцер. Не желает есть, свинья! Связали и размазали по физиономии сосиску вместе с гарниром. Такова людская сущность, начисто опровергающая известный тезис, что добро должно быть с кулаками. Основываясь на данных эксперимента, осмелюсь выдвинуть его модификацию: «Если добру дать кулаки, оно быстро превратится во зло». И что нам в таком случае ждать от генетических мерзавцев, получивших неофициальное разрешение на использование кулаков в целях поддержания больничного порядка? Ничего хорошего я от них не жду. И если милейшему Якову Пинхацевичу с его врожденной иудейской способностью к администрированию удавалось сдерживать церберов на коротком поводке, то с его уходом здесь воцарится…

«Зачем нужно было зашивать документ в подкладку? Какая глупость! Нужно было свернуть в трубочку, распороть подкладку пояса брюк и вставить в прорезь. Никто и никогда бы не нашел».

— Знаменитая своим беспределом Казанка будет отдыхать…

«Брюки могли постирать. Ну и что? Проклятие! О чем я думаю? У меня же и брюк этих нет. Пусть чернила размоются, зато никто не сможет прочитать, если и найдут. Это хорошо, что постирают».

— В их арсенале разнообразные медицинские средства. Сульфазин в жопень — это, брат мой, похуже, чем на осиновый кол посадить. Температура сорок один, и ягодица воспалена, как при обширном нагноении. Шаг сделать нельзя — такая боль.

«Интересно, смог бы я узнать свои брюки?»

— Методы физического воздействия. — Князь заподозрил отсутствие должного внимания со стороны Михаэля и повторил, повысив голос: — Методы физического воздействия у них отработаны до автоматизма. Влажная укрутка, например. Объясняю. Больного пеленают мокрой простыней, виток за витком накручивая на тело. Ну и что страшного, спросишь ты? А то, что, высыхая, простыня уменьшается в размере и начинает постепенно сдавливать тело. Мучения такие, что больные кричат. Испанский сапог на все тело, только в условно гуманном варианте…

«А зачем мне мои брюки, если там нет документа. Рюкзак! Где, интересно, мой рюкзак?»

— Из режимных мер воздействия я отбрасываю мелочи типа лишения прогулок, запрета на курение, лишения свиданий, лишения права на переписку. Все это чепуха. А вот бессрочная отмена представления на выписку с одновременным помещением в палату к тяжелым психопатам — это уже существенно. Там кроме так называемых буйных полно симулянтов, укрывающихся от правосудия за совершение тяжких преступлений. Они легко покупаются незаконными льготами и элементарно натравливаются на непослушного. И это смертельно опасно. Эти суки не простят нам сегодняшнего унижения. Как только к власти придет Бетховен — нас расселят по разным палатам. Начнут с малого: с подначки, с пинка, с подзатыльника, с болезненного и очень оскорбительного тычка ключами под ребра, а когда, доведенные до известной черты, мы возбухнем, нас уничтожат поодиночке. Короче, курорт скоро закончится.

— И что же делать?

— Пока я не придумал ничего, заслуживающего обсуждения.

Михаэль поднялся с постели. Подошел к окну. Светало. Сквозь легкую изморозь окна просматривался занесенный снегом больничный двор.

В его земле далеко не каждый год выпадал снег на Рождество. Однажды родители специально повезли его на светлый праздник Рождества Христова на самый север страны в город Киль. За городом начиналась загадочная Дания. Вот был восторг! Мог ли он тогда предположить, летя на легких саночках с крутой горки в сугроб, что через двадцать лет судьба забросит его в столь же заснеженную родину его предков, где вместо радости он в полной мере ощутит сначала остановку потока времени, затем амнестическое отупение, неожиданное озарение с последующим осмыслением несчастья, а вместе с ним дикую тоску и крушение всех надежд.

По двору, чуть согнувшись и балансируя руками, чтобы не поскользнуться на обледенелой тропинке, прошла главная повариха. Она первая приходила на работу. Сейчас должны будут включить радио. Что делать дальше? Одному не вылезти из этой профунды[21]. Что делать?

«Ария Роберта из оперы Чайковского «Иоланта», — объявили по радио, и приятный баритон запел: «Кто может сравниться с Матильдой моей?»

Михаэль прослушал арию до конца, покосился на спящего доктора Савушкина, решительно повернулся и подошел к князю Мышкину.

— Князь, мне нужно с тобой посоветоваться.

* * *

Князь Мышкин не перебил Михаэля ни разу. Но начал ответ, как обычно, издалека, цитируя, как по писаному: «И, решительно откашлявшись, он рассказал Остапу Бендеру, первому встреченному им проходимцу, все, что было ему известно о бриллиантах со слов умирающей тещи».

Приосанился, как оратор перед выступлением и продолжил:

— Не удивляйся, дорогой мой Михаэль, что я цитирую неизвестных тебе авторов. Я уже выразил свое сожаление по этому поводу. Михаэль! Ты не просто честный немец, ты святой. А обманывать святых — это святотатство. Это все равно как украсть у слепого или нагадить в храме. Так что можешь на меня положиться. У нас мало времени, скоро завтрак, хочу успеть высказать свои соображения до того, как нас угостят спитым чаем и бутербродом с прогорклым маслом. Недавно в целях дальнейшего самоусовершенствования я прочитал священное писание мусульман — Коран. Там много интересного, местами противоречивого, нравоучительного, безусловно, мудрого, но вот конкретно, что касается твоей ситуации: «А может быть, вы ненавидите что-нибудь, а оно для вас благо, а может быть, вы любите что-нибудь, а оно для вас — зло». Смотри, что получается. Утрата памяти — большое несчастье, но представь, что после ограбления ты был бы в здравом уме и твердой памяти. Как бы ты себя повел? Не важно как, но в любом случае ты бы не стал скрывать от следователя свои паспортные данные. И что было бы дальше? А дальше был бы звонок деду, перевод денежек на обратную дорогу, бесславное возвращение в Германию и пожизненные угрызения совести. Теперь же, когда ты — человек без имени и паспорта, ты свободен во многих своих начинаниях. Ты сбежишь отсюда, и тебя не будут искать ни доктора, ни менты. Безымянных не ищут. А скажи ты свою фамилию, и тот же деликатный Яков Пинхацевич из самых лучших побуждений радостно передал бы их кому следует. Ну, а дальше все пошло бы по накатанной схеме. Пойдем пофрюштюкаем[22] и будем думать, что делать дальше. А пока совет тебе или, если угодно, рекомендация, заложенная в мудрой немецко-русской пословице: Schweigen ist Gold — молчание — золото. Ты не вспомнил свою фамилию и не знаешь, кто ты по национальности. Никому ни слова, иначе тебя могут депортировать в твой любимый фатерланд раньше, чем мы начнем твою реабилитацию перед дедом.

— Но я же говорил по-немецки, когда был не при памяти.

— На немецком, дорогой мой Михаэль, кроме тебя говорят австрийцы, швейцарцы, подданные датской короны, фарерцы и фризы. Граждане Люксембурга, заселившие берег реки Мозель, кроме французского владеют еще и немецким, итальянцы, проживающие в пограничных деревнях южной Тиролии, все старые мадьяры и приличная часть их детей, населяющих территорию бывшей Австро-Венгерской империи. Даже чешский соловей Карел Готт — и тот бегло изъясняется на немецком. Я уж не говорю про триста тысяч обрусевших немцев, проживающих в чистеньких деревнях Омской области, среди которых твой покорный слуга имел счастье дорасти до половой зрелости и выучить твой родной язык. Убедил я тебя? Вот видишь, как русские умеют напрасно терять время. Зачем, спрашивается, убеждать тебя в том, в чем ты разбираешься лучше меня? А твою настоящую фамилию и национальность в настоящий момент знают только те козлы, которые вместе с деньгами отобрали у тебя документы.

* * *

Профессор Минкин провел утреннюю планерку, отпустил сотрудников и задумался.

Как и следовало ожидать, больше всех возмущался ночным происшествием доктор, похожий на Бетховена. Пришлось показать присутствующим бутылочку с остатками мочи и пообещать уволить санитара Хидякина с последующим уведомлением о его поступке учебной части института и передачей вещественного доказательства его преступления в прокуратуру. А кроме того, профессор настоятельно потребовал разобрать позорный инцидент на расширенном медсовете.