Избранные

— Для аккомпанемента, — сказал он.

— Тогда ладно, — сказал я.

3

С какой стати лить мне воду в тарелку вместо варенья? Сплошная комедия — слезы даже у него на глазах появились. Так он, видите ли, проверял меня, вроде испытания устраивал. Как я буду реагировать на воду, сколько продержусь при своем мнении. В Америке вроде такие испытания устраиваются при поступлении на работу. При чем здесь Америка? Взять, к примеру, его теорию столкновения на улице, так я в ней ни шиша не понял. Каким образом он весь мир осознал по этой причине? Именно это он мне и доказывал. А пункты? Я чуть не умер. Но самое удивительное — воблу он мне каким-то образом обменял. Я принес домой малюсенькую воблочку, ничтожную рыбешку, а в карман он мне сунул крупную воблину! Когда же он поменять успел? Нет, даже интересно. Вот ловкач! Так суметь, я вам скажу — на редкость! Насчет энергии верно — человек он, сразу видно, энергичный. Везде, говорит, у него свои люди, куда ни сунься. Лоскутки на фабрике целыми пачками достает. Там ему эти отходы специально режут аккуратненькими пачечками, лоскуток к лоскуточку. Жаль, говорит, в последней партии красного материалу у них на фабрике не оказалось, перекрашивать пришлось и гладить, лишняя морока. В баках он и перекрашивал.

Дела с Викентием Викторовичем у меня пошли вперед. На его разные пункты, рассуждения я внимания не обращаю. Две тысячи обрезков притащил я домой, две толстенные пачки, работы по горло! Две тысячи штук, да в баках тысячи три. Сам не управлюсь — соседей привлеку, бабушку Аллахвердову, ей все равно делать нечего. После того как ей мячом в ухо попали, она даже в магазин не ходит.

Я вывалил на стол обе пачки, аккуратненькие красненькие бязевые лоскутки. Берешь лоскуток, ножницами чик-чик! — и флажок готов. Дальше накладываешь трафарет: кистью желтым по красному — «1 МАЯ». Пожалуйте, значок, прицепляй на грудь и шагай на демонстрацию! Два взмаха ножницами — десять копеек. Мазнул кистью по трафарету — десять копеек. Итого — двадцать. Две тысячи на двадцать плюс три тысячи на двадцать… То есть пять… Итого… Сплошные тысячи… Бабушка наверняка за пять копеек согласится, а может, и за три. Остальные мне. Сиди дома, стриги да кистью води. А там фабрика новую партию готовит. Еще за какую-то операцию процент мне полагается. Широкие перспективы на горизонте.

…Горелым несет на всю комнату. Мамина старая привычка: поставит на плиту, а сама на тахту заваливается. Любимое положение. Лежит носом кверху, а у нее там пироги горят и прочее. От картошки ровным счетом ничего не осталось, угли одни, вся кухня в дыму.

— Смотри, что у тебя на кухне делается, — говорю.

— Неужели, — говорит она, нехотя вставая, — человеку нельзя спокойно отдохнуть?

— Картошка сгорела, — говорю я спокойно (не впервые ведь).

— Она не могла сгореть: я только что легла, — говорит мать. (Обычный ответ.)

— А ты пойди посмотри, — говорю.

— Не надо меня расстраивать, — говорит мать.

— Никто тебя не расстраивает, просто-напросто картошка вся сгорела, дыму на кухне полно, сковородку я отставил в сторону.

Идет на кухню.

— Ай, ай, — слышу я, — как могло такое произойти, я только что вздремнула!

У меня хорошее настроение. Мне не хочется спорить. Не только что она вздремнула, это ясно.

Мать входит в комнату. Ложится.

— Ну, как картошка? — спрашиваю весело.

— Она уже становится на ножки, — отвечает мать, устраиваясь поудобней на тахте.

— Ну слава богу, я рад за вас, — отвечаю я.

Вполне мирный на этот раз разговор. Перекинулись словами из песни, и все. Так бы всегда. И мать довольна. Лежит улыбается. Новую картошку чистить не собирается. Опять же в рифму получается.

Отец будет недоволен, когда вернется. Картошка его сгорела.

Я никак не могу оторваться от своих лоскутков, копаюсь в этой куче.

— Это еще что такое? — спрашивает мать.

— Это бизнес, — отвечаю.

— Как?

— Деньги, — говорю, — вот как.

— Что ты еще надумал?

— Все отлично, мать, — говорю, — все отлично.

Она сейчас же вскакивает, рассматривает лоскутки.

С удовольствием объясняю:

— Значки на демонстрацию к Первому мая, прекрасный заказ, договоренность с организациями, большая сумма денег, можно поправить наше пошатнувшееся положение, работы хватит всем!

— Откуда ты их взял? — спрашивает.

— У директора ателье, мама, у директора ателье.

Хотя никакой он не директор, я это уже понял, а самая обыкновенная частная лавочка, а мне-то что!

Зря мать волнуется.

— Неприятностей, — спрашивает, — никаких не может быть?

— Какие там неприятности! Ну какие могут быть неприятности! Иди лучше свою картошку чисти…

— Не хватает еще новых неприятностей!

— Это у тебя всегда на кухне неприятности.

— Вот погодите, я уйду, и вы меня не увидите!..

— Тебе эта работа так понравится, ты от нее не оторвешься!

— Снеси-ка лучше этот хлам, откуда взял, я тебя умоляю… Господи, что он принес, что он принес! Зачем?! Мало у нас барахла в доме? Выкинь ты все это, я тебя прошу! Оставь мать в покое, я тебя умоляю!

Ничего не поняла! Совершенно ничего не поняла! Объяснял, что это бизнес, целый час объяснял — ничего не поняла!

Ну, не смешно? Да тут радоваться надо, плясать! Пускай себе ворчит, пускай! Спасибо еще скажет!

4

Вот где пошла работа! Штора меня хвалит. Целая фабрика на дому. Деньги, деньги, деньги! Нашей семье нужны деньги! «Адью, фердибобель! — как Штора любит выражаться. — Фердибобель, адью!» Сто штук старушка Аллахвердова забрала, трафаретит как миленькая. Соседи Нифонтовы — по пятьдесят на человека. Если справятся, еще попросят.

Тружусь вовсю. Два раза работу пропустил в парке. Черт с ней, с работой! Всю ночь сижу, хлопаю трафареты. Посплю немного утречком, снова сажусь — и пошло! Потрафаречу, потрафаречу, спину разомну и опять трафаречу. P-раз, крутанул — бац! Хлоп! Дальше, следующий, следующий, в сторону готовую продукцию, влево, так! Здорово получается! Денежки идут! Вжик-вжик — и денежки идут. Трлинг-тинг! — пожал-те! Бац-бац! — есть! Уважать меня надо, а не ругать. На руках носить, а не поносить. Лелеять и пестовать! А не пилить и бить!

— Да кто тебя бил-то? — говорит отец. — Хоть раз тебя били?

Вжик-вжик! Трлинг! Бац!

Ясно?

— Шел бы ты спать, — советуют родители.

— А денег не хотите ли?

— Да провались ты со своими деньгами!

Вот какие пошли разговорчики!

— Дай-ка мне, — просит отец. Не выдержал. Засел после работы, да так и уснул с кистью в руках за столом, уткнулся головой в значки, волосы растрепались, спит, а я трафаречу. «Иди, — говорю, — спать, отец». А он в ответ что-то непонятное бурчит. Я его поднял с трудом, повел к постели, он так и уснул во всей одежде.

Я уставал. Но спать не шел. Рука отваливалась, но я не шел спать! Погодите, погодите, я человек упорный! Я с места не сойду, пока положенное количество не оттрафаречу. Пачки убавляются, вперед! Считать потом. Сейчас не время. Нужно будет поглядеть, как там бабка Аллахвердова. Вперед! Главное — движение! Главное — вперед! Мать, не мешай, знаешь сколько здесь денег? Уйма! Отец, спи, я тебе помогу! Сто раз расплачусь за проклятую арфу! Я ее не специально ломал, но готов за нее расплатиться. Я не просил, чтобы меня на арфе учили, я не хотел, они хотели, их затея, так получайте свои деньги и оставьте меня в покое. Не останавливаться, главное — не останавливаться! Сутками работать, сутками! А еще говорили: ненужная, затея, эх! Своей головой надо думать, а не чужой! А ну-ка, мамаша, отпечатай сотню штук, хватит тебе картошку жечь! Закручивай кистью, не бойся, проще простого — ать-два! Есть! Второй! Бэмс-донс! Отлично! Все идет отлично! Сутками работать, сутками! Печатание идет полным ходом! Контора процветает на высшем уровне? Не спать!!!

Когда я засыпал, они мне снились.

Горы лоскутков. Значки, значки, значки… Как на большом экране стояли передо мной: громадная цифра «1» и четкое слово — «МАЯ». «1 МАЯ!» Одинаковые лоскутки теснились, переходили в разные ряды, двигались, перемещались, заходили друг за друга, надвигались лавиной, мчались стремительно вдаль, с треском разлетались, молча парили в воздухе, рассыпались на мельчайшие кусочки, пестрели, рябили, трепетали по ветру, складывались в пачки, разваливались, превращались в узоры…

И сквозь этот хаос последовательно, однообразно и твердо ходила рука с кистью, не останавливаясь, ибо остановка стоила много.

5

Старушка Аллахвердова испортила пятьдесят штук значков! Вот напасть! Хорошо еще, вовремя поспел, половину спас. На пятидесяти штуках отпечатала «1 МАЯ» вверх ногами. Все перепутала, все как есть перепутала до такой степени! «Как же вы, — говорю, — бабушка, могли такое натворить?» Она мне отвечает: «Как аллах, Вовка, разум послал». — «Да при чем здесь аллах, — говорю, — я вам полдня втолковывал!» — «Шайтан попутал, Вовка», — отвечает. «У вас, бабуся, то шайтан, то аллах, а вы сами-то думали? Ведь денег не получите, с меня еще сдерут, лоскутки мне по счету даны…» — «Вай, вай, вай», — говорит. Ну что с нее возьмешь? Нифонтовых нужно немедленно проверить!

6

Утром ранехонько Первого мая являюсь к Викентию Викторовичу, как договорились. На домах флаги, портреты, радио гремит на столбах, возле университета демонстранты собираются.

Я нужен для особой операции. Что за операция, понятия не имею.

Со значками полный порядок, полностью работу выполнил, аллахвердовские погубленные значки он мне простил. Если вникнуть — велика важность, пятьдесят каких-то бязевых лоскутков! А он мне целую нотацию прочел, даже судом стращал, я так и не понял, при чем здесь суд, вычесть с меня грозился, а потом говорит: «Ладно. Я добряк. Таких добряков, как я, бить мало, доброта бизнесмену так же нужна, как кобыле свитер, разоряешь ты меня, окаянный, но я всегда пойду навстречу человеку, если у него несчастье…» — и все в таком роде. А деньги он мне заплатит после окончательного расчета с заказчиками.

Иду на операцию, а сам не знаю на какую. Тайна, покрытая мраком. Разведчик отправляется в тыл врага, там он получит от доверенного лица план конкретных действий. Живая картина напряженной жизни великого разведчика. Ни имени, ни фамилии его пока не знают, но пройдет время, и о нем узнает вся страна.

Иду на операцию.

— …Первое мая — праздник трудящихся всего мира!.. — несется из репродукторов над головой.

— …Уррра!

— …Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой!

Музыка, песни, отличное утро. Да здравствует Первое мая! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! «Нам нет преград ни в море, ни на суше!..», «И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ!..», «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер!..».

Ветер треплет флаги, уже вышли на праздничные улицы продавцы игрушек и конфет. Переливаются на солнце, покачиваются на ветру разноцветные воздушные шары. Покупайте ребятишкам! Покупайте ребятишкам! Дети будут довольны! Да здравствует Первое мая!

Викентий Викторович сразу в дверях на меня набросился:

— Ты не опаздывай! Не смей опаздывать! — хотя нисколько я не опоздал.

Он очень суетился, таким я его еще не видел.

Костюм на нем белый, шелковый, тщательно выглаженный, и рубашка русская с вышивкой. Волосы напомажены, и пахнет какой-то дрянью.

— Как думаешь, шляпу мне надеть? — спрашивает.

— Хотите — наденьте, хотите — не надевайте.

— Вот за это я тебя не люблю, гад ты, бальзак, не можешь посоветовать.

— Жарко в шляпе, — говорю.

— В шляпе ты фигура, а без шляпы — дурья пустая башка, хотя, может быть, в этой самой башке мозгов навалом! Так и помрешь ты, бальзак, дураком, знай учись! Ты сегодня меня, пожалуйста, не раздражай, не отвлекай, забирай мешки и тащи вниз во двор, не спрашивай зачем!

— Который мешок тащить? — спрашиваю.

— Любой, Господи, любой, ты надо мной издеваешься! Тащи во двор любой, хоть этот, хоть вон тот… Все тащи!

Я взял один мешок, поволок. Вдруг откуда ни возьмись вылетает Сикстинская мадонна, отталкивает меня, я мешок отпускаю, и она кричит на всю квартиру:

— Не смейте этого делать!

— Не лезь! — кричит Викентий Викторович.

— Идиоты! — кричит Сикстинская мадонна.

— Убью! — орет Викентий Викторович.

Он хватает мешок, волочит его к дверям.

Я стою, не знаю, как быть.

Сикстинская мадонна подбежала ко мне, трясет перед моим носом указательным пальцем, кричит:

— Не слушайте его! Не слушайте его!

И ему:

— Пока не поздно! Пока не поздно!

— Бери мешок, болван! — орет Викентий Викторович уже возле дверей.

Я кидаюсь к мешку.

— Открой дверь, дура!

Викентий Викторович возится с замком, никак не может открыть.