Вера против фактов: Почему наука и религия несовместимы

К середине XIX века теология наконец-то утратила статус научной дисциплины. В основном это стало результатом деятельности Дарвина, которому удалось опровергнуть лучший аргумент в пользу существования Бога, а также успехов физики и медицины в замене религиозных объяснений естественными. Упадку теологии способствовала и философия – Юм и Кант привели убедительные аргументы против веры в чудеса, разумного замысла и логических построений в пользу существования Бога.

Тем не менее в последнее время мы наблюдаем возвращение теологии, отчасти объясняемое подъемом теории разумного замысла, согласно которой в теории эволюции имеются лакуны, которые невозможно заполнить без привлечения создателя. Хотя сторонники этой теории утверждают, что создатель – это не обязательно иудео-христианский Бог (им мог быть даже инопланетянин, говорят они), это чистое лицемерие. Христианские корни теории разумного замысла, да и отдельные заявления ее сторонников, показывают, что ее назначение – заменить «болезнь» натурализма чисто христианской метафизикой. Разумный замысел – это просто креационизм, тщательно замаскированный под что-то более научное в бесплодной попытке обойти решения судов США, запрещающие проповедовать религию в государственных школах.

Критика аргументов типа «Бог пробелов» восходит еще к Древней Греции, как можно видеть из знаменитого заявления врача Гиппократа из Коса:

Люди считают эпилепсию божественной болезнью, потому что не понимают ее. Но если бы они называли божественным все, чего не понимают, то божественному не было бы конца.

На теологические опасности такой тактики указал Дитрих Бонхёффер, писавший из нацистской тюрьмы незадолго до того, как был казнен за участие в заговоре против Гитлера:

Как неразумно использовать Бога для латания дыр в наших знаниях! Если на самом деле границы знания постепенно отодвигаются все дальше и дальше (а так и должно быть), то и Бог отодвигается вместе с ними, так что ему постоянно приходится отступать. Мы должны найти Бога в том, что нам известно, а не в том, что нам неведомо.

Эта проблема общеизвестна, как видно из красноречивой цитаты Ингерсолла в начале этого раздела. Тем не менее верующие продолжают привлекать Бога к объяснению нерешенных научных загадок. Вероятно, это объясняется желанием получить не просто ответы, но такие ответы, которые поддержали бы их веру. Этим может объясняться и недобросовестность некоторых религиозных ученых. Так, Фрэнсис Коллинз – один из самых известных американских ученых – решительно выступает против теории разумного замысла и не однажды предостерегал от использования аргументов типа «Бог пробелов»:

Следует быть очень осторожным, вводя утверждение о вмешательстве Бога в той или иной сфере, где научных знаний на настоящий момент недостаточно. От затмений в древнейшие времена и движения планет в Средние века до происхождения жизни сегодня концепция «Бога пробелов» слишком часто оказывала медвежью услугу религии и, как следствие, самому Богу (если такое возможно). Вера, помещающая Бога туда, где нам не хватает знаний о природе, окажется перед лицом кризиса, когда благодаря прогрессу науки пробел удастся заполнить.

Вот именно. Тем не менее в той же книге Коллинз нарушает собственное предписание и утверждает, что Бог – лучшее объяснение не только тонкой настройки физических констант Вселенной, но и моральных качеств, присущих большинству людей.

Умиротворяющее ощущение, что у вас есть квазинаучные доказательства существования конкретного Бога, попросту слишком притягательно и вынуждает даже прогрессивных верующих демонстрировать ту двойственность, что мы видим у Коллинза. Вот список некоторых явлений, которые сторонники новой естественной теологии раз за разом приводят в качестве свидетельств в пользу существования Бога:

• Тонкая настройка физических констант, позволяющая существовать Вселенной (и человеку как виду).

• Существование физических законов как таковых.

• Появление жизни из неживой материи.

• Неизбежность эволюции человека.

• Инстинктивная человеческая мораль («моральный закон», описанный Коллинзом).

• Существование сознания.

• Надежность наших чувств в распознавании истины.

• Тот факт, что Вселенная постижима для человека.

• Поразительная эффективность математики при описании Вселенной.

Видя подобные «научные» аргументы в пользу существования Бога, не забудьте задать себе три вопроса. Во-первых, что более вероятно: что эти вопросы представляются нам загадками только потому, что мы отказываемся привлечь Бога в качестве ответа, или что наука просто не успела еще найти для них естественное объяснение? Иными словами, убедительно ли религиозное объяснение настолько, что остается только сказать ученым, что им больше не нужно трудиться над исследованием эволюции, механизмов сознания и происхождения жизни, ибо естественного объяснения у этих явлений просто не может быть? Учитывая замечательную способность науки решать проблемы, которые когда-то представлялись нерешаемыми, и число научных явлений, о которых никто даже не слышал всего сто лет назад, куда разумнее признаться в неведении, чем привлекать божественное.

Во-вторых, если привлечение Бога нравится вам больше, чем признание научного неведения, спросите себя: делает ли религиозное объяснение что-нибудь помимо рационализации этого неведения? То есть позволяет ли гипотеза Бога делать независимые и новые предсказания или прояснить что-нибудь из того, что прежде казалось загадочным, – как свойственно по-настоящему научным гипотезам? Или религиозные объяснения просто заполняют пробелы и никуда не ведут? Как я объяснял в книге «Почему эволюция истинна», гипотеза Дарвина об изменении и разнообразии жизни была принята не только потому, что соответствует имеющимся данным, но и потому, что дает проверяемые и подтвержденные предсказания (к примеру, где в геологической летописи нам попадутся формы, промежуточные между пресмыкающимися и млекопитающими), а также объясняет вещи, которые когда-то ставили биологов в тупик (почему человеческий эмбрион к шести месяцам приобретает волосяной покров, но еще до рождения его сбрасывает). Теория разумного замысла ничего такого не предсказывает и не проясняет. И разве привлечение Бога к объяснению тонкой настройки физических параметров объясняет во Вселенной хоть что-нибудь? Если нет, то эта область естественной теологии на самом деле не наука, а одностороннее освещение вопроса.

Наконец, даже если вы приписываете феномены, не имеющие научного объяснения, Богу, задайте себе вопрос: будет ли данное объяснение доказательством существования именно вашего Бога – того самого, на чьи заветы опираются ваши религия и мораль? Если нам удастся найти свидетельства, скажем, сверхъестественного происхождения морали, то какому Богу мы должны будем ее приписать: христианскому, Аллаху, Брахме или любому другому из тысяч, которым поклоняются на Земле? Я ни разу не видел, чтобы сторонники естественной теологии искали ответ на этот вопрос.

Мы уже обсуждали один из вопросов, представленных в приведенном списке: «неизбежность» появления человека в процессе эволюции. При внимательном рассмотрении она уже не кажется такой неизбежной. Что касается происхождения жизни, то наука добилась невероятного прогресса в понимании того, как это могло произойти, начиная с инертной материи. Я готов поспорить, что в ближайшие 50 лет мы сумеем создать в лаборатории условия, напоминающие условия на примитивной Земле, при которых возникла жизнь. Это не будет означать, разумеется, что все и на самом деле происходило именно так, ведь мы вряд ли узнаем, как все было. Но сам факт такого достижения опровергнет религиозное утверждение о том, что естественное происхождение жизни без участия Бога невозможно. Разумеется, религиозный ответ не остановил усилия химиков и биологов, направленные на поиск естественного решения.

Обычному человеку сознание представляется научно необъяснимым, поскольку трудно вообразить, как ощущение «самости» – и наши субъективные представления о красоте, удовольствии или боли – имеет в своей основе массу нейронов в мозгу. Но в категорию «сознание» попадает как минимум четыре феномена: интеллект, осознание себя, способность получения информации (быть в сознании или «без сознания») и личное ощущение субъективности. Только последнее – так называемая трудная проблема сознания – пока представляется загадочным, поскольку трудно представить себе, как мозг, который можно изучать объективно, порождает субъективные чувства. В трех первых вопросах нейробиология уже достигла существенных успехов (искусственное вмешательство в работу мозга – как механическое, так и химическое, и системы сканирования мозговой деятельности помогают сложить единую неврологическую картину того, что требуется для этих явлений). А сейчас нейробиология уже стучится в двери «трудной проблемы». В конечном итоге нам, возможно, не удается решить эту проблему по одной простой причине: мы пытаемся при помощи ограниченных когнитивных возможностей осуществить исследовательский проект, который даже не способны сформулировать. Это не означает, что заниматься этим не нужно; это означает лишь, что самой упрямой проблемой науки будет не происхождение жизни или законов природы, а эволюция и механизмы работы нашего мозга и сознание, которое этот мозг порождает. Это результат забавной рекурсии: мы вынуждены использовать орган, который развился по другим причинам, для изучения того, как этот орган заставляет нас чувствовать.

«Проблемы» законов природы и эффективности математики связаны между собой, но только первая из них нуждается в каких-то объяснениях. Важно с самого начала понять, что само понятие «законы физики» тенденциозно, поскольку слово «закон» предполагает наличие законодателя и подразумевает существование бога-творца. На самом же деле законы физики – это всего лишь наблюдаемые закономерности, действующие в нашей Вселенной, и я использую слово «закон» только в этом смысле.

Вообще говоря, эти законы – условие нашего существования, поскольку без них никогда бы не появился не только человек, но и живые организмы вообще. Я имею в виду все без исключения биологические виды. Если бы законы физики и химии непредсказуемо менялись, человеческие мозг и тело не работали бы, поскольку не было бы ни стабильной физиологии, ни генетической наследственности, ни возможности надежно собирать и обрабатывать информацию об окружающем мире. Представьте, к примеру, что произошло бы, если бы химические импульсы в наших нервах путешествовали с разной, причем непредсказуемой, скоростью. Прежде чем человек успел бы выдернуть руку из огня или заметить хищника, он бы уже обжегся или оказался съеденным. Если бы мы не могли сохранять уровень кислотности крови в весьма узком диапазоне (это одна из функций почек), мы бы умерли. И эволюция не работала бы, поскольку для этого необходимо, чтобы окружающая среда была относительно стабильна на протяжении нескольких поколений. Если бы такого постоянства не существовало, ни один вид долго бы не протянул.

Отсюда, как в физике в отношении проблемы тонкой настройки, о которой мы еще поговорим, мы можем вывести антропный принцип биологии: стабильные законы природы должны существовать, или жизнь никогда не развилась бы до такой степени, чтобы мы с вами могли обсуждать эти законы. Естественная теология здесь, как и в физике, пытается выйти на первый план. Она заявляет, что законы «тонко настроены» Богом именно затем, чтобы сделать возможным существование человечества.

Но если стабильные законы существуют, то полезность математики объясняется автоматически. Ведь математика – это просто способ обрабатывать, описывать и кратко излагать закономерности. Как и следовало ожидать, не существует законов физики – то есть природных закономерностей, – которые не поддавались бы математическому описанию и анализу. Более того, физики регулярно придумывают новые типы математики для описания физических задач, как это сделал Ньютон с математическим анализом и Гейзенберг с матричной механикой. Трудно представить себе закономерность, с которой не справится математика. Таким образом, «непонятная эффективность математики в естественных науках», как озаглавил физик Юджин Вигнер одну из своих научных статей, просто отражает закономерности, воплощенные в физических законах. Эффективность математики – это свидетельство не в пользу существования Бога, а в пользу стабильности физических законов.

Одна из долгосрочных целей физики такова: выводить фундаментальные законы природы из менее фундаментальных, то есть объединять несопоставимые на первый взгляд явления в рамках одной теории, что очевидным образом уменьшает число частных теорий. Так, классическая ньютонова физика сегодня рассматривается как особый случай квантовой механики, а термодинамика – как особый случай статистической механики. Попытки найти теорию всего, объединяющую в своих рамках все четыре фундаментальных физических взаимодействия, привели к немалым успехам: на данный момент только гравитация продолжает уклоняться от объединения с сильным и слабым ядерным, а также электромагнитным взаимодействием. Скорее всего, такое объединение будет продолжаться на множестве разных уровней, но очень вероятно, что в конце концов мы получим набор принципов, которые дальше уменьшать уже невозможно. В этот момент нам придется просто сказать: «Вот это, насколько нам известно, не поддающиеся сокращению законы нашей Вселенной». Но добавит ли что-нибудь к нашим знаниям дополнительная фраза «и эти законы сотворены Богом»? Она ничего не добавляет, лишь задает еще один вопрос без ответа: откуда же взялся Бог?

Но существование законов природы, даже если мы не в состоянии понять их неизменность, ставит перед нами отдельный вопрос. Даже если эти законы необходимы для нашего существования, почему все же они таковы, что позволяют это самое существование? Для многих верующих ответ звучит так: «Потому что Бог намеренно сделал их совместимыми с человеческой жизнью, чтобы мы, совершенно особые его создания, появились в результате эволюции».

Это приводит нас к самому распространенному – и для человека несведущего самому убедительному – утверждению естественной теологии: о тонкой настройке физических законов. После его обсуждения я разберу и остальные аргументы естественной теологии в пользу существования Бога: «моральный закон» и нашу способность иметь убеждения, которые являются истиной.

Доказательство Бога от тонкой настройки

Доказательство Бога, основанное на тонкой настройке и известное также как «антропный принцип», состоит в следующем: многие физические константы таковы, что при их изменении, даже совсем небольшом, существование нашей Вселенной или эволюция и существование человека (предполагается, что человек – цель творчества Бога) были бы невозможны. Поскольку в реальности мы существуем, то можно сказать, что величины этих констант слишком невероятны, чтобы их можно было объяснить с точки зрения науки. Это позволяет предположить, что они были отрегулированы Богом специально для того, чтобы сделать жизнь на Земле возможной.

Не менее 69 % американцев поддерживают этот аргумент в том или ином виде. Они согласны с тем, что «Бог создал фундаментальные законы физики и химии в точности так, чтобы жизнь, особенно человеческая, была возможна». Даже ученые склонны прислушиваться к подобным аргументам. Кеннет Миллер отвергает аргументы в пользу «Бога пробелов», но идет на попятный, когда речь заходит о физике:

Говоря без обиняков, иногда кажется, что детали физической Вселенной отобраны таким образом, чтобы сделать жизнь возможной… Если прежде мы считали, что нам досталась типичная космическая сдача, набор карт произвольного достоинства, определенных случайным образом в пыли и хаосе Большого взрыва, то теперь нам потребуется серьезное объяснение.

«Серьезное объяснение», конечно, включает гипотезу о существовании Бога.

Однако для начала следует задаться вопросом, действительно ли физические константы укладываются в узкий диапазон, допускающий существование жизни и человека. Ответ – да, но только для некоторых из них. К константам, которые при небольшом изменении сделали бы жизнь – такую, какой мы ее знаем, – невозможной (кстати, здесь следовало бы обсудить смысл выражения «жизнь такая, какой мы ее знаем»), относятся: массы некоторых элементарных частиц (протонов и нейтронов), величины физических взаимодействий (сильного и электромагнитного взаимодействия, а также гравитации) и постоянная тонкой структуры (существенная для образования углерода). Если бы, к примеру, гравитация была слишком велика, планеты не могли бы существовать достаточно долго, чтобы на них развилась жизнь. Да и живые организмы были бы невозможны, поскольку сила тяжести их попросту раздавила бы. Масса протона составляет 99,86 % от массы нейтрона, и если бы она была хоть чуть-чуть меньше, звезды (в том числе и Солнце) не существовали бы, поскольку невозможен был бы питающий их ядерный синтез.

Наблюдение о том, что некоторые константы обязательно должны быть близки к их реальному значению, чтобы жизнь была в принципе возможна, называется слабым антропным принципом. Это заявление, кажется, несложно отвергнуть в качестве доказательства Бога. Если бы константы не были такими, какие они есть, нас бы не было, и мы не смогли бы их измерить. Разумеется, они должны быть совместимы с человеческой жизнью.

Но теисты утверждают не только это, они выдвигают так называемый сильный антропный принцип. Это та же самая слабая версия с дополнительным объяснением: константы, дескать, оказываются в узком диапазоне величин потому, что их поместил туда Бог. Далее говорится, что эти величины весьма маловероятны в диапазоне всех возможных значений физических констант, и поскольку их попадание туда в настоящий момент не поддается научному объяснению, то такое невероятное совпадение – свидетельство в пользу существования Бога. Это, конечно, все тот же аргумент из серии «Бог пробелов». Зиждется он на том, что мы не в состоянии сказать, чем определяются физические константы. Но поскольку принцип этот звучит авторитетно и затрагивает мудреные вопросы физики, недоступные среднему человеку, теисты часто его используют. Фактически это самое эффективное оружие в арсенале новой естественной теологии.

Но можем ли мы сказать наверняка, что наука никогда не сумеет объяснить эти физические константы? Разумеется, не можем. Мы не понимаем, почему они именно таковы, но потихоньку продвигаемся вперед, и данный концептуальный пробел, в котором, как говорят, может скрываться Бог, сокращается.

Даже о степени тонкой настройки невозможно говорить уверенно, потому что мы не знаем точно, насколько можно изменить те или иные константы, не сделав при этом жизнь невозможной.

Несомненно, массы протонов и нейтронов должны быть относительно близки к их нынешним значениям, но другим физическим константам нет нужды сохранять очень уж высокую точность. Космологическая константа и энтропия ранней Вселенной, к примеру, могли бы быть значительно выше, и это никак не помешало бы нашему существованию. Просто галактик во Вселенной было бы меньше, но их фундаментальные свойства остались бы прежними. Звезды по-прежнему существовали бы, как и пригодные для жизни планеты. В конце концов, Богу нужна была всего одна солнечная система, чтобы разместить на ней существ, которые будут ему поклоняться, так зачем создавать лишние миллиарды необитаемых планет?

Кроме того, мы не знаем, насколько маловероятны существующие константы. При таком заявлении принципиально важно допущение о том, что все значения констант равновероятны и могут изменяться независимо. Предполагается также, что в природе не существует глубоких и неизвестных нам принципов, которые каким-то образом вынуждают физические константы приобретать именно те значения, которые мы наблюдаем. Учитывая наше полное невежество в том, какая доля «пространства физических констант» может быть совместима с жизнью, мы попросту ничего не можем сказать о том, насколько невероятна на самом деле жизнь.

Доказательство существования Бога с использованием довода о тонкой настройке становится еще слабее оттого, что содержит оговорку «жизнь такая, какой мы ее знаем», то есть углеродная. Но существа, достаточно разумные, чтобы воспринимать Бога и поклоняться ему, не обязаны быть именно такими, каких мы знаем и любим: наше воображение ограничено тем, что нам известно. В принципе, могла бы быть жизнь, основанная, к примеру, на кремнии вместо углерода, жизнь, способная существовать при более высокой или более низкой гравитации, жизнь, возникшая мгновенно, а не в результате долгой эволюции. В конце концов, Бог авраамических религий всемогущ и потому мог тонко настроить жизнь на любую созданную им вселенную, вместо того чтобы настраивать вселенную на жизнь.

В самом деле, почему жизнь вообще должна основываться на материи? Для многих людей Бог – это человекоподобный дух, обладающий чувствами и неким сознанием. Неужели он не мог создать расу подобных себе нематериальных, но разумных существ – бестелесных созданий, лишенных всемогущества? В конце концов, любое существо, способное задавать физические константы, могло бы создать любую форму жизни, а про Бога уже сказано, что он создал души, то есть, по существу, бестелесные разумы. Почему же не ограничиться душами, зачем населять Землю материальными существами? Проблема в том, что мы просто не знаем, какие возможны формы гуманоидной жизни – здесь под «гуманоидной жизнью» я подразумеваю «сознающие себя разумные существа, созданные по образу и подобию Бога». Теисты тоже не в состоянии объяснить, зачем душам тела.

Но главное – существуют и другие объяснения пресловутой тонкой настройки, в которых не фигурирует Бог. Простейшее из них таково: если мы населяем единственную Вселенную, то нам просто повезло, что она обладает такими физическими константами, которые позволяют и поддерживают жизнь – такую, какой мы ее знаем. Иными словами, в бридже космологии нам выпала почти идеальная сдача – по крайней мере для углеродной гуманоидной жизни.

Шансы на такой расклад, однако, многократно возрастают, если наша Вселенная не единственная. В этом случае ситуация аналогична миллиарду вариантов раздачи разом. Концепция множественных вселенных естественным образом следует из нескольких популярных в настоящее время физических теорий, включая теорию струн и идею космической инфляции (очень быстрого расширения Вселенной сразу после Большого взрыва). Если эти теории верны, то независимых вселенных действительно может быть много. Более того, физические константы в них могут различаться. Если это так, то вполне вероятно, что в некоторых вселенных физические константы окажутся подходящими для развития знакомой нам жизни, – и нам, представьте себе, повезло появиться в одной из них. Если вариантов раздачи очень много, то и идеальный, или близкий к нему, вариант вполне вероятен.

Важно понимать, что теория множественных вселенных (лучшее на данный момент решение проблемы тонкой настройки) это вовсе не «пас на удачу», придуманный физиками только ради того, чтобы не привлекать Бога, как утверждают некоторые теисты. Скорее, это естественное следствие из достаточно обоснованных теорий. Пока неясно, сумеем ли мы доказать, что вселенных много, – ведь они могут оказаться невидимыми из нашей собственной Вселенной. Тем не менее физики ищут способы убедиться в их существовании. Уже имеются свидетельства в пользу по крайней мере одного из их предварительных условий – космологического расширения Вселенной. И даже если проверить теорию множественных вселенных трудно, то альтернативная ей «теория Бога» вовсе непроверяема, поскольку не делает никаких предсказаний.

Однако уже имеются наблюдения, которые, по мнению некоторых физиков, явно свидетельствуют против теории Бога как космического настройщика. Одно из них, как я уже говорил, – это избыточные размеры Вселенной и огромное число в ней мест, где жизнь (по крайней мере, «такая, какой мы ее знаем») не существует и не может существовать. Считая, что жизнь возможна только на планетах, но не на звездах, прикинем число планет. По консервативным оценкам, в нашей галактике существует примерно 100–200 млрд планет, а в наблюдаемой части Вселенной – около 1024 планет (это триллион триллионов, или 1 000 000 000 000 000 000 000 000). Большинство этих планет непригодны для жизни. Если цель божественного творения – человек, то зачем такие излишества?

Далее, избыточно количество не только миров, но и частиц. Насколько мы знаем, среди 12 известных типов элементарных частиц, из которых состоит материя (шесть кварков и шесть лептонов), только четыре типа частиц – верхние и нижние кварки, электрон и нейтрино – необходимы для существования физических объектов, включая планеты и людей. Оставшиеся восемь типов распались сразу же после Большого взрыва. Как и загадочная темная материя, они не имеют очевидного теистического объяснения.

Избыточное число планет и частиц – это подтвержденные предсказания естественных физических теорий. Их существование не следует из гипотезы Бога. Если тонкая настройка – это доказательство существования Бога, а естественная теология – форма науки, то теологам следовало бы объяснить, почему существует так много частиц, ненужных для жизни. А еще – какие физические константы принципиально важны для жизни и насколько точно они настроены. Неспособность сделать это доказывает, что сильный антропный принцип – всего лишь теологическая надстройка, поскольку привлечение Бога ничего не добавляет к нашим представлениям об окружающем мире.

Некоторые другие соображения также противоречат теистическому объяснению тонкой настройки. Человечество вымрет, когда Солнце, расширяясь в конце своего жизненного цикла, испарит нашу планету меньше чем через 5 млрд лет – при условии, что мы сами ее раньше не уничтожим путем ядерной войны или глобального потепления. Возможно, человечество спасется, массово мигрировав на другие планеты, но это не решает проблемы, поскольку Вселенная тоже погибнет, когда в результате роста энтропии ее температура упадет до абсолютного нуля. Теистам, однако, не стоит об этом беспокоиться, поскольку некоторые из них предсказывают неминуемое наступление конца света.

Вот еще одно свидетельство против гипотезы Бога: почти вся наша Вселенная негостеприимна для любой известной нам формы жизни. Поместите человека в случайное место во Вселенной или даже на случайную планету, и шансы на то, что он будет мертв уже через секунду, почти стопроцентны. Вряд ли можно сказать, что экстремальные температуры, излучение и отсутствие кислорода свидетельствуют о тонкой настройке Вселенной под наше существование. Более того, значительная часть поверхности Земли тоже не годится для человека: океаны (70 % поверхности планеты), пустыни, ледяные шапки и т. д. И это мир, придуманный и созданный специально для человека? Разумнее предположить, что человек в процессе эволюции адаптировался к имеющемуся миру, нежели считать, что этот мир создан специально для людей. Добавьте к этому огромное число хищников, болезней и паразитов, с которыми сталкивались наши предки и которые донимают нас до сих пор, и можно с полным основанием заключить, что Бог дал нам не особо комфортабельный дом. В самом деле, похоже, что эволюция позволила нам еле-еле продержаться в мире, готовом нас уничтожить.

Теистические объяснения должны учитывать, что человек сильно задержался со своим появлением, ведь Вселенной потребовалось 10 000 лет физической эволюции, прежде чем на нашей планете зародилась жизнь. Если Бог всемогущ и хотел создать именно человека, то почему он просто не сотворил Вселенную, человека и нужные нам виды сразу, как в Книге Бытия? И это не надуманный вопрос, сторонники религии должны на него ответить. В конце концов, если вы утверждаете, что понимаете характер и намерения Бога, разве вы можете отговариваться неведением в таких важных вопросах, как этот? Герман Филипс считает, что отсутствие удовлетворительного ответа на этот вопрос подрывает всю естественную теологию:

Какие у Бога могут быть причины для того, чтобы предпочесть долгий эволюционный путь в истории Вселенной и жизни, если он хотел создать именно род человеческий? Теистам не следует отвечать на этот вопрос традиционной банальностью о том, что пути Господни неисповедимы. Это уничтожит всякую предсказательную силу теизма и разрушит тем самым перспективы естественной теологии. Напротив, им следовало бы предложить убедительные причины, по которым Бог пошел долгим эволюционным путем, притом что главной его целью, как считается, было создание человека.

Разумеется, теисты могут ответить на это (и отвечают), что эволюция просто более изобретательна и способна к «самореализации», чем сотворение мира из ничего. Но это не объясняет, почему эволюции потребовалось так много времени, чтобы хотя бы начать движение. Аналогично, на наблюдения физика Шона Кэрролла о том, что не все свойства Вселенной подстроены под человека, теолог Уильям Лейн Крейг просто заявил, что у Бога, возможно, есть художественные таланты, о которых ранее никто не подозревал:

Но почему мы представляем себе Бога похожим на какого-то инженера? Может быть, он своего рода космический художник, которому хочется расцветить свой холст экстравагантными формами, которому нравится создавать эту сказочную Вселенную и придумывать фантастические детали для наблюдателей. Более того, откуда нам знать, что где-то в космосе не существует внеземной жизни, которая нуждается именно в такой тонкой настройке параметров? Или, может быть, Бог спроектировал Вселенную с такой избыточностью для того, чтобы оставить откровение о себе в природе, в точности так, как говорится в Послании к римлянам? Чтобы когда-нибудь физики, исследующие Вселенную, нашли «отпечатки пальцев» разумного Создателя, проявившего невероятный ум и невероятную точность при сотворении Вселенной.

Такие фантастические истории – последнее прибежище теолога, и опровергнуть их легче легкого, ведь доказательства («отпечатки пальцев» Бога) отсутствуют. Но подобная предвзятость делает естественную теологию неопровергаемой и потому недостойной серьезного рассмотрения. Да и возлюбленному Крейгом авраамическому Богу это не приносит никакой пользы. Даже если человек убежден, что Вселенная тонко настроена при участии какого-то божества, то почему это не может быть Аллах, Брахма или Кетцалькоатль? Как любил говорить о подобных проблемах Кристофер Хитченс, вся работа еще впереди.

Мы по-прежнему не понимаем, почему законы физики таковы, но ученых никогда не удовлетворит ответ «Потому что так захотел Бог». Может быть, ответ никогда не будет найден, но разница между ученым-натуралистом и последователем естественной теологии состоит в том, что ученые не считают, что добыли истину, если всего лишь придумали гипотезу, которую невозможно проверить. И до тех пор, пока не удастся найти проверяемый ответ, ученые будут просто говорить: «Мы не знаем».

Доказательство Бога от морали

Дарвин в книге «Происхождение человека и половой отбор» (1871), где он впервые применил свою теорию эволюции путем естественного отбора к человеку, не оставил без внимания и мораль. В третьей главе он делает предположение, что человеческая мораль, возможно, представляет собой социальные инстинкты, появившиеся у наших предков и получившие дальнейшее развитие за счет большого мозга:

Следующее предположение представляется мне в значительной степени вероятным: вообще любое животное, наделенное явными социальными инстинктами, неизбежно обрело бы моральное чувство или совесть, как только его интеллектуальные возможности развились бы в той же, или почти в той же степени, что и у человека.

Столетием позже биолог Эдвард Уилсон разозлил очень многих, заявив о полном главенстве биологии над этикой:

Ученым и гуманистам следовало бы вместе рассмотреть возможность того, что пришло время на время изъять этику из рук философов и отдать ее во владения биологии.

Это заявление Уилсона в его новаторской книге «Социобиология. Новый синтез» стало началом приложения теории эволюции к поведению человека, приведшего к рождению новой научной дисциплины – эволюционной психологии. В последние 40 лет психологи, философы и биологи начали разбираться в культурных и эволюционных корнях морали.

Сегодня этот процесс только начинается, поскольку он подразумевает кропотливые исследования в области поведения животных, нейробиологии и психологического тестирования как приматов, так и людей, однако первые результаты уже есть. При этом натуралистическое изучение морали беспокоит теистов сильнее, чем любое другое научное направление. Многие из них могут принять Большой взрыв и даже эволюцию, но если и есть какая-то область поведения человека, которую религия всегда оставляет за собой, так это мораль. Поэтому перед лицом научного прогресса религия продолжает утверждать, что как источник, так и природа человеческих нравственных суждений неразрывно связаны с Богом. «Моральный инстинкт» – это один из тех пробелов, которые, по мнению теистов, невозможно заполнить при помощи науки, но легко объяснить с привлечением Бога.

Если вы видите тонущего человека и сами умеете плавать, то первый ваш импульс – прыгнуть в воду и спасти утопающего. Если вы слышите, как кто-то вроде Берни Мейдоффа[15] обманывает людей, в результате чего те лишаются всех своих накоплений, вы злитесь и чувствуете, что его следует наказать. Если на вашего ребенка и его приятелей напала собака, вы броситесь спасать в первую очередь свое дитя.

Существует множество подобных вариантов мгновенной инстинктивной реакции и возникающих при этом чувств, и все они отражают ваши представления о добре и зле, о правильных и неправильных поступках. Существует так называемая моральная интуиция, которую психолог Джонатан Хайдт определил как «внезапное появление в сознании некой моральной оценки, включая оценку эмоциональной значимости (плохо – хорошо, нравится – не нравится), без всякого осознания процесса поиска, оценки доказательств или перехода к выводам».

Многие религиозные люди считают, что эти инстинктивные оценки наука не объясняет. Генетик Фрэнсис Коллинз публично объявил о невозможности светского решения. Он рассматривает врожденную мораль как доказательство существования Бога:

Но человек уникален в нескольких отношениях, которые не поддаются эволюционному объяснению и указывают на нашу духовную природу. В их число входит и существование морального закона (представления о добре и зле), и поиск Бога, характерный для всех человеческих культур в истории… Одна только последовательность ДНК, даже в сопровождении обширных данных о биологических функциях, никогда не объяснит некоторые особые человеческие характеристики, такие как моральный закон и всеобщее богоискательство.

Помимо инстинктивной природы морали, в качестве доказательств Бога рассматриваются и некоторые ее проявления, в первую очередь альтруизм и самопожертвование. Считается, что они тоже не поддаются объяснению с привлечением естественного отбора или любой другой светской гипотезы, опирающейся на культуру. Коллинз отмечает: «Бескорыстный альтруизм… откровенно говоря, представляет собой скандал для упрощенческих рассуждений. Его невозможно обосновать желанием отдельных эгоистичных генов сохраниться в потомстве».

Писатель Дэймон Линкер делает тот же вывод из случая с Томасом Вандер-Вудом – американцем, двадцатилетний сын которого упал в сточную канаву. Вандер-Вуд прыгнул вслед и спас сына, но сам утонул. Кроме того, как эгоизм может объяснить поведение солдат, которые спасают товарищей, закрывая гранату своим телом, или пожарных, которые ежедневно рискуют жизнью? Линкер пишет: «Существуют конкретные ситуации в человеческой жизни, которые атеизм в любой форме просто не в состоянии объяснить или обосновать. Одна из таких ситуаций – жертвование собой без сомнений и чувства, которые оно в нас пробуждает». Линкер видит в человеческом альтруизме дар не просто Бога, но христианского Бога, который и сам пожертвовал собой, послав Иисуса на смерть.

Конечно, атеизм, представляющий собой всего лишь отсутствие веры в богов, не обязан объяснять альтруизм и этику. Эта задача по справедливости принадлежит философии, науке и психологии. И эти области знания уже предложили немало нерелигиозных объяснений «морального закона» и альтруизма, которые включают в себя эволюцию, разум и образование.

Но прежде чем перейти к этим объяснениям, мы должны разобраться с их предметом. Действительно ли человек обладает врожденным моральным чутьем и это чутье одинаково у всех народов и культур? Если это так, то что отражает такое единообразие: генетические особенности, обучение или комбинацию того и другого? Или же все эти объяснения и правда недостаточны и указывают на Бога? (Под «врожденными» я понимаю «являющиеся частью натуры человека», а не «входящие в генетический код».) И как можно объяснить не только сами моральные действия, но и причину, по которой мы их одобряем? Если мы сумеем правдоподобно ответить на эти вопросы, не привлекая божественного вмешательства, то стандартное объяснение о «Боге пробелов» не будет ни необходимым, ни достаточным.

Разумеется, сама идея морали, а также наша склонность оценивать поступки как нравственные и безнравственные кажется почти универсальной. В книге «Чистый лист» (The Blank Slate) Стивен Пинкер на основании работ антрополога Дональда Брауна составил список «универсальных человеческих ценностей»: вариантов поведения, верований, правил и других аспектов общественной жизни, наблюдаемых во всех исследованных культурах. В этот список вошли «различение добра и зла», «моральные чувства» и представление о запретах, или «табу». Из этого списка явствует только, что универсальным представляется наличие моральных чувств само по себе, а вовсе не наличие каких-то конкретных чувств, которые Коллинз и Линкер рассматривают как врожденные. Но список Брауна и Пинкера содержит и некоторые из этих качеств: эмпатия; различение своих и чужих; выделение родичей среди остальных соплеменников; запрет на убийство, насилие и другие формы жестокости; принцип взаимодействия; идея справедливости.

В списке, однако, отсутствуют некоторые варианты поведения, которые мы ощущаем как врожденные. Обратите внимание, к примеру, что в нем не упомянуты ни альтруизм, ни одобрение альтруизма. Но более поздние работы показывают почти универсальность других моральных чувств. Изучение 60 традиционных обществ, таких как хопи, догоны и цельтали, выявило, что из семи перечисленных ключевых моральных ценностей (обязательства перед родней, лояльность группе, взаимодействие, храбрость, уважение, справедливость и признание прав собственности) бóльшую часть признавали почти все общества. Кроме того, каждая из этих ценностей нашлась в каждом из шести культурных регионов.

Существуют также моральные инстинкты, которые представляются почти универсальными, но могут быть выявлены только с привлечением «нравственных предположений»: гипотетических ситуаций, которые на самом деле не возникают, но порождают мгновенные и, судя по всему, инстинктивные моральные суждения. Возможно, самой известной из таких гипотетических ситуаций будет «проблема вагонетки» в работах Джудит Джарвис Томпсон: человека спрашивают, переключит ли он стрелку, чтобы направить тяжелую вагонетку на другой путь и спасти пять человек, которые там находятся, если на другом пути тоже находится человек. Большинство людей видят в переключении стрелки моральный акт. Напротив, они с явным неодобрением отзываются о другом, вроде бы похожем действии: бросить под вагонетку находящегося рядом толстяка, чтобы остановить ее таким образом (предполагается, что вы сами слишком легки, чтобы ее остановить). Тем не менее в обоих случаях достигается одна и та же цель: ради спасения пятерых в жертву приносится один. Исследования показывают, что существует множество подобных ситуаций, в которых оценки людей совпадают независимо от их национальности, пола, этнической группы и религии. Все это сводится к идее о том, что чувство моральности распространено очень широко и что некоторые нравственные суждения действительно кажутся врожденными, если под «врожденностью» понимать, что они «ощущаются и исполняются автоматически». Но это ничего не говорит об источнике врожденности и тем более о том, что этот источник – Бог. Дело в том, что существуют два естественных объяснения: эволюция и обучение.

Кстати говоря, говоря об «универсальности», я имею в виду «почти универсальность», поскольку существуют, очевидно, люди, у которых отсутствует эмпатия, которые обманывают окружающих и не испытывают чувства стыда. И конечно, бывали случаи, когда значительная часть какого-то общества принимала участие в массовых аморальных действиях: это и нацистская Германия, и части Соединенных Штатов до Гражданской войны, где практиковалось рабство. Люди западной культуры считают уродование гениталий или убийство «за честь семьи» безнравственными, но многие жители Ближнего Востока не видят во всем этом ничего плохого, зато считают аморальными западные традиции просвещения женщин и предоставления им права одеваться так, как хочется. Более того, значительная доля вещей, которые мы сегодня рассматриваем как безусловно безнравственные (поражение в правах гомосексуалистов, женщин и членов иных этнических групп, использование детского труда, издевательство над людьми и животными в качестве развлечения), когда-то была частью западного общества. В книге «Лучшее в нас» (The Better Angels of Our Nature) Стивен Пинкер убедительно доказывает, что со времен Средневековья большинство обществ стало куда менее жестокими, в основном благодаря изменениям в том, что в них считается моральным, а что аморальным. Так что если мораль и будет врожденной, на нее тем не менее можно влиять. И одного этого факта достаточно, чтобы опровергнуть утверждение о том, что мораль исходит от Бога, – если, конечно, нравственное чувство божества тоже не меняется со временем.

Стремительное изменение многих аспектов морали даже за последние 100 лет позволяет предположить, что ее «врожденностью» мы обязаны не эволюции, а обучению. Дело в том, что эволюционные перемены просто не происходят так быстро, чтобы объяснять ими социальные перемены (к примеру, понимание того, что женщины – не низшая половина рода человеческого, а пленников и заключенных не стоит пытать). Объяснение этих перемен должно основываться на разуме и обучении, на понимании того, что нет никаких рациональных оснований присваивать себе моральные привилегии по сравнению с представителями других групп.

Тем не менее некоторые варианты нашего нравственного поведения (если не чувства) почти наверняка появились в процессе эволюции. Свидетельством тому служат параллели между поведением человека и его ближайших родичей. Приматолог Франс де Вааль с коллегами описали множество таких сходств между приматами и людьми. Шимпанзе, к примеру, пытаются спасать своих сородичей, если те падают в ров, окружающий их клетки, а капуцины демонстрируют некоторое представление о «справедливости»: получив кусочек огурца за то же действие, за какое обезьяна в соседней клетке получает более вкусную виноградину, они устраивают настоящую истерику. В самом деле, даже крысы, как показали ученые, обладают рудиментарной эмпатией и стремятся освободить запертых или расстроенных собратьев, открыв их клетку, – и не рассчитывая при этом на вознаграждение. Забавно, но крысы не проявляют никакого стремления помогать другим разновидностям крыс, с которыми не знакомы, – включая, если сами они выращены в чужой группе, свою собственную. Такую же дискриминацию чужих по сравнению со своими можно наблюдать у людей и других приматов.

И все же эти параллели не доказывают, что мы имеем общие гены моральных чувств с нашими родичами, – гены, которые все мы, по идее, должны были бы унаследовать от общих предков. Так, в экспериментах капуцины демонстрируют более просоциальное поведение (то есть готовность помочь), чем шимпанзе, хотя генетически шимпанзе гораздо ближе к человеку. Орангутаны тоже стоят ближе к человеку, чем капуцины, но если люди и капуцины негативно воспринимают несправедливое обращение, то у орангутанов ничего подобного не наблюдается. (Более того, даже собаки и вороны более нетерпимо относятся к несправедливости, чем орангутаны!) Если наложить существующую у животных «мораль» на известное фамильное древо млекопитающих, выяснится, что варианты поведения, которые можно считать «моральными», появились в ходе эволюции независимо в нескольких разных ветвях. В этом есть смысл, ведь даже близкородственные виды иногда имеют очень разные социальные системы (один из примеров – бонобо и шимпанзе), а в разных социальных системах отбор идет по разным критериям. Орангутаны, к примеру, ведут гораздо более одинокую жизнь, чем шимпанзе, поэтому у них естественный отбор по вариантам поведения, обеспечивающим гармонию в группе, не должен играть существенной роли.

Эволюционная конвергенция «предморальных» вариантов поведения у неродственных ветвей позволяет предположить, что какой-то вариант нравственного поведения независимо развился в процессе эволюции и у наших предков, – ведь бóльшую часть своей эволюционной истории мы жили небольшими группами, в которых должен был работать отбор по таким критериям. Эта же независимая эволюция может служить аргументом против гипотезы Бога, – если, конечно, вы не думаете, что Бог заодно вложил мораль в крыс, обезьян, собак и ворон.

Существует еще один способ определить, какая доля человеческой морали – если такая доля существует – содержится в наших генах. Если все мы обладаем врожденной моралью, то у детей, выросших без нравственного воспитания, она разовьется автоматически. Подобные эксперименты, разумеется, неэтичны, но некоторые умозаключения мы можем сделать из наблюдений за поведением младенцев, которых еще почти не наставляли в моральных вопросах. И эти дети действительно демонстрируют некоторую толику эмпатии, но только по отношению к знакомым людям, в первую очередь к родителям. У них также имеются некоторые представления о честности и справедливости, но опять же в основном по отношению к членам своей группы. По отношению ко всем остальным младенцы эгоистичны. Работа детского психолога Пола Блума и других показали, что младенцы недоброжелательны и не терпят даже равенства с незнакомцами. К примеру, они выбирают вариант, при котором получают одно печенье, когда другой ребенок не получает ничего, взамен альтернативного варианта, при котором оба малыша получают по два печенья. Иными словами, малыши готовы пожертвовать собственным благом только ради того, чтобы козырнуть своим превосходством в получении сладостей. Блум делает вывод, что малыши обладают ограниченной врожденной эмпатией, но в них нет ни сочувствия, ни альтруизма; эти черты им прививают родители и сверстники:

Нет никаких свидетельств в пользу точки зрения, согласно которой необыкновенная нравственная доброта будет частью нашей природы. Нет, я не сомневаюсь, что многие взрослые здесь и сейчас способны на любовь к ближнему… Если свести воедино эти данные о взрослых и наблюдения за младенцами и маленькими детьми, вывод ясен: у нас высокая мораль, но это продукт культуры, а не биологии. В самом деле, нравственная жизнь человеческого младенца и шимпанзе не слишком различаются между собой; мы создания Чарльза Дарвина, а не Клайва Стейплза Льюиса.

Не случайно среди культурных универсальных ценностей, перечисленных Пинкером, фигурирует и социализация детей взрослыми.

А как же альтруизм? Это скользкий вопрос, поскольку понятие «альтруизм» имеет как обычное, так и строгое биологическое определение. В обычном понимании это просто «помощь кому-либо без ожидания немедленного вознаграждения». Сюда входят, к примеру, благотворительность, помощь пожилому человеку при переходе улицы, забота о собственных детях или, в самом крайнем случае, пожертвование собственной жизни ради другого человека: спасение утопающего, добровольное участие в тушении пожара, падение на гранату и т. п. Вопрос в том, действительно ли какие-то из этих вариантов поведения (или все они) бросают вызов объяснениям с точки зрения культуры, биологии или того и другого сразу.

Ответ – нет. Хотя мы не знаем наверняка, в каком соотношении смешиваются культура и биология, определяя наши «моральные» чувства и действия, мы по крайней мере вполне можем правдоподобно и без привлечения религии объяснить все формы альтруизма, от самых необременительных до полного самопожертвования.

С одной стороны, некоторые действия, хотя и кажутся поначалу чистым альтруизмом, на самом деле повышают статус человека, которых их совершает. Репутация человека великодушного всегда полезна, этим всегда можно щегольнуть на публике (притом совершенно законно). Вот почему большинство богатых меценатов настаивают, чтобы в художественных галереях, музеях и других заведениях, которые они основывают и финансируют, на видном месте находились их имена.

К тому же иногда альтруизм – это часть стратегии «ты – мне, я – тебе», и человек, совершая доброе дело, рассчитывает получить за него однажды благодарность. От взаимного груминга у приматов до помощи приятелю при поломке машины – наши действия могут показаться альтруистическими, но отношения не протянут долго, если одна из сторон будет только получать, ничего не давая взамен. Более того, опираясь на эволюционную теорию игр, можно показать, что такой «взаимный альтруизм» легко может развиваться, особенно в небольших стабильных группах, где все знают и помнят друг друга. И не случайно значительная часть человеческой эволюции протекала именно в таких условиях.

Итак, для не слишком экстремальных форм альтруизма у нас есть и культурное, и эволюционное объяснение. Возможно, альтруизм возник как взаимный феномен, полезный для членов небольших групп (это объясняет, в частности, почему младенцы выказывают предпочтение тем людям, которых узнают). Кроме того, это помогает укрепить репутацию (это объясняет, почему мы обычно не скрываем собственного великодушия). Более того, многие аспекты сотрудничества и альтруизма – это именно то, чего следовало бы ожидать, если бы рудименты этих качеств появились в ходе эволюции. Альтруизм по отношению к окружающим чаще всего становится взаимным в тех случаях, когда о нем знают многие, но остается безответным, когда человек не отвечает добром на добро и «едет зайцем». Вообще, человек обладает чувствительнейшей антенной для определения взаимодействия. Он предпочитает сотрудничать с более великодушными людьми и делает это более активно, если это улучшает его репутацию. Согласитесь, это признаки не чистого, Богом данного альтруизма, а скорее формы сотрудничества, которая должна была развиться в небольших группах предков человека. Три других «культурных универсальных ценности», свидетельствующие о том же, – это забота о том, как ты выглядишь в глазах других (и надежда, что хорошо), стыд в случае нарушения правил и узнавание других людей по лицам.

А вокруг этого эволюционного ядра вполне мог сформироваться, уже на уровне культуры, альтруизм без взаимности: анонимные благотворительные пожертвования, помощь постороннему человеку, если ему вдруг стало плохо, или просто готовность пропустить кого-то вперед в транспортном потоке. Как объясняет в работе «Расширяющийся круг» (The Expanding Circle) Питер Сингер, улучшения в системах связи и сообщения между популяциями принуждают нас шире использовать свой модуль «вежливости к знакомым», – ведь круг знакомых сильно расширился, и теперь мы понимаем, что люди везде примерно одинаковые. (Мы узнали, что взаимодействие работает и за пределами группы, поскольку сегодня обмениваемся вещами и услугами с людьми по всему миру.) И едва ли можно требовать, чтобы другие относились к тебе морально, если ты сам этого не делаешь по отношению к ним, ибо не существует способа убедить других людей в том, что при прочих равных ты заслуживаешь лучшего отношения, чем они. Таким образом, из эволюционного корня может вырасти дерево альтруизма, оплодотворенное культурой.

Объяснить альтруизм по отношению к родным несложно: еще в 1960-х гг. эволюционисты поняли, как это работает. Помощь родным – это зачастую не «истинный» альтруизм, поскольку ты получаешь из этого выгоду: возможность передачи своих генов. Варианты поведения, предусматривающие помощь родственнику, подхватываются естественным отбором, возможно, потому, что способствуют сохранению копий твоих генов, носителями которых будут твои родственники. Если ожидаемая генетическая польза – с учетом степени родства – превышает генетическую стоимость «альтруизма», такое поведение будет закрепляться. Иными словами, эволюция подтолкнула бы тебя пожертвовать жизнью (даже если смерть неизбежна), если бы за счет этого ты мог спасти двух и более своих детей, у каждого из которых половина генов – твоя. А уж если есть шанс выжить (и не лишиться возможности продолжения рода в будущем), то, по идее, можно рискнуть жизнью даже ради спасения одного ребенка.

Такой «родственный отбор» объясняет, почему родители больше заботятся о собственных детях, чем о детях других людей. Вот почему мы больше заботимся о детях, братьях и сестрах, чем о тетушках, дядюшках, кузенах и кузинах (чем дальше родственник, тем меньше у него с нами общих генов). И это хорошее объяснение того, почему Томас Вандер-Вуд бросился спасать своего сына. Он не знал, что погибнет, но испытал импульс спасти свое дитя – импульс, встроенный в нас естественным отбором. (Дэймон Линкер утверждает, что, поскольку сын Вандер-Вуда страдал синдромом Дауна и, вероятно, не должен был оставить потомства, подобный альтруизм не принес бы никакой генетической пользы. Однако это глубокое непонимание того, как работает эволюция. Эволюционный сигнал к помощи – вид твоего ребенка в опасности, а не генетический расчет на тему того, оставит этот ребенок потомство или нет. Этого наши предки знать никак не могли.)

Сложнее всего для эволюционного объяснения случаи, которые я называю истинным биологическим альтруизмом. Это ситуации, в которых человек приносит громадные жертвы, вплоть до того, что идет на верную смерть (биологически говоря, теряет всех своих будущих отпрысков), чтобы помочь другим людям, не состоящим с ним в родстве. Подобные жертвы снижают ожидаемое число отпрысков. К таким действиям относится падение на гранату, работа добровольных пожарных, которым даже не платят за то, что они рискуют жизнью ради других, и альтруизм таких людей, как Ленни Скутник, который в 1982 г. нырнул в ледяную воду, чтобы спасти тонущую пассажирку самолета, потерпевшего крушение на реке Потомак. Подобные ситуации невозможно объяснить одной эволюцией, потому что варианты поведения, способные снизить репродуктивный потенциал и не ведущие к спасению родственников, по идее должны устраняться из популяции. Как можно объяснить эти акты чистого самопожертвования?

Есть несколько вариантов. Один из них – это просто «расширяющийся круг»: ощущение врожденной эмпатии мы распространяем и на бедствия чужих людей. Во многих случаях (скажем, у пожарных и у Скутника) альтруист не знает наверняка, что погибнет, поскольку иначе не было бы смысла пытаться кого-то спасать. В других случаях (скажем, с гранатой) все так и так погибли бы, так что акт самопожертвования, может быть, просто вырастает из развившейся в процессе эволюции тенденции помогать тем, с кем ты близко знаком. Не случайно солдаты, которым часто приходится рисковать жизнью за товарищей, называют друг друга братьями.

Нередки и неадаптивные импульсивные чувства, получившие развитие в процессе эволюции по другим причинам. Животные, имеющие собственных детенышей, нередко готовы «усыновить» представителей другого вида. Я только что посмотрел видео, на котором деревенская кошка кормит вместе со своими собственными котятами целый выводок утят. Этот видеоролик широко разошелся по Интернету, поскольку выглядит это умилительно, но в нем есть и биологический урок: когда в организме бурлят материнские гормоны, можно выкармливать животных, даже не принадлежащих к твоему биологическому виду, не говоря уже о прямом родстве. Это происходит потому, что вариант «усыновления» не слишком часто встречается в природе, и естественный отбор закрепил выкармливание всех младенцев, которые окажутся поблизости – ведь это почти наверняка твои собственные малыши.

Такие случаи встречаются и в дикой природе. Кукушки – «гнездовые паразиты», они подкладывают яйца птицам других видов. Позже кукушата убивают хозяйских птенцов, и приемные родители продолжают кормить чужих детей, не состоящих в ними в родстве, пока те не вырастут. Для кукушки эта несимпатичная практика очевидно адаптивна: поскольку ей не нужно кормить своих птенцов (всегда находятся невольные няньки), она может откладывать яйца десятками, а заботиться о ее птенцах будут другие. Но для птиц-воспитателей ситуация неадаптивна: от выкармливания птиц чужого вида они не получают никакой пользы, более того, теряют всех собственных птенцов. Кукушка просто использует материнский инстинкт хозяйки гнезда в своих интересах, а та не выработала в процессе эволюции никакой стратегии, которая позволила бы избежать подмены, и не научилась распознавать чужих отпрысков. Если подобное происходит у людей – а так бывает, когда люди усыновляют неродственников, – это следовало бы рассматривать как крайний случай биологического альтруизма. Тем не менее никто не утверждает, что «альтруизм» кукушкиных нянек или кошки, выкармливающей утят, невозможно объяснить с научной точки зрения, и потому он представляет собой доказательство в пользу существования Бога.

В конце концов, существуют вполне убедительные светские объяснения альтруизма. В то время как некоторые моральные чувства наверняка появились у наших предков в результате эволюции, отточены и расширены они были уже через культуру: через обучение и коммуникацию. Генетические доказательства тому исходят из сравнительного исследования других видов, а также человеческих младенцев. Культурные доказательства, с другой стороны, основаны на том, сколько моральных чувств усвоено, какие различия в этих чувствах можно найти в разных обществах (хотя при кросс-культурном усыновлении малыши легко усваивают нормы принявшего их общества) и как они изменились за последние несколько столетий. Во многих отношениях мораль похожа на языки: рождаемся мы со способностью воспринять и то и другое, но конкретные нравственные нормы, которые мы усваиваем, как и конкретный язык, на котором учимся говорить, определяются культурой, в которой мы воспитываемся.

Таким образом, хотя мораль и кажется «врожденной», по крайней мере у взрослых ее несложно объяснить как результат генетического наследия, модифицированного воздействием культуры. Учитывая, что этот «моральный закон», как говорит Фрэнсис Коллинз, не ставит в тупик науку и психологию, нет никакой необходимости привлекать к его формированию божественное вмешательство.