Помоги проекту - поделись книгой:
Генрих чувствовал, как вместе с увеличившейся бездной рушится ее мир, привычный и надежный.
«Хватит, — подумал он, — довольно. Больше этого не будет. Я не позволю себе. Хотя бы ради Анны».
Проснувшись наутро, Генрих понял, что не пойдет на работу. Ни сейчас, ни завтра. Больше никогда. И путь они звонят, задают свои вопросы, возмущаются. Нет — и точка. Зачем?
Он вышел на их прекрасную террасу, всю в цветах, солнечных утренних бликах и стал наблюдать за провалом. Благодаря Генриху тот стал шире раза в два. Исчезли сквер и прилегавшие к нему оживленные улочки. Зато линия, часть пазла, такого необходимого для Генриха, парила, летела вверх и вбок, мчалась вверх, великолепная, стремительная. Она была ярче, белей, чем окружавшее ее нечто.
Рядом с ней люди казались жалкими крохами. Они испуганно жались к домам, стараясь как можно быстрей проскользнуть мимо удивительной, вызывающей шок аномалии.
Но что такого, что случилось, в конце концов, подумал он? Снесено каких-то несколько строений, исчезло, как сообщали в новостях, около восьмидесяти человек. Пора бы привыкнуть, в мире много всякого, что и не снилось нашим мудрецам.
С высоты балкона Генриха город слегка вибрировал в летнем зное, здания казались сделанными из воска или хрусталя. Были такими хрупкими, невесомыми.
Вечер был хорош. Жара ушла, наступила благостная прохлада. После ужина он снова надел на себя «доспехи», погрузился в аппарат, объяснив Анне, что испытывает новое устройство. Но ведь так и было, верно? Поверх Генрих накинул широкий плащ. Выйдя из квартиры, он столкнулся с Марией, соседской девочкой лет десяти, которой помогал иногда готовить к школе уроки.
— Привет, Генрих, — девчонка звонко бросила ему, даже не взглянув.
— Привет.
Сквозь линзы ее алый комбинезон светился, будто рубиновый. Через волшебные стекла Леонардо все казалось таким, чистым, ясным и… свободным.
Не спеша Генрих отправился на другой конец города.
Чудный парк. Он здесь еще никогда не был. На посыпанных красной кирпичной крошкой дорожках ворковали голуби. В едином ритме прогуливались мамаши с детьми. Сухонькие старушки кормили птиц, девицы в коротких юбках смеялись, ели мороженое. Молодая стильная дама не спеша пролистывала журнал. Сквер казался оазисом, огороженным невидимой стеной от всего дурного, ужасных новостей и мрачных предчувствий. Шесть часов. Вечерний сумрак еще не упал, все было в преддверии его и теплой сиреневой ночи. А если…
Генрих почему-то улыбнулся. Если он сделает, в конце концов разрозненные куски соединятся и появится картина. Так будет, должно быть.
Рука непроизвольно потянулась к рычагу. Взгляд устремился на скамейки, в сад, вдоль темно-синей поверхности озера. Полыхнуло белым. Панорамы не стало, на этом месте появилась знакомая картина — белесая пустота, плазма, наполненная мчащимися потоками. Генрих глянул вниз, почти себе под ноги. Вместо твердыни, земли на месте провала бурлил темный, из плотного газообразного вещества, клубок пара.
Анна готовила ужин, когда он вернулся с прогулки. Какая она нежная и хрупкая, просто маленькая худышка, подумал Генрих. В прозрачном вечернем свете ее лицо напомнило ему другой лик — таинственный и всезнающий, с вечно ускользающей улыбкой. Джоконда. Покрытая свето-теневой магией, древней пеленой, доносящая звуки из прошлого, вбирающая в себя оттенки иных эпох, людей, вещей. Больше скрывающая, чем говорящая. Он только сейчас заметил, как они похожи. В Анне тоже была какая-то загадочная недомолвка. Он вспомнил, что они были уже год вместе и…
— Анна?
— Да, милый?
— Нет, ничего.
Он упал в кресло перед экраном. Там снова были новости. Город погрузился в страх. То, что поначалу казалось случайностью, редким феноменом и потихоньку стало забываться, теперь приняло вид разрастающегося кошмара, чудовищного и неминуемого. Со всех сторон, из всех окон люди с тревогой вглядывались в провал. Особо любопытные стекались к месту странного обрыва, силясь понять, что все это означает. И главное — что ждет их впереди. Где-то в груди Генриха затрепетал холодок и, страшно сказать, восторг. Ему хотелось выкрикнуть: «Смотрите, это я. Я один сделал это». С трудом подавив желание выйти на широкий балкон, он перевел взгляд на экран. Бледный, старающийся держать себя в руках диктор объявил чрезвычайное положение.
На следующий день Генрих стер с лица земли две улицы и кинотеатр. Когда их любовь с Анной только начиналась, они бегали сюда, сидели на заднем ряду, ели попкорн в уютном сумраке и целовались на фоне великой иллюзии. На экране, словно их гигантские воплощения, объяснялись в любви герои случайной киноленты.
Теперь Генрих жаждал увидеть иное продолжение. Линия странно скруглялась, убегала за горизонт, ее перекрывало все еще видимое городское пространство. Декорация, подумал Генрих об оставшейся части города и жителях, всего лишь декорация, скрывающая настоящее, живое. Линия казалась незаконченной, неясной, она требовала продолжения, роста. Камнем преткновения для ее жизни было красное кирпичное здание, возле которого мелькала детвора. Сегодня последний учебный день. Завтра все школы закроют, Генрих слышал это в новостях.
Он окинул взглядом школу, вспомнил, что именно здесь училась его соседка, маленькая Мария. Наверное, она и сейчас там, сидит в классе. Но идет не урок, детям рассказывают о правилах поведения в новой сложившейся ситуации. Учителя озабочены и напуганы, у кого-то пропали знакомые, и неизвестно, чего ждать дальше. Пока никакого разумного объяснения случившейся метаморфозе было не найти. Мария где-то там, смотрит на часы и чертит карандашом по парте, желая поскорее убежать домой…
Генрих вздохнул и посмотрел через окуляры на школу из красного кирпича.
Ее вмиг не стало.
А линия превратилась в рисунок. Теперь он точно знал: рисунок — часть чего-то большего. И он должен был увидеть это.
То, что целый мир перед ним исчезал, Генриха не смущало. Это последнее изобретение Мастера — вот что было сейчас важно. Открыть его секрет, загадку иного пространства, а в итоге подобрать шифр к великой тайне самого да Винчи.
Генрих спешил домой, навстречу ему мчались перепуганные люди. Рты были открыты, глаза выпучены, он чувствовал запах1 пота и страха.
Перед его глазами легко пронеслись иные силуэты, те, что были изображены на Тайной Вечере. Двенадцать апостолов, Иисус. Свет, бьющий в распахнутые окна, и природа. Небо, холмы, такие прекрасные, как в Раю. Как в первый день творения. Как…
Его вдруг осенило.
Первый день сотворения, когда еще не было человека. Мир глазами Творца, Такой, как он есть. Без иллюзий, субъективного, искажающего взгляда живущих. Объективная реальность. Абсолют.
Внезапно поняв, Генрих мысленно обратился к Леонардо. Так вот что ты искал, бессмертный гений всех времен. Такой была твоя мечта — увидеть мир глазами Всевышнего, оказавшись на его месте. Ощутить себя им. Но взгляд человека примитивен, ты знал это. Выйти за рамки, границы. Быть над… Ты надеялся, что мир вне нашего восприятия прекрасен, чист и идеален. Ты хотел увидеть все эти цвета, эти краски. Генрих вспомнил один из рисунков Леонардо — препарированный глаз человека, а рядом, в разрезе, — глазное «яблоко» быка. Ты догадывался, знал, как по-разному глядят на мир богатые и бедные, люди и животные. А значит, то, что видим мы, — не есть истина. Так каков же настоящий мир? Мир глазами Бога? И тогда ты изобрел прибор, позволяющий видеть все таким, как оно есть. Тебе это удалось. Но на месте божественной красоты оказались лишь сгустки странной материи, плывущие в густой плазме, в неизвестном направлении.
Генрих вдруг понял, что это и есть настоящая жизнь, такая, как если бы все разом отвернулись, забыли все, что они видели, выключили мозг. Мы с помощью собственного ума и памяти делаем мир застывшим и постоянным, замедленным и объемным, ощутимым, а значит, конечным. Превращаем каждое ускользающее мгновение в плоть предметов, вещей, конструкций. Ничего этого нет. Люди — это кучка атомов, линии, бегущие в пустоте, земля — клубок плазмы, переливающийся, меняющийся ежесекундно. Существует лишь энергия, ее потоки, стремящиеся куда-то во времени. Наш гениальный мозг преобразует их, делая все разумным и иногда
Леонардовский преобразователь возвращал видимому истину.
На самом деле ничего не исчезло, деревья, дома, люди, машины. Все было на своих местах. Только по-другому.
Вот и разгадка. Генрих надеялся, что она верна. Но линия, что означала она, как вписывалась в новую концепцию восприятия?
Генрих уже приблизился к своему дому. Тот был почти пуст. Жильцы сбежали, обнаружив, что половина города превратилась в ничто. Началась массовая эвакуация.
Генрих вошел в квартиру. Дрожащая Анна сидела на кровати. Ее лицо было бледным, кулаки нервно сжимали простыню. На полу стояла наспех собранная сумка.
— Милый, я взяла лишь самое нужное. Надо уходить.
— Зачем?
— Посмотри за окно. Там совсем ничего не осталось.
Она заплакала.
Прямо перед ним простиралась безбрежная серая плазма, в ее центре висел загадочный силуэт — рисунок. Линии, которые освободил Генрих, наконец собрались в один общий пазл, который представлял собой картину. Она была огромна, занимала все видимое пространство. Генрих уже в принципе понял, что она изображала, но версия требовала подтверждения. Мир впереди был пуст, но вдали, за спиной Генриха, еще оставался клочок незатронутой разломом реальности. Там еще шумела обреченная жизнь, были слышны возгласы ужаса, видны спины бегущих людей, спасавшихся от новой, вступавшей в свои права реальности.
Генрих вцепился пальцами в рычаг. Он видел, как вмиг растаяли последние островки привычного и родного. Смертоносный луч доходил ровно туда, куда проникал его взгляд. Вот и все. Абсолютная пустота. Он один стоял на вершине. Генрих обернулся. На другом крошечном выступе, последнем холме реальности, перед ним плакала Анна. Стен не было, они тоже были съедены великим ничто. Девушка сидела на перекрестье линий, словно висела над пропастью, заслоняя собой последний фрагмент. Линии гигантского рисунка смыкались над ней, сходились в одной-единственной точке над головой. Глаза Анны были широко открыты. Она боялась ступить, сделать шаг, чтобы не скатиться в вязкую серую бездну, протягивала к Генриху трясущиеся руки.
Секундная вспышка, и вот Анна испарилась, как и все остальное.
Генрих балансировал на единственно уцелевшем кусочке пола, который обрывался и летел метров на триста вниз. Он рассматривал то, что наконец сложилось в единую картину. Лик, возникнувший, очистившийся из-под привычной, но навсегда уже сгинувшей реальности.
Перед ним в абсолютно пустом пространстве, не считая мчавшихся и исчезающих потоков, сидела та, которую великий Леонардо называл своей душой и с которой не хотел расставаться даже перед лицом смерти. Единственная, от работы над которой не уклонялся — как это было с другими картинами, а, наоборот, отдавался с какой-то невиданной страстью. Ее знаменитая улыбка, ее поза, скрещенные на коленях руки, были известны всем и каждому. Немного прищурив глаза, она глядела вдаль и одновременно на Генриха. В тысячный раз она поразила своей неразрешимой загадкой.
Почему-то Генрих вдруг вспомнил о любимой забаве Леонардо, как тому нравилось, прервав самые важные дела, выпускать птиц из неволи.
Вдруг Генриха охватило чувство неизвестной раньше радости и полета. Он вдруг понял, как Великий Гений освободил сейчас ту, что веками, живая, пребывала в оковах чужих восторгов, трактовок и истолкований. Но это еще было не все. Он дал сейчас свободу всему миру, уничтожив тесную клетушку, скорлупу восприятия, выпустил реальность, как тех голубей, на волю.
Ну что же, остался последний шаг.
Генрих разомкнул створы своего железного костюма, достал из кармана небольшое зеркало. Поднял его, нащупал рычаг. Улыбнувшись робкой леонардовской улыбкой, посмотрел себе в глаза.
Владимир Муллагалеев
КНЯЗЬ
К импровизированной стоянке на краю арендованного поля подъехал последний автомобиль — на этот раз черный Range Rover, — и теперь все гости были в сборе. Под лазурью неба и ненавязчивой пеной облаков стояли длинные сосновые столы, облепленные толпами приглашенных, словно свиноматки поросятами.
Стас взял в руки оттягивающий шею фотоаппарат и направил объектив на собравшихся. Снимок запечатлел довольные лица, расслабленные галстуки, накрашенные губы, виртуозные прически, декольте разных форм, поднятые бокалы и рюмки. Будучи студентом, Стас не смог обойти вниманием накрытые столы, и фотоаппарат щелкал напротив сочащихся жиром и исходящих паром молочных поросят, покоящихся в черносливе медальонов из телятины, подносов с обложенными кружевами ананаса утиными грудками. Испортив очередной кадр, промелькнул официант в белой рубахе и красном кушаке, в каждой руке он держал по тарелке: старый добрый борщ со сметаной и жульен из белых грибов.
Аудиоколонки в человеческий рост издавали упругие звуки и звонкое «тыц-тыц». Рядом со звукоаппаратурой расположились представители приглашенного фольклорного ансамбля. Стас безразлично щелкнул усатых и бородатых музыкантов, одетых в длинные славянские рубахи с красной каемкой на вороте и манжетах. Своего времени ждали гармошка, гусли и балалайка, но пока пространство наполняли только электронные басы.
Три стола стояли параллельно друг другу и смотрели торцами на четвертый, так называемый VIP-стол, где расположились виновники торжества. Стас быстрым шагом прошел через ряды «соратников» и остановился напротив «бояр». «Горько!» — гаркнули сотни глоток. В середине стола слились в поцелуе две фигуры. Он — в коротком багровом кафтане с золотой вышивкой на груди; черные с тоненькой проседью волосы аккуратно зачесаны за уши, руки в перчатках с раструбами обнимают плечи суженой. Она — в инкрустированном жемчугом сарафане цвета сливок; васильковые ленточки в золотых кудрях развеваются на теплом летнем ветерке. Молодожены замерли пикселями на дисплее фотоаппарата, и Стас отметил, что невеста моложе жениха лет на двадцать. Мало кто назвал бы женщину красавицей, но Стас, как дизайнер, уловил изюминку в жестких чертах удлиненного лица, чрезмерно изогнутых бровях и бледно-голубых глазах, контрастирующих с бордовыми губами.
Плавное нажатие на кнопку спуска — еще один снимок: невеста в центре, скучающий взор направлен на лес далеко за столами, справа локоть будущего мужа, слева — отца. Еще один: жених увековечен в насаживании на вилку соленого рыжика. Еще: отец невесты разговаривает по сотовому, открытый в хохоте рот норовит проглотить мобильник. Еще: ряды столов пестреют яствами на фоне изумрудных лугов и далекой речки. Еще: высоко над головами гостей ветер выгибает закрепленную на двух столбах растяжку со стилизованной под старину надписью «Ресторан Красный Терем».
Стас нежно погладил рельефный пластик фотокамеры Canon EOS 60D Kit. Пользуясь обновкой, он ощущал себя не фотографом, а настоящим киборгом с матрицей девятнадцать мегапикселей и возможностью съемки видео в режиме «фул аш-ди». «Теперь мы с Иваном профессионалы…» — подумал студент. Ремешок фотокамеры натер шею — даже без объектива фотоаппарат весил почти килограмм, а сегодня Стас подключил еще и батарейный блок для продления автономной работы, — но снимать ремешок студент не спешил: вдруг уронит и поцарапает. Откуда ему было знать, что через полчаса фотоаппаратом разобьют ему лицо и лишат зуба, а саму камеру сломают о столешницу?
Между столами красным пятном слонялся Иван. В залихватски распахнутой алой рубашке он напоминал трубадура из бременских музыкантов, стройная фигура и цыплячьи желтые волосы подкрепляли сходство. На животе болталась балалайка: играть к дню свадьбы Иван так и не выучился и прикосновения к струнам старался минимизировать. Неумение музицировать компенсировали богатая мимика и способность к импровизации. В руке Иван сжимал беспроводной микрофон, точно такой же торчал за ремнем.
— Кушайте, гости дорогие, не щадя живота своего! — прокатился из колонок голос Ивана.
Среди гостей прошелся сдержанный смех. Текли беседы, бурлили обсуждения антуража праздника, сливаясь в монотонный ропот. Приборы методично звякали о посуду, журчали наливаемые напитки. Иван подошел к Стасу и передвинул рычажок микрофона на «off».
— Ну что, готов к появлению Черномора? — спросил он вполголоса.
— Ага, — сказал Стас, листая получившиеся снимки. — Дай высказаться молодым — и переодевайся.
— Хорошо.
— И еще, Вань, — Стас поднял голову от фотоаппарата, — напомни Руслану Сергеевичу сценарий номера. Я уже на пятой фотке его с рюмкой вижу.
— Обязательно, — рассмеялся Иван. — Да он мужик с виду крепкий…
— Давай-давай, водка тоже крепкая.
Иван включил микрофон и провозгласил:
— А теперь слово предоставляется виновнику праздника — генеральному директору компании «Электрический трейдинг» Руслану Сергеевичу Давыдову, который нашел достойную спутницу жизни! Просим!
Гости послушно захлопали, вилки с ложками застыли на тарелках, и лица повернулись в сторону молодоженов. Иван сделал знак фольклорному ансамблю убавить громкость музыки до едва слышимого фона и направился к «вип-столу». Когда он проходил мимо аудиоаппаратуры, динамики колонок зашлись в пронзительном писке, присутствующие капризно поморщились. Иван спохватился и обрубил помехи частот, выключив микрофон. «Мы еще не совсем профессионалы…» — вздохнул Стас и поймал молодоженов в объектив.
Руслан Сергеевич поднялся из-за стола и с авторитарной улыбкой взял протянутый микрофон. Одетый в багровый, расшитый золотом атлас, он выглядел настоящим князем, соблаговолившим держать речь перед подданными. Мощная рука сжимала ставший крохотным микрофон, на пальцах поверх перчаток блестели перстни. Стас сделал снимок крупным планом и пришел к выводу, что частью реквизита кольца не являются. Вот буржуй.
Зычный голос вырвался из аудиоколонок и, словно цунами, обрушился на гостей:
— Приветствую всех собравшихся на моей свадьбе. Надеюсь, никого не стесняет отдых на природе, никто не боится клещей и комаров? Ха-ха! Прошу не волноваться, поле от них обработали. Но речь не о том. У меня есть целых четыре «спасибо» для собравшихся. — Руслан Сергеевич поднял заблаговременно приготовленный стакан воды и сделал глоток. — Во-первых, спасибо всем, кто пришел. Пиршество организовано главным образом для вас, и мне приятно, что за соседними столами собрались и мои родственники, и друзья, и менеджеры «Электрического трейдинга»…
Стас щелкнул затвором, и оратор отобразился на дисплее. Высокая и ширококостная фигура возвышалась над сидящими, словно мощный дуб среди чахлого лесочка берез и осинок. Лишь будущий тесть мог составить конкуренцию в роли приземистого баобаба.
— Во-вторых, хотелось бы поблагодарить Люду. — Руслан Сергеевич повернулся к невесте и встретился с чуточку смущенной улыбкой. — Удивительно, как такая молодая и красивая женщина решилась пойти за такого старого толстяка, как я! — Жених сделал паузу и улыбнулся. Гости послушно захохотали.
«Ох уж это бахвальство крутых пожилых мужичков, — подумал Стас, — говоря так, Руслан Сергеевич как будто бьет себя пяткой в грудь и кричит: «А я еще ничего! Посмотрите: я моложавый, и живота почти нет! Иронизирую, товарищи!» Легко смеяться над своими несуществующими недостатками. А жена… не такая уж молодая, а красивой и вовсе никогда не была, но есть в ней что-то притягательное, благородное…»
— В-третьих, — жених оборотился к отцу невесты, — спасибо, Жора, что отдал свое сокровище в мои лапы. Безусловно, наш союз многое обещает и в плане профессионального сотрудничества.
Георгий Викторович величественно кивнул. Если жених разрушал стереотипы внешности больших директоров, то тесть — подтверждал и развивал: лицо словно покусано пчелами, пальцы уже не «сосиски», а «сардельки», роскошный галстук вздымается над холмом живота. «Интересно, — подумал Стас, — Руслан Сергеевич поблагодарил за дочь или за слияние «Электрического трейдинга» с гидроэлектростанцией тестя?»
— В-четвертых, отдельное спасибо хочется сказать талантливым молодым людям, выигравшим тендер на лучшую программу свадьбы, — прогрохотал Руслан Сергеевич. — Именно нашему тамаде Ивану и фотографу э-э… Стасу принадлежит идея провести свадьбу в стиле пушкинского пира Руслана и Людмилы. Ну, что сказать… молодцы! Последний раз я чувствовал себя князем в девяностые, когда мы с Жорой… в общем, ладно… спасибо!
Среди столов прокатилась овация, гости зааплодировали и, оживленно переговариваясь, вернулись к забытым блюдам. Кто-то, не дожидаясь официантов, наполнял бокалы, кто-то тащил в тарелку новые порции закусок, а кое-кто не прекращал есть и во время речи. Бородатый музыкант из ансамбля прибавил громкости электронных басов.
Стас зафиксировал на фото хлопающих гостей и глубоко вдохнул коктейль из свежего воздуха, запахов цветущего поля и праздничных блюд. Солнце шаг за шагом отступало к западу, жар лучей смывался тихим ветерком. Открытое пространство с деревенским воздухом разряжали обстановку, и Стас не тушевался, как бывало на скромных корпоративах «молодых динамично развивающихся» компаний, проводимых в душных ресторанчиках.
Победа на тендере действительно много значила для них с Иваном: с одного лишь аванса студенты заплатили за аренду квартиры и купили фотокамеру, а Иван сдал видавшую виды «Волгу» в многократно откладывавшийся ремонт. Жить стало лучше, жить стало веселей.
Тем временем Иван склонился к Руслану Сергеевичу:
— Через пять минут после слова Людмилы Георгиевны мы организуем похищение. Позвольте Черномору немного оттащить невесту, а потом хватайте за бороду и дергайте — без бороды он потеряет силу.
— Ну, вы, парни, и напридумывали, — дыхнул водочными парами жених. — Лады, только пусть ваш Черномор с Людой обращается поаккуратней.
— Само собой, Руслан Сергеевич.
Выискивая удачные для съемки моменты, Стас прогуливался вдоль столов, взгляд волей-неволей скользил по яствам. Потерянная среди деликатесов квашеная капуста была скорее антуражем, чем полноценной закуской, однако оказалась весьма популярной среди топ-менеджмента. Гости же, чей достаток не позволял часто злоупотреблять изысками, предпочитали закусывать красной и черной икрой или на худой конец осетриной в сливочном соусе. Взгляд Стаса споткнулся об… — о ужас, Иван все-таки утвердил это в меню! — сало в шоколаде. Чопорный мужчина, используя нож и вилку, отрезал себе ломтик экзотичного лакомства и теперь сосредоточенно жевал. Стас сфотографировал выражение его лица й пожалел, что не включил видеосъемку — гамма чувств на лице мужчины переливалась, словно радуга.
Фотограф мельком глянул на небо — проверить, не портится ли погода, — и замер. Бывает, что облака принимают причудливые формы зверей, замков и башен, иногда пытливый взор богатого на ассоциации мечтателя различает целые сюжеты, развернутые на небесных картинах безымянным художником. Сейчас на бурлящий праздник смотрело лицо. Не нужно было иметь даже капельку воображения, чтобы различить в громадном облаке сузившиеся глаза, длинный, загнувшийся когтем нос, сжатые в изогнутую черту губы. Каемки облаков буровили гримасу старческими морщинами. По спине Стаса пробежали мурашки, откуда-то из глубины желудка по телу стал расползаться сотней пауков детский ужас. По лопаткам словно провели сосулькой, и студента передернуло.
Стас поднял фотокамеру и поймал чудовищный старческий лик в объектив. Щелк! Щелк! Щелк! Сделав по меньшей мере десяток снимков, он оторвал глаза от неба, негнущиеся пальцы перевели фотоаппарат в режим просмотра. Студент нахмурился и заморгал: на снимках в небесной синеве взбитыми сливками клубились облака. Никаких злобных стариков. Стас поднял голову — взбитые сливки. От того что видение пропало, стало еще тревожнее. Теперь на праздник будто легла тень, улыбки гостей казались Стасу весельем обреченных. Так должен себя чувствовать заглянувший в будущее пассажир «Титаника», стоящий в бальной зале среди пляшущих фокстрот парочек.
Рюмка сама собой оказалась в руке. Водка вскипела под кадыком, но про закуску Стас и не вспомнил. Отвлек от гнетущих мыслей лишь торжественный голос Ивана:
— Что ж, пора послушать и вторую половинку образовавшейся четы Давыдовых! Итак, Людмила Георгиевна!
Она поднялась, руки оправили сливочный сарафан. Голос оказался куда более выдающимся, чем внешность, из колонок будто полилось звучание колокольчика. Гости замерли, разглядывая тоненькую фигурку.
— Я не буду утомлять вас долгой речью, — сказал Людмила. — Да и нечего мне добавить к словам моего жениха… Я хотела бы произнести тост за всех присутствующих, за то, чтобы мы всегда делали правильный выбор. Спасибо, что собрались.
Поделиться книгой: