Помоги проекту - поделись книгой:
Я не буду описывать предлагаемые решения подробно, но, как правило, они принимают одну из нескольких типичных форм. Первые пытаются спасти представление о двух первопредках человечества предположением о том, что имеются в виду скорее культурные, нежели генетические прародители. Это модель «федерального главенства» (или
Согласно этой модели, Бог в милосердии своем выбрал пару неолитических земледельцев на Ближнем Востоке или, может быть, общину земледельцев, которым решил явить себя каким-то особым способом, призвав их в братство с собой – чтобы они узнали Его как единственного истинного персонифицированного Бога. С этого момента должно было возникнуть сообщество, которое точно знало бы, что они призваны участвовать в священном «предприятии», призваны быть служителями творения Господня, призваны лично знать Бога. Именно поэтому эта первая пара, или сообщество, обозначаются как
Остальное можете домыслить сами. Кто-то отказался подчиняться приказам Бога, и этот грех, как заразная болезнь, распространился на всех остальных. Похоже, происходило это не «вертикально» (от родителей к детям), а «горизонтально» (как вирус). Но это лишь заменяет одни проблемы другими, поскольку попытка спасти хоть какую-то часть Писания приводит к отрицанию других его частей – без всякого разумного обоснования. Католическая доктрина, к примеру, утверждает не только существование всего лишь двух первопредков, но и вертикальную передачу греха, как если бы он был закреплен в генах. Очевидно, что модель Александера мотивирована не данными, а необходимостью сохранить правдоподобие принципиально важного положения религии. Вообще говоря, называть это «моделью» – оскорбление науки; на самом деле это не поддающаяся проверке выдуманная история.
Еще в одной версии – «модели пересказа» Александера – уже не делается попыток показать Адама и Еву как исторические фигуры. Вместо этого говорится, что эволюционирующий род человеческий в какой-то момент ощутил присутствие Бога, но затем по какой-то причине единогласно отверг и его присутствие, и его закон. Но это опять же оставляет происхождение «греха» (что бы ни означало это слово) без объяснения. Как отмечает сам Александер, эта модель «устраняет из рассказа какой бы то ни было ближневосточный контекст, отделяя всю историю от ее еврейских корней». Как и в модели федерального главенства, здесь Книга Бытия рассматривается как аллегория, но Евангелие при этом – буквальная истина.
Наиболее хитроумная попытка примирить Адама и Еву с данными генетики принадлежит библеисту и христианину-евангелисту Питеру Эннсу. Он убежден, что Библия – это исторический документ, собранный людьми, но вдохновленный Богом, и просто рассматривает Книгу Бытия как метафору создания народа израильтян. Распятие и Воскресение Эннс при этом воспринимает совершенно буквально, равно как и их искупительный эффект.
Что до абсолютной убежденности Павла в том, что Адам и Ева существовали, то Эннс предположил следующее. Павел, дескать, всего лишь искал объяснение в духе Ветхого Завета для упадка человечества после первородного греха. Эннс утверждает: «Можно поверить, что Павел прав теологически и исторически в вопросе греха, смерти и решения, которое Бог находит в Христе. Ему не обязательно верить, что его предположения о происхождении человека точны. Исторический Адам вовсе не нужен для того, чтобы человечеству потребовался Спаситель». Безусловно, такое заявление апеллирует к более прогрессивным взглядам, но в реальности это все то же искусственное примирение, которое наталкивается на серьезные теологические проблемы. Если «грех» – это просто развившаяся у нас тенденция к алчности, агрессии и ксенофобии, то Бог, который то ли предвидел, то ли направлял эволюцию, несет за него ответственность. Это неприятно для теистов, верящих, что грех – это результат нашего свободного выбора.
А взгляды Павла – как и множества знаменитых богословов – рассматриваются как отчасти ошибочные, а отчасти верные. Это вновь поднимает вопрос об избирательности, что становится очевидным, когда Эннс пытается доказать: «…отношение Павла к Адаму… это использование истории древности для разговора об актуальных проблемах современности. И все это не имеет никакого отношения к истинности Евангелия». На самом деле, конечно, имеет, поскольку «истинность Евангелия» (божественность, распятие и Воскресение Иисуса Христа) подтверждается в точности такими же доказательствами, как те, что свидетельствуют об Адаме и Еве. На каком основании мы отвергаем одну историю, но принимаем другую? Даже самая хитроумная попытка спасти христианскую доктрину в обход науки кажется жестом отчаяния, движимым предвзятостью подтверждения.
Мормонизм и происхождение американских индейцев
Основа теологии мормонов такова: предками американских индейцев были евреи четырех колен – нефийцы, ламанийцы, мулекитяне и иаредейцы, – прибывшие в Новый Свет с Ближнего Востока около 2600 лет назад. Через 1000 лет после этого между нефийцами и ламанийцами началась вражда, и единственный уцелевший нефиец Мороний помог написать «Книгу Мормона», после чего спрятал ее в северной части штата Нью-Йорк в виде золотых листов. В 1827 г., приняв вид ангела, Мороний указал Джозефу Смиту место, где спрятана книга. В «Книге Мормона» ясно сказано, что в Северной Америке не было людей, когда там появились ближневосточные племена, поскольку они «поделили эту землю между собой». Поколение за поколением мормонские учения и пророчества утверждают, что Северную Америку населяли исключительно эти переселенцы и их потомки.
Но, как и в случае с Адамом и Евой, генетика и археология показывают, что ближневосточное происхождение американских индейцев – фикция. Данные однозначны: американские индейцы, как все аборигенные народы Нового Света, произошли от обитателей Восточной Азии – Сибири, – мигрировавших через Берингов пролив приблизительно 15 000 (а вовсе не 2600) лет назад. Эта оценка основана на раскопках жилищ, а также на других археологических и лингвистических данных (так, в языках американских индейцев нет и следа от иврита). Но самое главное, генетика с этим согласна: она показывает близкое родство обитателей Восточной Азии и американских индейцев.
Мормонские богословы пытаются с помощью этих уловок примирить свои священные тексты с наукой. Они заявили, к примеру, что переселенцы с Ближнего Востока прибыли в Центральную Америку. Однако в это сложно поверить, поскольку центральноамериканские индейцы также находятся в близком родстве с жителями Восточной Азии. Некоторые апологеты мормонизма утверждают, что ДНК ближневосточных предков была утеряна в результате смешивания с индейцами, уже обитавшими на тот момент в Северной Америке. Но в «Книге Мормона» не упомянуты коренные жители континента. В конечном итоге церковь просто отказалась от всяких попыток что-либо доказать и заявила, что «исследования ДНК не могут служить решающими доказательствами в вопросе о подтверждении или опровержении исторической подлинности "Книги Мормона"». Поступить иначе означало бы признать, что «Книга Мормона» неверна по крайней мере в одном важном вопросе. Но, разумеется, если бы мы нашли у североамериканских индейцев заметную долю ближневосточной ДНК, церковь радостно воспользовалась бы этим как аргументом в пользу своих догматов. Таковы двойные стандарты использования доказательств: то, что подтверждает ваше мнение, принимается, а все прочее отвергается. Это и отличает науку от религии.
Теистическая эволюция
С 1982 г. Институт Гэллапа 12 раз опрашивал американцев на тему эволюции человека. Респондентам нужно быть сказать, какое из трех приведенных утверждений больше всего соответствует их взглядам. Первое звучит следующим образом: «Человеческие существа развились за миллионы лет из менее продвинутых форм жизни, но Бог никак не участвовал в этом процессе». Именно так ученые рассматривают эволюцию – как чисто естественный процесс (хотя мы не используем таких определений, как «продвинутые», поскольку все существующие на настоящий момент виды имеют родословную одинаковой длины, восходящую к первому биологическому виду). Второй вариант – это чистейший библейский креационизм молодой Земли: «Бог создал человеческие существа практически в современном их виде одномоментно не ранее чем 10 000 лет назад». Третий вариант: «Человеческие существа развились за миллионы лет из менее продвинутых форм жизни, при этом Бог направлял этот процесс». (Примерно 6 % респондентов отвергают все три варианта ответа.)
Последний вариант – эволюцию, направляемую Богом – называют «теистической эволюцией». Несмотря на то что около 40 % американцев выбрали чистый креационизм, от двух третей до трех четвертей тех, кто все же признает эволюцию человека, предпочитают вариант божественного руководства полностью натуралистическому варианту. Такая теория теистической эволюции подмешивает религию в науку.
Теистическая эволюции – это не просто убеждение наиболее лояльных к науке американцев. Помимо всего прочего, она признана католической церковью, про которую часто говорят, что она поддерживает «дарвиновскую» эволюцию. Правда, Дарвин – как и современные ученые – никогда не видел места для Бога в своей теории. Тем не менее эволюция человека, утверждает церковь, проходила с прямым вмешательством Бога, который в какой-то момент дал нашим предкам нечто уникальное в животном мире – душу. Папа Пий XII ясно заявил об этом в своей энциклике «Род человеческий» (
Церковь не запрещает, чтобы при нынешнем состоянии человеческих наук и священного богословия предметом поисков и обсуждений со стороны ученых, искушенных как в том, так и в другом, было учение об эволюции в той его части, где исследуется, было ли человеческое тело извлечено из уже существующей и живой материи – ибо католическая вера обязывает нас придерживаться того, что души непосредственно созданы Богом.
Конечно, никаких эмпирических доказательств существования души или ее уникального присутствия в человеке нет. Это излишнее религиозное дополнение к научной теории.
Итак, людей религиозных беспокоит не столько эволюция вообще, сколько эволюция человека. Никого, похоже, не волнует, что белки и папоротники появились в результате совершенно естественного, никем не направляемого процесса. Однако христиане и иудеи считают
Естественная эволюция для подобных мировоззрений – как удар в солнечное сплетение. Для эволюционного биолога наш род – это всего лишь еще одна веточка среди миллионов других на великом древе жизни. Разумеется, у человека есть особые черты, такие как культура и большой мозг, но при этом нет того, что делает «особыми» другие биологические виды (мы не владеем фотосинтезом, не можем летать сами по себе, не залегаем в спячку). Да и в большом мозге – источнике нашего здравого смысла, интеллекта и культуры – нет ничего, что не вписывалось бы в теорию естественного отбора, действующего среди социальных приматов.
Обратите внимание, я сказал: «естественный отбор». Дарвин, несомненно, использовал этот термин не только для того, чтобы отличить это понятие от искусственного отбора, которым занимаются селекционеры, но и чтобы подчеркнуть: данный процесс, который был для него самым смелым открытием, происходил совершенно естественным образом.
Эволюционная биология не только сбрасывает нас с трона и лишает статуса венца творения, но и смущает иным образом. Она подразумевает следующее: поскольку биологические виды меняются в результате того, что разные случайные мутации имеют разные шансы на продолжение рода, никакой нужды в Создателе нет. А поскольку сама жизнь, вероятно, возникла в результате аналогичного процесса «химического отбора» среди сложных молекул, то и особой разницы между происхождением жизни и ее эволюцией тоже нет. И дело не только в этом. Естественный отбор и вымирание видов представляются жестокими и расточительными способами «сотворения» мира и обеспечивают дополнительную головную боль богословам, которые вынуждены объяснять, почему любящий и милосердный Бог творит подобным образом.
Удары не прекращаются. Теория эволюции опровергает принципиально важные положения и Библии и Корана – в части рассказа о сотворении мира, – но миллионы людей не в силах от них отказаться. Наконец – и это, возможно, самое важное, – из теории эволюции следует, что человеческая мораль не вложена в нас Богом, а возникла каким-то образом в результате естественных процессов: биологической эволюции с естественным отбором в области поведения, а также культурной эволюции, в которой задействована наша способность думать, предвидеть и оценивать последствия своих поступков.
В таком случае неудивительно, что теистическая эволюция сосредоточена исключительно на эволюции нашего собственного вида. В 1925 г. Джон Скоупс был осужден в рамках знаменитого «обезьяньего процесса» в городе Дейтон. И не за преподавание эволюции вообще, а за преподавание именно эволюции человека, ибо только последнее было нарушением Акта Батлера, принятого в штате Теннесси. В мусульманских странах (и даже на Западе) в исламских школах можно преподавать эволюцию, но почти всегда с оговоркой о том, что сам человек был создан Аллахом.
Исключительность человека отстаивал даже Альфред Рассел Уоллес, одновременно с Дарвином открывший эволюцию путем естественного отбора. Заметив, что мозг современного человека способен делать гораздо больше, чем могло бы потребоваться при естественном отборе (музыка, игра в шахматы, решение сложных математических задач), Уоллес пришел к выводу, что «в большом и хорошо развитом мозге [современный человек] имеет орган совершенно непропорциональный своим реальным потребностям – орган, кажется, заранее подготовленный для использования в ходе развития цивилизации». Поскольку эволюция не в силах наделить ни одно живое существо чертами, которые станут полезны ему только в будущем, Уоллес заключил, что человеческий мозг не мог развиться путем естественного отбора. В завершение он написал, что «мозг доисторического человека и дикаря, как мне представляется, доказывает существование некой силы, отличной от той, что направляла развитие низших животных через бесконечно изменчивые формы существования». Здесь Уоллес называет единственную природную сущность – человеческий мозг – исключением из чисто естественных законов. Сам он не был религиозен в традиционном смысле этого слова, так что такой взгляд, вероятно, связан с погружением в мистицизм и спиритуализм, которыми Уоллес увлекся несколькими годами ранее.
Теистическая эволюция и признание исключительности человека – это взгляды не только обычных верующих. Такое мнение сегодня высказывают и некоторые расположенные к науке богословы. Два современных богослова – сначала Джон Хот, затем Алвин Плантинга – утверждали, что естественная эволюция неприятна и не соответствует христианству:
Религии способны ужиться с всевозможными научными идеями, пока эти идеи не противоречат положению вещей, которое имеет смысл. Религии способны пережить известия о том, что Земля – не центр Вселенной, что человек произошел от обезьяноподобных предков и даже что Вселенная существует уже 15 млрд лет. Но никакая религия не способна проникнуться убеждением в том, что у Вселенной и жизни нет никаких причин.
Что, однако, несовместимо с христианской верой, так это заявление о том, что эволюцию и дарвинизм никто не направляет. На мой взгляд, это также означает, что они незапланированы и ненамеренны. Что несовместимо с христианской верой, так это то, что никакая единоличная действующая сила, даже Бог, не вела, не планировала, не задумывала, не направляла, не организовывала и не формировала весь этот процесс. Тем не менее именно это утверждают множество современных ученых и философов, пишущих на эту тему.
Как биолог-эволюционист, я ответил бы на это, что все данные указывают на неуправляемую эволюцию. И этот вывод, даже если он нам не нравится, лучший из всех, что мы можем сделать. В конце концов, нам приходится мириться с множеством вещей, которые нам не нравятся, включая то, что мы смертны.
Почему теистическую эволюцию стоит считать неудачей примиренчества? Прежде чем я перейду к объяснениям, следует кое-что понять. «Теистическая эволюция» – это семантический зонтик, прикрывающий разные и иногда противоречивые взгляды, которые предполагают разную степень божественного вмешательства. Минимальное вмешательство – это вариант деизма под маркой «пусть идет, как идет», где считается, что эволюция просто развивается по физическим законам, установленным Богом. (Защитники этой точки зрения придерживаются разных мнений о том, потребовало ли происхождение жизни непосредственного вмешательства Господа.) После того как процесс запущен, Бог не вмешивается.
Более телеологическая интерпретация рассматривает эволюцию как по своей природе прогрессивную. Богослов и бывший физик Иан Барбур сформулировал это так: «Мир молекул, очевидно, имеет естественную тенденцию двигаться к последовательной сложности, жизни и разуму». Процесс, ведущий эволюцию именно в этом направлении, часто не указывается, но в целом каким-то образом направляется Богом.
Точка зрения Барбура широко распространена и подразумевает, что человек – встроенная черта эволюции, цель, которую представлял себе Бог, когда запускал процесс. Иными словами, человек с большим мозгом, или подобные ему человекоподобные существа, были запланированным результатом эволюции, а их возникновение – неизбежным. Некоторые также рассматривают эволюцию человека как неизбежную, но утверждают, что божественного вмешательства для этого не требовалось, – просто существовала свободная экологическая ниша для животного, обладающего сознанием и разумом, способного познать божественное и поклоняться ему. И со временем один из продуктов бесконечно ветвящейся эволюции непременно должен был заполнить эту нишу.
Есть и такие, кто считает, что Богу время от времени приходится вмешиваться в эволюцию, направляя ее различными способами, о которых мы еще поговорим. Божественные вмешательства представляются необходимыми для того, чтобы обеспечить как первоначальное появление жизни, так и развитие ее со временем до человека, поскольку такие вопросы попросту нельзя оставить на откуп природе. Эта позиция незаметно перетекает в теорию разумного замысла – современный вариант креационизма, который, принимая эволюцию в ограниченных масштабах в пределах вида, настаивает при этом, что банальная дарвиновская эволюция просто не в состоянии объяснить некоторые черты «неснижаемой сложности», такие как система свертывания крови у позвоночных или сложные жгутикообразные хвосты (жгутики), при помощи которых двигаются некоторые бактерии.
Если аргументы в пользу разумного замысла наука отвергла, то варианты теистической эволюции появляются постоянно, как головы Лернейской гидры, потому что верующие упорны. И все они подходят опасно близко к креационизму разумного замысла. Один из вариантов – настойчивые утверждения католической церкви о том, что Бог вмешался в жизнь нашего рода по крайней мере однажды, – когда вдохнул в человека душу. Это утверждение остается церковной догмой и подтверждено знаменитым посланием папы Иоанна Павла II Папской академии наук (1996 г.):
В случае с человеком мы видим перед собой другой онтологический порядок – можно сказать, онтологический скачок. Но предлагая здесь такой большой онтологический разрыв, разве мы не нарушаем физическую непрерывность, которая, по-видимому, является основным направлением исследований эволюции в области физики и химии?.. Но любое метафизическое знание, самоосмысление, нравственное сознание, свободу, эстетический и религиозный опыт, – их необходимо анализировать путем философской рефлексии, тогда как теология стремится прояснить конечную цель замыслов Создателя.
Трудно увидеть в этом «онтологическом разрыве» – наделении человека метафизической душой – что-то кроме креационизма. Правда, здесь может подразумеваться однократное вмешательство, но все равно наука сливается с религией, ослабляя заявление о том, что католичество совместимо с теорией эволюции. Позиция католической церкви по отношению к теории эволюции отличается от библейского креационизма только степенью божественного вмешательства.
Наконец, некоторые сторонники теистической эволюции придерживаются модели «постоянной доработки»: Бог часто вмешивается в ход эволюции, подталкивая ее в нужном направлении. Это может выражаться в сохранении слабого вымирающего вида, в создании новых мутаций, в перестановке генов или изменении условий среды. Такое вмешательство отличается двумя особенностями: оно нераспознаваемо, что делает невозможным его научное исследование, и неизменно направлено на эволюцию человека. Кеннет Миллер предположил, что так могло бы произойти, если бы Бог просто играл с движущимися электронами:
К счастью, говоря научным языком, если Бог существует, то он оставил себе немало материала для работы. Взять хотя бы один пример: неопределенная природа квантовых событий позволила бы умному и проницательному Богу влиять на события способами глубокими, но при этом невидимыми для нас. Эти события могли бы включать появление мутаций, активацию некоторых нейронов в мозгу и даже выживание отдельных клеток и организмов под влиянием случайных процессов радиоактивного распада.
Забавно, что Миллер, предложивший наиболее неотразимые и убедительные аргументы против теории разумного замысла, заканчивает утверждением о том, что Бог направляет эволюцию при помощи квантовой механики. Этот путь приводит его не куда-нибудь, а на задворки креационизма. И зачем Богу хотеть действовать «умно и проницательно» (то есть тайно)? Почему это лучше, чем просто создать человека? Единственное преимущество теории Миллера таково: вмешательство Бога при этом (весьма кстати) распознать невозможно.
Теистической эволюции не удается примирить науку с религией, поскольку она засоряет теорию эволюции креационизмом, вводя вмешательство Бога, которое либо научно опровержимо, либо нераспознаваемо – а значит, излишне. Вот почему теистическая эволюция, радостно принятая американской публикой, была решительно отвергнута учеными. Представьте, что было бы, если бы аналоги теистической эволюции появились в других областях знания. Скажем, «теистическая химия» утверждала бы, что Бог незаметно создает связи между молекулами, а «теистическая теория гравитации» – что притяжение между объектами поддерживается «основанием бытия». Никто, даже верующие, не принял бы это всерьез. Единственная причина, по которой теистическая эволюция получила поддержку, такова: она политически выгодна (ученые не возражают, потому что она дает религиозным людям место в эволюционном лагере) и отчасти нивелирует обиды верующих на естественную эволюцию. Верующие не предлагают ввести понятия теистической химии или физики лишь потому, что эти области науки не противоречат Писанию. Только в биологии есть теории, способные опровергнуть представления об исключительности человека, закрепленные в священных текстах.
Но теистическая эволюция изобилует и научными проблемами. Главная из них такова: несмотря на заявления о том, что мутации в нашей ДНК смещены в определенном направлении (то есть «неслучайны»), не существует никаких доказательств того, что полезные мутации возникают чаще, если они «нужны» организму. Мутации можно было бы, к примеру, считать неслучайными, если бы млекопитающие при миграции в более холодные места испытывали относительно больше мутаций, отвечающих за более длинный мех. Но доказательств тому нет. Насколько нам известно, мутационный процесс «безразличен» (этот термин мне нравится больше, чем «случайный»): ошибки возникают в ДНК организма независимо от того, будут ли они полезны для выживания особи и продолжения ее рода. Можно было бы спасти теорию теистической эволюции, сказав, что мутации, инициированные Богом, нераспознаваемо редки – по существу, каждая такая мутация будет чудом. Но эту гипотезу невозможно проверить. Что нам удалось показать в экспериментах с микроорганизмами, так это то, что никакая внешняя сила не производит мутации образом, полезным для адаптации.
Далее, в эволюции не видно признаков телеологического руководства или направленности, о которой говорят сторонники теистической эволюции. Биологи-эволюционисты давным-давно отказались от представления о неизбежности эволюционного движения к большей сложности, движения, высшей точкой которого стал род человеческий. Если рассмотреть все биологические виды в совокупности, то выяснится, что средняя сложность организмов за 3,5 млрд лет эволюции, безусловно, выросла, но лишь потому, что начиналась жизнь с простых реплицируемых молекул, а единственный путь развития из этой точки – усложнение.
Вопреки здравому смыслу, естественный отбор далеко не всегда поддерживает сложность. К примеру, если вы паразит, то естественный отбор может сделать вас менее сложным, поскольку вы живете в основном за счет других видов. Ленточные черви-паразиты развились из свободноживущих форм, потеряв в ходе эволюции пищеварительную и нервную системы, а также значительную часть репродуктивного аппарата. При этом ленточные глисты великолепно адаптированы к паразитическому образу жизни: они заняты почти исключительно откладыванием яиц, а большая часть метаболизма происходит за счет хозяина.
Интеллект тоже не всегда окупается. Несколько лет назад у меня был скунс, симпатичный, но явно не очень умный. Иногда он вообще не замечал ничего, кроме еды. Ветеринар, которому я рассказал об этом, поставил меня на место резким ответом: «Глуп? Вот уж нет! Он идеально приспособился к тому, чтобы быть скунсом!» Интеллект обходится недешево: нужно вырастить и носить с собой лишнюю мозговую ткань, нужно обладать высоким метаболизмом, чтобы ее обслуживать. Если затраты превосходят генетическую выгоду, мозг просто не будет расти. Умному скунсу, возможно, будет трудней приспосабливаться. Есть много примеров, когда организмы теряли какие-то черты и становились проще, потому что это поддерживалось естественным отбором. Существа, переселившиеся в пещеры, часто обходятся без глаз, поскольку обладание бесполезным органом не дает никаких преимуществ. Помимо того, что этот орган весьма уязвим, он может оттягивать ресурсы от других полезных частей тела. Не забывайте, что главная ценность естественного отбора – репродуктивный результат, а иногда эволюционное исчезновение свойств, не приносящих никакой пользы, только способствует размножению.
Наконец, неизвестен ни один естественный или сверхъестественный процесс, который бы подталкивал эволюцию в определенном направлении. Более того, иногда естественный отбор способствует вымиранию вида, – когда дает ему приспосабливаться к исчезающим условиям. Я подозреваю, что этот путь в процессе глобального потепления ждет белого медведя.
Думая о «направлении» эволюции, следует помнить, что существует всего два значимых эволюционных механизма – естественный отбор и генетический дрейф. Дрейф – это просто случайные изменения доли тех или иных генов в популяции, вызванные превратностями процесса продолжения рода. Это генетический эквивалент бросания монетки. Если различные формы генов (обусловливающие, скажем, цвет глаз: голубые или карие) никак не влияют на число отпрысков, то соотношение этих генов в популяции будет просто колебаться случайным образом. Это процесс ненаправленный по определению, он не влияет на приспособляемость.
Второй механизм – это, разумеется, естественный отбор. Он не случаен и действительно способствует адаптации. Отбор производит изменения свойств, которые дают организму репродуктивное преимущество в нынешних условиях среды. Несмотря на то что этот процесс может иногда быть направленным, как в эволюционной «гонке вооружений», когда хищники и жертвы параллельно развивают более эффективные средства нападения и защиты соответственно, направленность эта возникает не благодаря вмешательству Бога, а из-за условий среды, где у совершенствования есть один-единственный путь. Когда климат становится холоднее – а интервалы между пиками крупных ледников составляют приблизительно 100 000 лет, – организмам ничего не остается, как только приспособиться к низким температурам или вымереть. Когда становится теплее, направление эволюционного развития меняется на противоположное. Чтобы теистическая эволюция стала по-настоящему цельной непротиворечивой теорией, ее сторонникам нужно немало сделать. Недостаточно просто говорить о ней как о теоретической возможности. Необходимо объяснить, какие механизмы делают эволюцию направленной, а также показать, где и как Бог вмешался в этот процесс.
Важное утверждение многих сторонников теистической эволюции (неважно, привлекают они к эволюции Бога или нет) состоит в том, что эволюционное появление человека на Земле было неизбежно. Но этот аргумент тоже не выдерживает никакой критики.
Была ли эволюция человека неизбежной?
Если наука может привести правдоподобные аргументы в пользу того, что естественная эволюция человека – или других существ с аналогичными умственными способностями – была неизбежна, это льет воду на мельницу теистической эволюции. В этом случае уже не обязательно говорить о возникновении нашего биологического вида в результате сверхъестественного вмешательства, – ведь человек или кто-то ему подобный непременно должен был появиться через достаточное эволюционное время. Тогда в результате чисто материалистического процесса появилось бы ровно то, что необходимо теистам: сложное разумное существо, способное познать Бога и поклоняться Ему. (Назовем такое существо «гуманоидом».) Биология остается натуралистической, но при этом выдает теистам желаемое. Поэтому важно понять, насколько серьезно наука поддерживает утверждение о неизбежности появления человека. В самом деле, если мы не можем показать неизбежность эволюции гуманоида, то попытка примирить теорию эволюции и христианство обречена на провал, потому что, если бы мы были конечной целью Божьего творения, наше появление было бы гарантировано либо Богом, либо природой.
Как может наука проверить, действительно ли естественная эволюция обязательно привела бы к возникновению вида, подобного нашему? Один из способов – считать, что в мире изначально существовала вполне пригодная, но пустующая экологическая ниша, и что эволюция со временем обязательно нашла бы способ ее заполнить. Но ученые совершенно не уверены, что ниши существуют до появления организмов, которые их заполняют. В конце концов, некоторые организмы создают для себя экологические ниши сами – за счет особенностей поведения, появившихся в ходе эволюции. Так что ниши эволюционируют вместе со своим видом. Классический пример – бобр. Получив в ходе эволюции способность валить деревья и строить с их помощью запруду, бобр создал для себя собственное обиталище и источник пищи – пруд с притопленной хаткой. До бобров такой ниши не существовало; предки этих животных создали ее самостоятельно, повлияв, таким образом, на дальнейшую эволюцию своего вида.
История жизни причудлива и извилиста, поэтому невозможно предсказать, какие существа возникнут в ходе эволюции. Кто мог предсказать, к примеру, что две группы птиц, одна в Новом Свете, а другая в Африке и Азии (колибри и нектарницы соответственно), независимо друг от друга приобретут способность зависать перед цветами и пить нектар при помощи длинных клювов и языков? И даже если мы отыщем что-нибудь похожее на пустые ниши, мы все равно не можем сказать, есть ли у тех или иных организмов нужные физиологические особенности или происходят ли в них нужные мутации, чтобы развить адаптивный образ жизни. К примеру, не существует травоядных змей, хотя имеется немало видов змей и живут они нередко среди травы и листьев. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что эволюция, если подождать достаточно долго, неизбежно приведет к возникновению травоядных змей?
И все же во многих случаях живым существам приходится приспосабливаться к относительно неизменным внешним условиям, так что можно говорить о некоторых аспектах экологической ниши, или образа жизни, к которым животные и растения должны адаптироваться. Так, подвижные морские организмы непременно должны приобрести способность плавать и добывать в воде кислород. Самое убедительное доказательство существования таких пустых ниш – конвергентная эволюция, феномен, который часто используют как аргумент в пользу неизбежности появления человеческого вида.
Идея проста: биологические виды часто приспосабливаются к сходным внешним условиям, развивая схожие черты (схождение признаков). Ихтиозавры (древние морские рептилии), дельфины и рыбы эволюционировали в воде независимо друг от друга. Все они путем естественного отбора приобрели поразительно сходные обтекаемые формы. Сложные «камероподобные» глаза развились независимо как у позвоночных, так и у головоногих моллюсков. Арктические животные – белые медведи, полярные зайцы и совы – как правило, белые (либо становятся таковыми зимой), поскольку белый цвет на фоне снега и льда скрывает их от хищников или добычи. Подобная маскировка тоже развилась независимо.
Самый, возможно, поразительный пример конвергенции – сходство между некоторыми видами сумчатых млекопитающих Австралии и неродственных им плацентарных млекопитающих, живущих в совершенно других местах. Сумчатый летающий поссум выглядит и ведет себя в точности так же, как белка-летяга Нового Света. Сумчатые кроты с крохотными глазками и мощными роющими лапами – точные копии плацентарных кротов. Сумчатый тасманийский волк, окончательно истребленный в 1936 г., выглядел и охотился так же, как плацентарный волк.
Такое схождение признаков сообщает нам об эволюции нечто очень важное. Хотя бы некоторые экологические «ниши», то есть пригодные для обитания среды, действительно должны существовать заранее, именно они вызывают сходные эволюционные изменения в неродственных видах. То есть начиная с разных предков и работая с разными мутациями, естественный отбор может сформировать неродственных животных подобным образом – лишь бы изменения повышали шансы животного на выживание и продолжение рода. В море существовали ниши (вероятно, с обилием питательной морской добычи) для млекопитающих и рептилий, в результате чего дельфины и ихтиозавры приобрели обтекаемые формы. Животным в Арктике выжить легче, если зимой они будут белыми. И ниши для небольших всеядных млекопитающих, способных планировать с дерева на дерево, вероятно, тоже существовали.
Сходимость признаков – одна из самых впечатляющих функций эволюции, и при этом она встречается часто: сотни случаев, подтвержденных документально, приведены в книге палеонтолога Саймона Конуэя-Морриса «Решение жизни. Неизбежный человек в одинокой Вселенной». Но подзаголовок дает нам ключ к основному тезису этой книги: Саймон Конуэй-Моррис – набожный христианин, который считает, что эволюция неизбежно породила бы гуманоидов:
Вопреки распространенному мнению, эволюция нас не принижает. Я утверждаю, что что-то похожее на нас – эволюционная неизбежность, и существование человека подтверждает наше единство с остальным Творением.
Ему вторит Кеннет Миллер:
Но по мере того, как жизнь будет заново осваивать адаптационное пространство, можем ли мы быть уверены, что наша ниша останется незанятой? Я бы сказал, что мы можем быть почти уверены, что она будет непременно занята. Со временем эволюция породит разумное, сознающее себя, мыслящее существо, наделенное нервной системой, достаточно емкой, чтобы решать те же вопросы, что решали и мы, и способное открыть тот самый процесс, что породил и его, – процесс эволюции… Все, что мы знаем об эволюции, говорит о том, что рано или поздно такое существо обязательно займет эту нишу.
Однако мое собственное представление об эволюции иное. Мне представляется, что правильный ответ на вопрос «Неизбежна ли эволюция гуманоидов?» должен звучать так: «Мы этого не знаем, но вряд ли». На самом деле есть серьезные основания полагать, что эволюция гуманоидов не только не является неизбежной, но и априори маловероятна. Причина вот в чем: хотя сходимость в эволюции встречается нередко, существует не меньше примеров неудачной сходимости. Эти неудачи не производят особого впечатления просто потому, что речь идет о видах, которых нет. Возьмите ту же Австралию. Хотя между плацентарными млекопитающими и австралийскими сумчатыми наблюдается немало случаев конвергенции, есть много млекопитающих, которые развились в других местах, но не имеют аналогов среди сумчатых. Не существует, к примеру, сумчатой летучей мыши (то есть летающего сумчатого млекопитающего), жирафа или слона (крупных сумчатых млекопитающих с длинной шеей или носом, способных доставать ими листья с деревьев). Красноречивее всего то, что Австралия не произвела на свет никакого аналога приматов или любых других существ с интеллектом подобного уровня. Более того, в Австралии множество незаполненных ниш – и, следовательно, множество не случившегося сходства, включая и пресловутую «гуманоидную» нишу. Если развитый интеллект – такой предсказуемый результат эволюции, то почему он не развился в Австралии? Почему он возник только однажды – в Африке?
Это поднимает еще один вопрос. Мы узнаем конвергентную эволюцию по тому, что неродственные виды развивают у себя схожие свойства. Иными словами, у двух или более видов появляются одни те же признаки. Но сложный, сознающий себя разум – одиночка: он развился лишь раз, у предков человека. (Осьминоги и дельфины тоже умны, но им нечем раздумывать о собственном происхождении.) Напротив, глаза возникали независимо 40 раз, да и белая окраска арктических животных – не единичное явление.
Да, аргумент, связанный с конвергентной эволюцией, подтверждает мнение о том, что некоторые эволюционные пути более вероятны, чем другие, но сам этот аргумент основан на существовании сходных черт, развившихся независимо в более чем одной группе. Следовательно, его нельзя использовать для поддержки утверждения о том, что свойство, развившееся лишь единожды (то есть наш сложный разум) было неизбежно. Хобот слона, замысловатый и сложный результат адаптации вида (в нем, между прочим, более 40 000 мышц), тоже одинок в истории эволюции. То же самое можно сказать и о перьях. Тем не менее вы не услышите, как ученые доказывают, что эволюция должна неизбежно заполнить нишу «длинного дыхательного органа» или «оперенных животных». Конуэй-Моррис, Миллер и другие провозглашают неизбежность появления гуманоидов по одной-единственной причине: этого требует их религия.
Самым знаменитым сторонником теории об отсутствии неизбежности эволюции был Стивен Джей Гулд. В книге «Удивительная жизнь: Бёрджес-Шейл и природа истории» (Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History) Гулд писал, что единственный настоящий способ проверить, неизбежна ли эволюция того или иного вида (к примеру, человека), таков. Нужно начать эволюцию заново, снова и снова проигрывая «запись жизни», чтобы проверить, всегда ли в результате появится человек. Разумеется, это невозможно, поскольку мы располагаем лишь одной реализацией эволюционного процесса.
Но есть и другие способы определить, повторяема ли в этом смысле эволюция. Один из них – понять, как работает этот процесс. Вкупе с некоторым знанием физики это позволяет предположить, что «запись жизни» каждый раз проигрывалась бы по-новому, даже если бы начиналась с идентичных условий.
Как и многие другие биологи, Гулд считает, что эволюция – процесс условный, то есть зависящий от самых разных факторов. То, как естественный отбор формирует виды, зависит от непредсказуемых изменений климата, случайных физических событий (падений метеоритов или извержений вулканов), возникновения редких и случайных мутаций, а также от того, каким видам посчастливится уцелеть при массовых вымираниях. Если бы, к примеру, 65 млн лет назад на Землю не упал большой метеорит, из-за которого вымерли динозавры, а млекопитающие, над которыми динозавры прежде доминировали, стали развиваться, – не исключено, что и сегодня все млекопитающие были бы мелкими ночными насекомоядными, жующими сверчков во тьме. А людей бы и вовсе не было. Исходя из этой условности, Гулд заключил, что эволюция человека – «крайне маловероятное эволюционное событие» и «космическая случайность».
Но действительно ли эволюция «условна»? Это зависит от того, что подразумевается под этим понятием. Эволюция определенно непредсказуема, поскольку мы не знаем точно, как изменится в будущем окружающая среда и какие возникнут мутации. Но «непредсказуема» – совсем не то же самое, что «не предопределена». Ученые в большинстве своем – физические детерминисты, которые считают, что поведение материи как минимум на макроуровне (те параметры, которые человек способен воспринимать) абсолютно точно определяется законами Вселенной. К примеру, мы не всегда точно предсказываем погоду, но только потому, что не знаем всех факторов, влияющих на климат, включая температуру и ветер в каждой точке Земли. Возможно, если бы мы обладали полными знаниями о подобных вещах, – а сегодня в их число входит также поведение человека, способствующее глобальному потеплению, – мы могли бы точно предсказывать погоду на годы вперед (сегодня, располагая даже самыми сложными инструментами, мы едва можем делать это на ближайшие сутки). Аналогично тот факт, что астероид врезался в Землю около 65 млн лет назад в районе полуострова Юкатан, был, безусловно, предопределен задолго до этого.
Речь идет о том, что даже если эволюция «условна», это не значит, что «ее ход не предопределен», а значит лишь, что «мы знаем недостаточно, чтобы ее прогнозировать». И очень может быть, что ход эволюции определяется законами физики. Из этого (по крайней мере, в принципе) может следовать, что эти законы при равных начальных условиях всегда дадут идентичный результат – включая и появление человека.
Не есть одна закавыка, причем немаловажная. Речь идет о законах квантовой механики, согласно которым на микроскопическом уровне частиц вроде электронов или космических лучей (в основном это быстрые нейтроны) события не предопределены, но характеризуются фундаментальной и непредсказуемой неопределенностью. Если вы возьмете, к примеру, кусок радиоактивного урана и понаблюдаете, в какой момент каждый атом распадается, а потом решите повторить всю процедуру с тем же куском, то вы увидите следующее. Во второй раз распадутся другие атомы, и при этом невозможно предсказать, какие именно. (Совокупность атомов, однако, подчиняется статистическим законам, так что «период полураспада» радиоактивного элемента – время, за которое распадается половина всех атомов – будет неизменным.) Таким образом, хотя большая группа атомов распадается с постоянной скоростью, невозможно предсказать, какие именно атомы в этой группе распадутся раньше, а какие – позже. Такие статистические закономерности и индивидуальные неопределенности характерны для явлений квантовой механики, включая и радиоактивный распад.
Таким образом, вопрос о том, неизбежно ли возникновение людей, сводится к следующему: будет ли эволюция повторяемой и детерминистской? Ну а это можно свести к вопросу о том, сказывается ли на эволюции истинная неопределенность квантовой механики. Скорее всего, сказывается – в двух весьма существенных отношениях. Первое – вопрос о том, возникла бы Земля, если бы Большой взрыв повторился при тех же начальных условиях. Ответ – почти наверняка нет. Повторение истории Вселенной привело бы, вероятно, в целом к картине, очень похожей на сегодняшнюю (к примеру, с тем же числом звезд и галактик), но Солнце и Земля вряд ли возникли бы в их нынешнем виде. Но если мы не можем гарантировать появление нашей Солнечной системы после нового Большого взрыва, то обо всем остальном говорить бессмысленно. Нет никакой гарантии, что жизнь, какой мы ее знаем, вообще появилась бы. Можно, конечно, говорить, что жизнь все же зародилась бы на некоторых планетах во Вселенной, но она совсем не обязательно была бы гуманоидной – «по образу и подобию Божию».
Но у эволюции есть еще одна составная часть, также подверженная случайностям квантовой неопределенности: мутации. Это молекулярные изменения в ДНК, многие из которых представляют собой ошибки, возникающие при репликации. Изменяя генетический код, мутации порождают новые формы генов, которые питают процесс эволюции. А некоторые мутагенные факторы, такие как рентгеновское излучение, космические лучи и даже просто ошибки при разделении двойной спирали ДНК, возможно, вызваны непредсказуемыми событиями квантового уровня.
Все это означает, что если бы жизнь началась заново, даже на нашей примитивной Земле, то мутации, двигающие эволюцию, были бы другими. А значит, другим будет и конечный результат, то есть все обитающие сегодня на Земле биологические виды. Представьте себе: всего несколько других мутаций в самом начале истории жизни – и все последующее могло бы выглядеть совершенно иначе, чем мы видим сейчас.
Суть в том, что если мутации обладают принципиальной неопределенностью, то повторный прогон эволюции, скорее всего, дал бы нам совершенно другие виды, чем мы наблюдаем сегодня. И мы абсолютно не можем быть уверены, что среди них был бы человек. Единственный способ обойти этот вывод – отказаться от естественной эволюции и привлечь какого-нибудь бога, который наблюдал бы за процессом и подправлял по ходу дела, чтобы гарантировать появление человека.
Подводя итоги, можно сказать: если пустить заново процесс хоть космической, хоть биологической эволюции, то попросту невозможно рационально и логически обосновать неизбежность появления гуманоидов – зато можно неплохо обосновать его необязательность. Любой другой ответ связан либо с самообманом, либо с ненаучными утверждениями, основанными на теологии (к примеру, с управляемыми Богом мутациями).
В конечном итоге теистическая эволюция – вовсе не полезный компромисс между наукой и религией. В области предсказаний, которые можно проверить, она опровергнута, а в области непроверяемых заявлений на нее можно не обращать внимания.
Теологические проблемы, связанные с теистической эволюцией
Представляет ли теория эволюции дополнительные проблемы для теологии? Да, и немалые. Нет, к примеру, никакого очевидного объяснения тому, что всемогущий и любящий Бог, направлявший эволюцию, завел ее в такое невообразимое количество тупиков. В конце концов, 99 % всех видов, когда-либо обитавших на Земле, вымерли, не оставив потомков. Жестокость естественного отбора, связанного с бесконечными напрасными утратами и постоянной болью, также требует объяснения. Разве любящему и всемогущему Богу не следовало бы просто создать все существующие виды с нуля, как описано в Книге Бытия?
Как мы видели в предыдущей главе, обычная реакция на такие вопросы – превратить неприятные факты эволюции в добродетели, как это делает католический богослов Джон Хот:
Идея о том, что за эволюцию жизни отвечают второстепенные причины [естественный отбор], а не прямое божественное вмешательство, даже усиливает, а не принижает доктрину божественного творческого начала. Разве Богу не делает честь, что мир – не просто пассивная глина в его руках, но изначально активный и самоподдерживающийся процесс, который развивается и самостоятельно порождает новую жизнь? Если Бог может творить вещи, которые делают себя сами, то разве это не лучше, чем божество-волшебник, который дергает за все ниточки, как полагают теологические «окказионалисты»?
Но ведь можно легко сформулировать и противоположный аргумент: что создание с нуля «лучше», поскольку позволяет избежать страданий, потерь и вымирания, присущих эволюции. Как можно взвесить ценность творческого начала в сравнении со страданием существ, способных чувствовать, включая и нескольких близких родственников современного человека, таких как вымершие неандертальцы?
Теистическая эволюция тоже пригодится для оправдания Бога. Ее можно использовать, как это делает богослов Франсиско Айала, чтобы снять с Бога груз обвинений, связанных с «естественным злом»:
Теория эволюции дала нам решение к оставшемуся компоненту проблемы зла. Как наводнения и засухи были необходимым следствием структуры физического мира, так хищники и паразиты, расстройства и болезни были следствием эволюции жизни. Они возникли не в результате плохого или злобного замысла: свойства организмов не были спланированы Творцом.
Здесь явственно попахивает предвзятостью, ведь наверняка Бог, будь он по-настоящему всемогущ, мог придумать мир, в физической структуре которого не было бы наводнений, засух и эволюционного страдания. И, разумеется, если адаптивными мутациями, которые привели к возникновению человека, мы обязаны Богу, то непонятно, почему его не обвиняют в неудачных мутациях, которые вызывают рак, генетические заболевания и рождение детей-калек. Если мутации придуманы Богом, нет никаких причин тому, чтобы подавляющее их большинство было вредными – хотя именно этого следует ожидать, если этот процесс исключительно естественен и в его рамках происходят случайные ошибки. Неудивительно, что у богословов, к примеру, у Алвина Плантинги, есть ответ и на это:
Но в любом мире, где есть искупление, будет и грех, и зло, и проистекающие из них страдание и боль. Более того, если лечение должно быть пропорционально болезни, в таком мире окажется очень много греха и очень много страданий и боли. Далее, в нем вполне могут найтись грех и страдание не только со стороны человеческих существ, но и, возможно, со стороны других существ тоже. В самом деле, некоторые из этих других существ, возможно, намного могущественнее людей, а иным из них – Сатане и его приспешникам, к примеру – может быть позволено играть какую-то роль в эволюции жизни на Земле, направляя ее в сторону хищничества, потерь и боли. (Кое-кто, возможно, пренебрежительно фыркнет в ответ на такое предположение; однако это ничего не изменит.)
Поразительно слышать подобное от уважаемого философа. Мы наблюдаем здесь не только предвзятость в отношении Бога, который заставляет животных искупать грехи людей, но и призвание другого источника зла – Сатаны. Нас просят поверить, к примеру, что генетически обусловленная лицевая опухоль, уничтожающая популяцию тасманийского дьявола, может быть вызвана сатанинскими манипуляциями в его хромосомах. Получается, что невинное сумчатое ужасно пострадало за грех примата. На мой взгляд, пренебрежительное фырканье – это правильная реакция на подобные фантазии (по крайней мере, до тех пор, пока Плантинга не предоставит нам доказательства существования Сатаны).
Людям религиозным не имеет смысла говорить, что эти ответы исключительно умозрительны потому, что мы не знаем, как Бог проявляет себя в эволюции. Если признать такое незнание, следует признать и то, что мы совершенно не представляем, имеет ли вообще Бог какое-то отношение к эволюции. Забавно, что те, кто претендует на точное знание природы Бога и его свершений, замолкают, как только речь заходит о его методах.
Главная проблема теистической эволюции, как и всех прочих попыток приспособить теологию к новым фактам, такова. Это просто метафизическое расширение физической теории, дополнение, нужда в котором обусловлена не данными, а эмоциональными потребностями верующих. Философ Энтони Грейлинг называет это «произвольной избыточностью»: космологические бирюльки, от которых отказался Лаплас, когда сказал Наполеону, что не нуждается в гипотезе Бога. И правда, подобные излишества можно найти только в эволюционной биологии – и иногда в космологии, – поскольку остальные науки не вступают в противоречие с верованиями людей. Если рассматривать науку шире, включив в нее медицину, то можно увидеть еще один пример произвольной избыточности, когда болезнь рассматривается как результат грешных мыслей или духовной ошибки. В последней главе мы увидим, что такая точка зрения заставила многих людей отказаться от научно обоснованной медицины и в результате пострадать.
Наконец, теистическая эволюция допускает обычную ошибку примиренчества: путает логическую возможность с вероятностью. Да, логически возможно, что Бог либо начал эволюционный процесс, создал первый организм, а затем отошел в сторону, чтобы наблюдать за происходящим, либо вмешивался в этот процесс время от времени, создавая новые организмы и мутации. Но судя по имеющейся у нас информации, это маловероятно. Процесс эволюции демонстрирует все признаки естественности, материалистичности, неуправляемости и отсутствия божественной поддержки. Для ученого теистическая эволюция лишена смысла, поскольку требует, чтобы одной частью мозга («эволюционной») вы принимали только то, что можно проверить и подтвердить доказательствами и здравым смыслом, а другой («теистической») – полагались на веру и принимали вещи либо ненужные, либо ничем не подтвержденные. Это нечестивый союз между наукой и религией, это теология, которая рядится в лабораторный халат. Мы поговорим о вреде этого провального брака в последней главе. Среди его последствий и непонимание публикой науки (многие считают, к примеру, что «теистическая эволюция» научна), и вера в то, что религия может дать ответы, ускользающие в настоящее время от науки (к примеру, почему законы природы допускают существование жизни?), и идея о существовании «иных способов познания», включая откровение, посредством которых можно познать истины о Вселенной. Это не просто академические вопросы, поскольку вполне реальные следствия из них могут быть весьма серьезными (и вредными): они влияют на мораль, медицину, политику, экологию и общее благополучие человека как биологического вида.
Глава 4
Вера наносит ответный удар
Работая пастором, я частенько приукрашивал столкновение между научным мировоззрением и позицией религии. Я говорил, что научные озарения не угрожают вере, потому что наука и религия представляют собой «разные способы познания» и не конфликтуют друг с другом, поскольку пытаются ответить на разные вопросы. Наука сосредоточена на том, «как» возник мир, а религия имеет дело с вопросом о том, «почему» мы здесь. Я был совершенно не прав. Не существует никаких разных способов познания. Есть только знание и незнание, и выбирать в этом мире приходится между ними.
Неудача примиренчества заставила верующих сцепиться с наукой не только в соглашательском ключе. В одном из вариантов религия сама накинула на себя мантию науки и заявила, что некоторые наблюдаемые данные о природе лучше всего объясняются – или это объяснение вообще единственное – существованием Бога. Я называю эту стратегию «новой естественной теологией», поскольку она берет начало от более ранних усилий разглядеть в природе руку Господа. Еще один аргумент, связанный, впрочем, с первым, таков. Религия, подобно физике, философии и литературе, – это просто иной «способ познания» о Вселенной, который при помощи собственных уникальных методов вырабатывает достоверные истины. Некоторые даже утверждают, что именно религии мы обязаны существованием науки (в первую очередь физики), поскольку она якобы возникла как отрасль веры, обычно христианской.
Если ничего другого не остается, верующие находят способы очернить науку. Говорят, что наука – ненадежный метод познания мира (в конце концов, ее «истины» нередко пересматриваются), что она может быть использована во зло (читай: атомные бомбы и нацистская евгеника), а кроме того, она продвигает «сциентизм», то есть утверждает главенство естественных наук, вынуждая такие области, как история, литература и искусство, обретать наукообразность – или терять всякий смысл.
Есть еще два признака того, что примиренцы зашли в тупик. Во-первых, они настойчиво напоминают о том, что «наука не в состоянии доказать, что Бога нет» («невозможно доказать отрицание»). Во-вторых, они утверждают, что наука столь же недостоверна, как и религия, поскольку и то и другое зиждется в конечном итоге на вере. Как указывает психолог Николас Хамфри, очернение науки часто производит большее впечатление на верующих, нежели теологические аргументы в стиле «Бог пробелов»[14], поскольку «всегда найдется множество необычайных фактов, способных в принципе поставить под сомнение традиционное мировоззрение [науку], но существует относительно немного фактов, которые поддерживали бы конкретную альтернативу [религию]. Поэтому проект подавления науки всегда имеет больше шансов на успех, чем проект поддержки нового типа паранауки».
Эти идеи встречаются хотя и нередко, но разбросаны по весьма обширной литературе, и некоторые из них (об «ином способе познания») нечасто обсуждаются критически. В этой главе я постараюсь разобрать наиболее распространенные варианты критики науки. И это не просто буря в научном стакане воды. Клевета в адрес какой-то области знания и попытка поставить неопределенные «способы познания» в привилегированное положение наносят науке – а в конечном итоге и обществу – серьезный вред.
Новая естественная теология
Никто не выводит существование Бога из простого, из известного, из понятного, но только из сложного, неизвестного и непостижимого. Наше невежество и есть Бог; то, что мы знаем, – это наука.
Если религию можно рассматривать как веру без доказательств (их недостаточно, чтобы убедить наиболее разумных людей), это не означает, что религиозные люди полностью отказываются от доказательств. Если доказательства поддерживают имеющееся мнение, они принимаются. Более того, верующие готовы их искать, и не только через откровение. Эту жажду доказательств только подчеркивают бесконечные поиски гроба Господня и Ноева ковчега.
Но ответы на некоторые сложные вопросы до сих пор наукой не получены. В качестве примеров можно вспомнить происхождение жизни и биологические основы сознания. Мало того, не исключено, что эти вопросы настолько сложны, что решить их не удастся никогда. Подобные лакуны открывают возможности для теологии: она спешит предложить Бога в качестве решения. Разумеется, речь идет о знаменитых аргументах типа «Бог пробелов», и хотя проблемы с привлечением Бога в качестве решения любой упрямой загадки очевидны (в науке известно немало случаев заполнения пробелов и устранения богов), сверхъестественные решения появляются всякий раз, когда наука сталкивается с по-настоящему сложной проблемой. Вообще, подобные аргументы можно рассматривать как неуклюжую попытку примиренчества, то есть как использование религии для выполнения научной задачи. В то же время они представляют собой и форму апологетики: если Бог – это лучшее объяснение какого-то естественного феномена, значит, он существует.
Естественная теология представляет попытку разгадать методы Бога или отыскать доказательства его существования путем непосредственного наблюдения природы, а не через откровения Писания («теология откровения»). Она действует (по крайней мере, должна) аналогично науке: ее цель – показать, что некоторые загадки природы проще объяснить вмешательством Бога, чем естественными причинами. Философ Герман Филипс определяет естественную теологию как «попытку доказать истину какого-то конкретного религиозного учения на таких основаниях, которые могут принять неверующие, то есть не прибегая к откровению». Естественная теология популярна, поскольку, предлагая Бога в качестве единственного разумного решения некой научной проблемы, она импонирует и доброжелательно настроенным к науке верующим, и богословам. И те и другие понимают, что божественные решения укрепляют веру собратьев по религии и обращают сомневающихся.
Естественная теология используется уже не одно столетие. Особенно популярна она была на Западе после возникновения науки, но до того, как религия начала сдавать свои позиции, то есть между XVII и XIX веками. При этом она, кстати говоря, входила в инструментарий науки. Как мы уже знаем, Исаак Ньютон ссылался на Бога, говоря о стабилизации планетарных орбит. В то время при отсутствии других естественных объяснений это звучало убедительно.
Самым известным аргументом в пользу естественной теологии были рассуждения священника и философа Уильяма Пейли, который в книге «Естественная теология» (1802 г., второе название «Доказательства существования и признаки Божества») утверждал, что «устройство» животных и растений может служить убедительным доказательством существования благожелательного Бога. Самый знаменитый его пример был связан с «камероподобным» глазом человека – органом настолько сложным и состоящим из такого количества взаимосвязанных частей, что его возникновение просто невозможно было объяснить естественными процессами. Пейли писал: «Если говорить об анализе инструмента, тот факт, что глаз создан для зрения, столь же очевиден, как факт, что телескоп создан для помощи зрению». Даже молодому Дарвину этот аргумент поначалу показался убедительным, хотя позже он его отверг, доказав, что создать такой сложный орган мог естественный отбор.
Надо сказать, что критика ранней естественной теологии несколько несправедлива. В то время ее можно было рассматривать как науку, поскольку она ставила перед собой цель познания природы при помощи самых лучших обоснований из тех, что имелись в распоряжении ученых. Среди множества явлений, имевших, согласно тогдашним взглядам, божественное происхождение, были душевные болезни, молнии, происхождение Вселенной, магнетизм и, разумеется, эволюция. Научный характер естественной теологии проявлялся и в том, что по крайней мере некоторые ее версии не останавливались на рациональных объяснениях постфактум, а пытались предсказывать и делать проверяемые заявления. Креационизм, к примеру, имеет свое мнение о возрасте Земли, об отсутствии переходных форм между «разновидностями» живых существ и т. д. В 1859 г. он был достойным соперником теории эволюции. Именно поэтому Дарвин в «Происхождении видов» так тщательно показывал, что его новая теория лучше объясняет существующие данные, чем это делает креационизм.
Поделиться книгой: