Избранные

Он придвинулся ко мне, уставился на меня, как сова, и говорит:

— Так что же это?

Я вздохнул, отодвинул тарелку.

— По-моему, это вода.

Он взял ложку, попробовал.

— Ну, парень, какая же это вода! Я тебе принесу сейчас воду!

Приносит стакан с водой.

— Вот вода, — говорит, — в стакане. А там не вода. Там варенье!

Я стал сомневаться. Может, мне показалось? Может, я оскорбил его? Глазею на это варенье как ненормальный.

Он как закричит:

— Да ты с ума сошел! За кого ты меня принимаешь?!

Я еще раз хлебнул.

Нет, вода. Провались я на этом месте. Может, в банке и было варенье, но было оно там давно, это точно.

Вошла она. Он сразу к ней кинулся, стал ей с таким жаром рассказывать, как я посмел его подозревать и прочее. Он прямо визжал, можно было подивиться его энергии. Как будто вся жизнь его заключена в этой тарелке с вареньем. Я хотел еще раз попробовать, но я уже несколько раз пробовал, даже смешно.

— Ты слышишь? — кричал он. — Что мне говорят?! Ты ведь слышишь!

А она молчит. Руки на груди скрестила и молчит.

— Нет, ты скажи ему! Прямо в лицо скажи!

А она вышла.

Он вслед ей крикнул:

— Женщины уходят, а мужчины остаются! — Эти слова прозвучали очень торжественно и значительно.

Я смотрел в тарелку. Я опять начинал сомневаться. Он так орал!

Схватился за голову и сидит.

— Вот, бальзак, не женись, — говорит, — видишь сам, ни поддержки, ни помощи…

— Успокойтесь, — говорю, — не надо так волноваться. — А сам в тарелку смотрю, ведь вода там, вода…

А он печальный-печальный:

— Сам посуди: чего мне с ней расходиться — красавица. Я ее как есть воспринимаю, так, видишь ли, она со мной хочет расходиться…

Я отодвинул тарелку. Нет, я не сомневался, что там вода, хотя все еще не мог представить себе, с какой стати он подсунул мне воду вместо варенья.

Он увидел, как я отодвинул тарелку, взял ложку и попробовал.

— Ты прав. — Он похлопал меня по спине. — Вода. И как это могло случиться? Ума не приложу! Бальзак всегда был прав…

— Нечего меня бальзаком называть, — сказал я.

Но он не обратил внимания на мои слова. У него было такое грустное лицо!

Неимоверно грустный, он поднялся из-за стола, подошел к буфету, вынул оттуда банку варенья «Роза», положил мне на блюдечко немного этого варенья, одну чайную ложечку, а сам вот-вот заплачет…

Позвал жену срывающимся голосом.

— И как это могло случиться? — спросил он ее хрипло.

— Чего случиться? — спросила Сикстинская мадонна.

— Ничего… — сказал он, — ничего… Принеси ему чай…

Я ничего не понимал. Все так же обалдело глядел на них, на варенье в блюдечке, на воду в тарелке…

Она принесла чай, вздохнула, он спросил:

— А тортика не осталось?

— Ты ведь знаешь, его ела кошка, — сказала она.

— Да… Да… — сказал он тихо, глядя в одну точку, — кошка съела розу и лепестки…

Сикстинская мадонна ушла, хлопнув дверью.

А Викентий Викторович вдруг стал хохотать, задыхаясь от смеха, вытирая глаза платком. Это был смех от души, смех чрезмерно довольного человека и в то же время смех странный. Может быть, странным он мне показался потому, что я не ожидал его.

Он постепенно кончил смеяться, зачерпнул ложечкой варенье из моего блюдечка, положил его в рот и медленно съел.

Отпил глоток из моего стакана. Взял меня под руку, подвел к буфету, раскрыл настежь дверцы:

— Выбирай, выбирай себе самую лучшую воблу! Вкуснейшая рыба! Самую лучшую выбирай!

— Зачем мне воблу?

— Выбирай, не тушуйся! Ты не знаешь, какая она вкусная, бери! Вот эту красавицу! Ну, на! Самая большая, красивая вобла!

Взял и сунул мне воблу в карман. Я ее вынул, а он мне ее обратно. Что ж, пусть.

— Нам с тобой предстоит серьезная работа, бальзак! — сказал он, потирая руки. — Только морально устойчивая, несомневающаяся личность, как ты…

— Я не бальзак, — прервал я.

Он на миг остановился (как можно, мол, так неделикатно прерывать человека!), отпил еще глоток из моего стакана. Подошел к карте города. Большущая карта во всю стену. В руках он держал не то палку, не то ножку от стула, а шел, как на параде вышагивая. Ткнул палкой в карту:

— Вот здесь я живу! В центре города! Окраины меня не интересуют! Отсюда мы пойдем на демонстрацию под гром оркестра!

Да с таким видом, как будто он один живет в центре города, весь центр из него одного и состоит. Если на то пошло, я тоже живу в центре и ничего в этом особенного не вижу. Подумаешь, велика важность, пойдет на демонстрацию со своим ателье!

Что я морально устойчивый, несомневающийся, мне нравилось. Терпеть не могу, если меня ругают. А когда меня хвалят, я прямо весь загораюсь, у меня появляется дикое желание совершить выдающийся поступок, чтоб меня еще больше хвалили. Тех людей, которые меня хвалят, я обожаю. Они представляются мне настоящими людьми. Хвалебные слова в свой адрес я всегда воспринимаю полностью, сразу и отчетливо. А другие слова до меня доносятся обрывками, клочками, как нечто далекое, ненужное и неинтересное. Я сам в этом нисколько не виноват, так уж устроен. Хотя, может быть, и все так устроены, я над этим вопросом не задумывался. Вероятно, если вдуматься, не очень-то симпатично выходит.

Он палку не опускал, держал ее воткнутой в середину карты и тараторил без умолку.

— Как мне тебя называть? — вдруг заорал он, бросая палку в угол. — Милостивый государь или ваше превосходительство? Ответь мне, пожалуйста, если тебя бальзаком нельзя! Ваше превосходительство или ваше сиятельство? О! Есть! Ваша светлость! Вот как теперь я буду тебя звать! Милости просим вашу светлость на балкон!

Идти мне на балкон или не идти? Чего я там не видел? Но если долго сомневаться, выходит, я сомневающийся. Мне не хотелось быть сомневающимся, и я на балкон вышел.

Вечер был редкий, без ветра.

Трамвай на горе проехал, искры посыпались. Внизу кошка сидела на дереве. Через улицу напротив зеленая реклама ресторана то гасла, то зажигалась.

На всякий случай я встал у двери, хватит с меня его штучек с вареньем! Он продолжал болтать, да так громко, прохожие останавливались поглазеть, что у нас происходит. Свежий воздух, казалось, влил в него новые силы. Он захлебывался словами. Добрая половина слов пролетала мимо моих ушей. Я добросовестно торчал на балконе, делал вид, что слушаю, глазел куда попало, только не на него. Да и он как будто теперь забыл обо мне, увлекшись окончательно.

Подойдя к перилам, я облокотился и плюнул вниз. Снизу закричали. Я отскочил на прежнее место.

Викентий Викторович сделал непонятный жест в сторону моря и ушел с балкона. Я за ним. По спине его скользнули отсветы зеленых букв рекламы ресторана.

Он не мог успокоиться. Стал объяснять свое кредо в жизни. Видит, я не слушаю, хвать меня за лицо своими потными ладонями, — отвратительная привычка человека за лицо хватать!

Я вырвался, терпеть не могу, когда меня руками хватают.

Он настойчиво стал звать Сикстинскую мадонну (в который раз!), жаловаться ей опять собрался, что ли? Это уж слишком! Нет, оказывается, у него имеются свои пункты на все случаи жизни, и всюду ему должны сопутствовать неизменный успех и сплошная удача. Он совсем недавно завершил над пунктами работу и вот теперь хочет прочесть их мне и своей жене.

Она из кухни ответила, что его пункты слушала уже много раз и больше не намерена. Но выяснилось, она не все пункты слышала, он еще добавил. Она ни старые, ни новые пункты слушать не хотела. Он уверял ее, что новые пункты важнее старых и не послушать их — значит не знать ничего. Она ответила решительно и твердо, что лучше пусть не знает ничего, чем слушать его пункты. Он стал просить и требовать, побежал на кухню, наверное, там схватил ее за лицо, я слышал, как она закричала: «Не смей хватать меня за лицо!»

А мне зачем пункты! Я стоял уже в коридоре, собирался уходить. Меня уже даже баки не интересовали.

— Минуточку! Минуточку! — закричал он, бросаясь ко мне. Ему хотелось прочесть во что бы то ни стало. Не много у него было слушателей, я это понял.

Он буквально втащил меня в комнату. Расхаживая по комнате широкими шагами, он, возбужденно кривляясь, читал нарочно громко, в надежде, что его услышит жена:

— «…Если кто тебя погладил по голове, погладь немедленно сам ему голову на всякий случай…»

Я ничего не понял.

— «Второй пункт. Как поступить, если ты здороваешься с несколькими людьми, протягиваешь каждому руку, обходя всех, и вдруг сталкиваешься с человеком, с которым у тебя натянутые отношения и вы не раскланиваетесь при встрече? Подойдя к нему, ты заявляешь: „А с вами мы уже сегодня встречались!“ — и идешь себе дальше. Есть второй вариант: хватай его руку и бесцеремонно здоровайся, здоровайся, здоровайся на здоровье!..»

Он все время косился на дверь, не войдет ли жена. Но она не вошла.

— «Третий пункт. Ценность подготовки. Подготовка к войне, к работе, к операции, к встрече, к поездке, к игре, к развлечениям, к стирке, к завоеванию сердца. Не имел бы я красавицу жену, не подготовь ее сначала… Подготовка к праздничному столу. За пустой стол не сядешь, поскольку за ним нечего делать, на нем нет ничего, он не подготовлен. Всему — подготовка. Ничего без подготовки! Именно подобные истины чаще всего забываются, как якобы заведомо ясные и сами собой разумеющиеся, но как раз их надобно повторять как можно чаще…»

Выделяя слово «подготовка», он каждый раз взмахивал рукой, как делают на старте. Больше всего меня заинтересовало, как он подготовил жену и как бы мне, в свою очередь, Ирку подготовить. Здесь я крепко задумался, но ни к чему не пришел. Вспомнил военную и физическую подготовку в школе. Вспомнил снаряд в физзале. С несчастного коня все постепенно отрезали по кусочку кожи для рогаток. Он стоял с вывалившимися внутренностями, и каждый перед прыжком должен был запихнуть их обратно под оставшуюся кожу. Герка не запихнул внутренности, зацепился за них ногой и получил сотрясение мозга.

— «Четвертый пункт. Если ты собираешься облокотиться на шаткий столик, проверь сначала, чистый ли он и не опрокинется ли он при этом. Есть второй вариант: никогда не облокачивайся на стол…

Пятый пункт. Кто я и кто вы? Отвечаем: это мы еще увидим!..

Шестой пункт. Больше слушай собеседника, чем говори сам, а если хочешь говорить, то говори столько разного и противоположного, чтобы ничего не было понятно…

Седьмой пункт. Все можно повернуть наоборот…»

У меня вдруг мелькнула мысль, не «того» ли он слегка, чуточку все-таки что-то есть. Моя мама считает всех немножечко сумасшедшими.

Например, нашего соседа Колю-инженера считают не в себе. За то, что он все свободное время во дворе в волейбол играет. С работы придет — и уже с мячом. Зовет всех, чтобы с ним поиграли. Пристанет — не отвертеться. «Вова! — кричит. — Иди покидаемся!» Не то чтобы я в мяч играть не люблю, но мало ли какое бывает настроение. А у него всегда настроение. Он раньше классно играл в институтской команде. Даже был капитаном. Ну, после окончания института свихнулся на этой почве. Хотя что плохого? А все считают, что свихнулся. А те, кто в нарды на ступеньках до поздней ночи режется, тоже свихнулись? Идея у Коли появилась дворовую команда собрать, а родители не хотят. Неофициально, мол, и места мало. Места действительно мало. Двор у нас невелик, ну и что? Вполне хватит, если б захотели. А насчет неофициальности — сущий бред. Какая разница? Ведь он с душой берется за это дело, а не просто так. Старухи его ненавидят. Терпеть не могут, когда возле них мяч крутится. Он одну старуху так мячом огрел, что та чуть не оглохла. После ко всем приставала: «Скажите мне пару слов! Скажите мне пару слов!» — и ухо подставляет, как у нее со слухом. А он свое. Если нет никого, сам мяч в воздух подкидывает и ловит. А соседи на него из окон глазеют, не оторвутся. На что бы они глазели, если бы его не было! Как в театре. «Смотрите, — кричат, — Коля появился!» Моя мать часто спрашивает: «Коля там еще не вышел? Крикни мне, когда он появится». Сами его гонят, сами ругаются, а сами без него жить не могут…

— «Пятнадцатый пункт. Если ты… Предположим… Семнадцатый пункт… Если мы… Восемнадцатый…»

Я уже давно отключился, вспоминая Колю-инженера.

— Помешай в баке палкой! — крикнул он на кухню, отрываясь от своих пунктов. — Проверь, мешает она там палкой в баке или нет?

Что там все-таки в баках?

Отстранил меня, сам сходил проверил.

И снова как хлынули на меня пункты каскадом, водопадом, и я опять отключился. А он шпарит, и уходить неудобно, столько времени терпел, подожду, когда закончит.

Отбарабанил он свои пункты, запихал тетрадку обратно в длинную стеклянную вазу и выпил воды. А я вздохнул.

Голова у меня, честно, распухала. Для меня уж слишком многовато, не за этим я пришел. И не очень-то приятно делать вид, будто тебе ужасно нравится, а на самом деле изнываешь. Вот это самое изнывание у меня всегда наружу лезет, как будто я сейчас взорвусь. Не могу я делать вид, притворяться. И на одном месте находиться не могу, если своим не занят. Не мо-гу! Никоим образом. Терплю, а сам вот лопну…

А он снова завелся:

— «Почему, когда ты идешь по улице, и навстречу тебе идет человек, и ты сворачиваешь в сторону, чтобы с ним не столкнуться, то он чаще сворачивает именно в ту сторону, в какую свернул ты, и вы неизбежно сталкиваетесь? Очень редко, чрезвычайно редко случается наоборот!» А потому, бальзак…

Я опять отключился.

— …натолкнувшись на удивительный пример, взяв за основу простой, но частый случай сталкивания на улице, я… поскольку я натолкнулся…

И пошел, пошел…

— На что вы все-таки натолкнулись? — не понял я.

Викентий Викторович включил репродуктор.

Сказал мне в ухо под грохот музыки из репродуктора:

— Я оч-чень энергичный человек!

— А радио вы для чего включили? — спросил я. — На всю катушку музыку пустили.