Помоги проекту - поделись книгой:
— Проявил самостоятельность. Рекламу освежил. Внес свежую струю. Никогда не знаешь, за что тебя выгонят, а за что по головке погладят. Как раз, может быть, за эту Сигизмунду тебя к повышению представят, — к примеру, не на тротуаре писать, а на стенах…
— А может, на потолке?
— Можешь добиться, — говорит, — и большего.
— Вы лучше скажите, где вы так буквы научились писать, — спрашиваю, — это ваша профессия, наверное?
— Зачем попу гармонь, — говорит, — когда у него кадило есть.
Помешал кистью в ведре, да так энергично, чуть всю краску не выплеснул.
— Я, бальзак, из института с последнего курса ушел, сам себя, называется, отстранил от строительства жилого и административного фонда, сейчас уж стар, двадцать восемь лет исполнится в будущем году. Для меня эти буквицы — мелочь, плюнуть, растереть, чихнуть! Открыл я, бальзак, свое собственное ателье, процветаю, образование у меня высшее. Малость незаконченное, я тебе, кажется, три дня тому назад говорил…
Вид у него действительно процветающий, костюм отличный, босоножки лаковые, а волосы блестящие и гладкие.
Пошли мы с ним вниз по Буйнаковской улице. Мне нужно было еще одно объявление написать. А ему как раз по дороге. Он в конце Буйнаковской улицы на углу жил.
— На художника не собираешься учиться? — спрашивает.
— Сначала я хочу боксом заняться, — говорю.
— Да ты что, очумел? Морду бить — кому это надо! Ну и бальзак!
— Это ведь целое искусство! Как чемпионы работают, видели?
— Да брось ты, несерьезный ты человек, давай-ка лучше познакомимся, — он протянул мне руку, — Викентий Викторович Штора. Директор. Заведую ателье.
Приятно с ним познакомиться. Что значит самостоятельный человек! С директором ателье познакомился. Запросто. Свои знакомые появляются. Замечательная жизнь пошла. Я это предвидел!
Он шел и говорил:
— А как ты со мной разговаривать начал? А? С директором повежливее надо разговаривать. Как-никак персона, выше своих подчиненных. У меня ты в двадцать раз больше заработаешь. Это ты всегда помни. В двадцать раз больше, чем мазней по грязной мостовой. У тебя отец, мать имеются? Так, имеются. Очень хорошо. Отцу, матери мог бы помочь, подсобить. Небось старики нуждаются, вон какого сынка вырастили, а он с метлой по ночам шляется, а у парня талант есть. Я бы тебе по первому разряду платил. Пора за ум браться. А парень ты, я вижу, смышленый, — зачем попу гармонь, когда у него кадило есть? Ты понял меня?
Мы около его парадной остановились.
— Нечего тебе по темным улицам болтаться, — сказал он, протягивая мне руку. — Заходи. Мне толковые работники нужны. Головастые. И ты рад будешь. Отцу, матери поможешь. Трактаты будешь писать!
— Какие трактаты?
— К примеру, как выращивать баобабы перед окном. Подходит?
— Подходит! — сказал я весело.
— Коза всегда вытаращивает глаза, — сказал он ни с того ни с сего.
— Коза? — спросил я.
— Дереза! — сказал он.
Мы оба засмеялись.
— А куда заходить?
Он показал мне, куда заходить.
Остроумный, необыкновенный человек! Таких людей мало. Все больше какие-то угрюмые. Хорошее знакомство.
Не доходя до музея Низами, я написал в десятый раз:
Вспомнил про собачку Сигизмунду, и мне стало так весело!
Я обмакнул кисть в краску и дописал:
Позвонил.
Жду.
Слышу голос:
— А! Бальзак!
Откуда он меня видит, раз дверь закрыта? Глянул вверх — там окошко, вот откуда видит. Улыбается.
Сандалии шлепают. Значит, идет.
Щелкнул замок. Дверь открылась.
— Салютик! Бальзаку салютик!
В коридоре темнота.
— У вас, — говорю, — света нету, что ли?
— Днем свет от Бога, — говорит.
Не пошлет ему ведь Бог через стенки свет. Окон-то у него нет в коридоре.
Ведет меня в кухню. На кухне светло. Два окна. На плите баки. Пар валит. Хозяин посвистывает, приплясывает, берет палку, мешает что-то в баке.
— Рад приветствовать, — говорит, — молодое, здоровое поколение у себя в экспериментальной мастерской. Я тебе, кажется, вчера об этом говорил?
— О том, что рады приветствовать, говорили.
— А больше ни о чем? О том, что я волков снимал и лис для хроники в порядке добровольном? Размаху во мне заложено немалое количество! Волк на меня прет, Витя Болдуинов кричит: «Давай снимай его, снимай!» А как его снимать — он тебя сожрет! Зачем попу гармонь, когда у него кадило есть? Снимал. И как снимал! Волков снимал, медведей, лис… Хочешь, тебя сниму? На память внукам карточку оставишь… Жена моя — Сикстинская мадонна. Чудо нынешнего века. Красавица неимоверная, имеешь счастье сегодня наблюдать. Требует к себе, сам понимаешь, редкого внимания и жгучей любви, так я ей вчера тортик купил с розочкой, а его кошка съела…
— Чего купили? — не понял я.
— Посредине розочка, а по бокам листочки кремовые, так кошка их слизала начисто, как бритвой срезала.
Он усиленно мешал палкой в баке. Любопытно все-таки, что в этих баках?
Вдруг она появилась. Модница. Молоденькая. Да и он не старый, а она совсем молодая, девчонка.
Викентий Викторович оставил палку в баке, подбежал к ней. Изгибается, ну, форменный артист. Только теперь я заметил, как он тонок, такое впечатление — вот-вот пополам разломится, талия узкая, как будто вовсе живота нет. Движения как у заведенного, чисто шарнирный, весь как на шарнирах. А лицо худющее, будто он сто лет не ел и не спал.
— Разрешите представить, — говорит. — Сикстинская мадонна, моя последняя любовь.
— Здравствуйте, — говорю.
А жена его сейчас же и ушла.
— Шуток не понимает, — вздохнул Викентий Викторович, — ну ты-то, надеюсь, понимаешь, бальзак? Была жена Переметова, теперь моя жена. Я ее у Переметова бессовестным образом забрал. Как ты на это смотришь?
— Дело ваше, Викентий Викторович.
Он засмеялся.
— Факт — мое. Ты просто клад, бальзак!
Я на баки смотрел. Он заметил.
— Вот где будущее, — говорит. — Научные работы у меня разрабатываются дома, в центре.
Он хитро щурился и улыбался.
— Что там все-таки такое? — спросил я в нетерпении.
Он приложил к губам палец.
— Вставай на табуретку, — говорит, — глянь в бак. Палкой покрути.
Так и сделал. Кручу палкой, пар валит, только все равно неясно, что в баке. Красная вроде вода. Палкой никак не зачерпнуть. А сквозь пар не видно.
Стою на табуретке как дурак и ничего понять не могу.
Палкой в баке кручу и прямо с ума схожу узнать, что там.
Он хохочет, ржет как лошадь, стал табуретку раскачивать, я слез.
— А где ателье? — спросил я.
— На другой улице, — сказал он.
Викентий Викторович увлек меня в комнату.
К моему недовольству, жены в комнате не было.
Викентий Викторович сажает меня за стол, а сам идет к буфету. Прищелкивая пальцами, бормочет:
— Сейчас мы тебя по-королевски угостим… Сейчас… Сейчас… Мы тебя по-королевски… угостим… — В буфете копается и думает, как бы это меня получше угостить. Приятно, что он так для меня старается!
— …Сикстинскую мадонну мы не будем беспокоить, а то она нам клизму поставит…
— Как то есть?
— Ну как, вот так! — Он развел руками. — Чудак ты! Я тебе об этом в прошлом году рассказывал. Аналогичный случай есть…
Стук каблучков раздавался по всей квартире, и я невольно к нему прислушивался, угадывая, где она. Вот в кухне. В коридоре. В спальне…
А он берет из буфета банку варенья и всю банку — хлоп мне в тарелку! Чуть не полная глубокая тарелка варенья! Весь стол обрызгал. «Роза» варенье. И ложку мне дает. Столовую ложку.
— Рубай, — говорит, — чтоб все съел.
— Как все?
— Давай, давай!
Я не решался.
— Обижаешь, — говорит, — меня обижаешь…
— Без чая? — спрашиваю.
— С чаем — дома. А в гостях жми!
Я взял ложку. Попробовал. Что-то не то. Вкус какой-то не тот. И не сладко. Я еще раз хлебнул.
Он смотрел на меня.
Два-три лепестка плавали в этой тарелке.
— Ну? — спросил он. Весь подался вперед, и улыбка на лице какая-то неприятная.
— Вы знаете, — говорю, — это не варенье.
Поделиться книгой: