Искатель. 2014. Выпуск №1

Вместо головы был шлем, передняя стенка которого являлась конструкцией сразу из нескольких линз. Рядом был подробный рисунок оптического устройства, чертежи, формулы, описания.

В руке профессора дрогнул фонарик. Генрих вдруг ощутил, как здесь промозгло и сыро. Ему показалось, отголоски того, древнего, смрада проникли в его легкие. Сюда свозили мертвецов. Леонардо работал здесь. Генриха передернуло.

— Что думаешь? — Световое пятно в руке Эйхенбаума проделало круг.

— Это Он, без сомнения.

— Слава Богу.

Захватив пергамент, Генрих направился по высоким ступенькам вверх, на выход.

3

Обнаженная Анна лежала на постели. Нежный цвет ее кожи оттеняла шелковая ванильная простыня. Анна смотрела в окно, где по стеклянным трубам на фоне домов плавно скользили матово-медные капсулы. По соседству с их небоскребом притаилась небольшая церковь. Она отбрасывала густую тень на дворик. Вдалеке жались другу к другу крыши жителей среднего статуса. Они были такими же серыми, как и скучная жизнь. Анна подумала, как ей хорошо здесь, среди всех этих красивых вещей и полупрозрачных стен, инкрустированных хрусталем. Генрих провел рукой по бордовому покрывалу, ища ее тело.

— Ты что-то сказала, дорогая?

— Мне просто хорошо с тобой. Я всегда мечтала… чтобы было именно так, как сейчас.

— Чем ты занималась? — он бросил, чтобы что-то сказать.

— Когда?

Он секунду подумал.

— Вчера вечером.

— Я надела платье, помнишь, которое тебе так нравилось, с розовыми стразами, поехала в Миллениум-центр, на представление. Потом зашла в кафе.

— Что ты заказала?

— Подожди, сейчас вспомню. Коричневые устрицы. После принесли мятный суп. Салат с маринованными фигами, цикады. И коктейль.

— Какой?

Он хотел услышать, какой коктейль она выбрала.

— Простой, молочный. С каплей рома.

Анна соблазнительно потянулась, развернулась к нему всем телом.

Поднявшись, Генрих начал одеваться.

— Извини, малышка. У меня сегодня, помнишь… Ты едешь?

Анна провела прохладным пальцем по его плечу. Нежно коснулась затылка.

— У тебя все получится.

Как она умеет всегда сделать и сказать то, что нужно?

Бесшумно падая в лифте с двухсот пятнадцатого этажа, Генрих представлял себе полный зал, вечно озабоченные лица коллег. Конференция посвящалась найденной рукописи да Винчи. Чтобы финансировать дальнейшие исследования, нужен был отчет, его и должен был представить Генрих. Как он и предполагал, вскрыть код шрифта Леонардо не представило большой трудности. Текст был написан двойным зеркальным письмом, на древнем месопотамском наречии, справа налево. Как обычно, Лео писал как бы от второго лица, обращаясь к самому себе на «ты». Генрих быстро пробежался глазами, впитывая каждый иероглиф. Внизу стояла дата. Холодок скользнул по спине, похожий на тот, в катакомбах.

Леонардо написал это ровно за месяц до своей смерти.

В мозгу огоньками вспыхнули буквы, стилизованные под шрифт гения. Завещание?

Генрих снова углубился в текст. Как всегда у да Винчи, в письме было много недосказанностей и намеков. Любое слово могло стать кодом, ключом. А могло оказаться пустышкой, коридором, ведущим в пустоту. Но Генрих ощутил главное — общий тон, настрой, так сказать. Художник будто раскаивался.

«Сожаление пронзает твое сердце, — писал он, по привычке обращаясь к себе, словно к постороннему. — Сожаление по ушедшим годам, потраченным впустую. Признаться, ты шел не по той дороге. Вместо поляны, полной ярких цветов, ягод и птиц, воля и умения привели тебя в темный лес с призраками и обманными пещерами. Ты шел в никуда».

Генрих не поверил собственным глазам. Как мог подобные странные мысли высказывать человек, гений, рождавший одни лишь шедевры, невероятные устройства, механизмы, извлекавший из своей головы решения, одно гениальней другого? Вот же они, преобразованные, воплощенные, воссозданные по его проектам, летающие машины, капсулы для перемещения, другие, мелькающие за окном, наполняющие собой пространство.

У Генриха все перевернулось с ног на голову. Он продолжал вникать в тайные строки гения.

«Ты понял это только теперь, — писал он себе, — когда ледяные крылья касаются твоих рук и груди, когда ты чувствуешь на лице отвратительное дыхание. Ты увидел путь. Поэтому твое сердце переполняет радость, но и печаль. Тебе не сделать и шага. Надежда лишь на того, кто осмелится пройти путь до конца. Ищущий да увидит. Будут глаза смотрящего открыты. Тебя же ждет бездна».

Это были последние слова послания. О чем это он?

Вплотную к записи примыкал чертеж. Механический человек с линзами вместо глаз.

Неожиданно перед глазами Генриха мелькнул маленький замок в соснах. Рядом был пруд, а вдалеке белела эстакада. Он вдруг остановился. Представил душный зал, экспертов, ждущих его с докладом. Он развернулся. Через минуту Генрих уже шел к западной магистрали.

4

Тяжелая дверь скрипнула. Сквозь щели на крыше падали блики солнца. Моток толстой железной проволоки, алюминиевые детали, штук пятнадцать разных линз. Разложив все это добро в подвале небольшого особняка, оборудованного под лабораторию, Генрих ощущал себя владельцем несметных богатств. Протрудившись всю ночь, под утро он еле-еле добрел до кровати. До полудня ему снились недовольные желчные лица ученых, так и не дождавшихся его выступления, грустный профиль профессора Эйхенбаума. Вдруг он увидел нежный лик Анны, сумрак сделал его печальным. Он знал, чувствовал, как она ворочалась всю ночь, одна в постели, а утром принялась обзванивать друзей и знакомых. Не обнаружив даже его следа, истерично, дрожащим голосом прокричала вверх названия больниц и моргов, произнося его имя. Голоса спокойно и методично ответили, что таких к ним не поступало. Никаких Генрихов Каминских. Нет. Всего хорошего и успокойтесь.

Сразу после обеда он вновь направился в местную лавку и прикупил там много чего еще. Когда вечером, поднимаясь по скрипучим ступенькам, Генрих обернулся, на уходящем солнце он увидел половину туловища. Каркас правильной анатомической формы стоял посреди разбросанных деталей, мотков проволоки и шестеренок, сверкал металлическим блеском рядом с рисунком Леонардо.

Ночью Генрих проснулся и, не выдержав, спустился вниз. Он чувствовал вдохновение, ему казалось, что за руку его ведет сам Мастер.

Через три дня, которые Генрих безвылазно провел в подвале, механический человек был почти готов. В грудной клетке вращались шестеренки. Колесики поскрипывали и слегка дрожали. Генрих оглядел творение. Сзади и спереди прутья-ребра железной грудной клетки размыкались, словно приглашая забраться внутрь, в кокон. Да это костюм! Генрих сделал шаг, довольно легко пролез в решетчатую основу. Он понял: видимо, да Винчи рассчитывал конструкцию для себя, а он, как известно, был отнюдь не хрупкого сложения. Ноги легко вместились в искусственные икроножные сплетения, руки попали в «рукава». Генрих осторожно замкнул створы на груди й сделал шаг. Что теперь? Ходить в железном костюме было не так трудно, как казалось. Он снял с себя «доспехи». Теперь дело было за «начинкой».

На разбор леонардовских схем и набросков ушло еще два дня. Макс придирчиво перебирал конструкции, сравнивал линзы, примерял крохотные зеркала, располагая их как на рисунке, под углом в 45 градусов. Всю следующую неделю он обзванивал торговые центры, научные базы и лаборатории. Без передышки искал, заказывал химические соединения и редкие металлы, минералы, специальные матовые дымчатые пластины, определенной величины стеклянный шар.

Последняя посылка пришла в субботу. А уже в понедельник конечная линза — и вслед за ней мерцающий неровными гранями кристалл — встали на свое законное место. Туда, где в проеме металлического шлема зиял провал, в углубление для глаз смотрящего. Генрих поправил и слегка развернул рычаг управления возле бедра, услышав механический хруст шестеренок. Странный аппарат, витрувианский человек из железа и стекла, готов был сделать первый шаг или что-то еще, что ему полагалось.

Макс последний раз взглянул в чертеж. Да, он все сделал как надо. Не пропустил ни одного пункта, чертежа или инструкции, зашифрованной старинной арабской вязью, ни одной линии, пропорции или фигуры.

Ищущий да увидит. Будут глаза смотрящего открыты.

Но Генрих до сих пор не понимал значения этих слов и самого устройства. Этот выступ, похожий на рычаг, зачем, для чего? Странные окуляры впереди, каково их предназначение?

В зеленой долине белели крохотные крыши, кузнечики прыгали в траве. Сидя на крыльце, рядом с чертежом да Винчи, потрепанным, дрожащим на ветру, Генрих вдруг подумал об Анне.

Он совсем забыл про свою девочку. Она там, наверное, сошла с ума от горя, разыскивая его. А другие? Коллеги, профессор Эйхенбаум? Генриха охватили раскаяние и стыд. Войдя, он не спеша собрал вещи. Еще раз кинул взгляд на железный «костюм». Сверкающий миллионами граней, медным, железным сиянием, блеском минералов и полудрагоценных камней, зеркальными бликами, он казался настоящим произведением искусства. Замер в позе ожидания, готовый сделать шаг, поднять металлическую мускулистую руку. Сотворенный по чертежам да Винчи, он был прекрасен.

5

Облокотившись о парапет на стеклянной террасе, Генрих из своего пентхауса на крыше смотрел вниз, где мелькали силуэты, копошились, перебегали улицу, шагали по своим делам. На кровати спала Анна. Ее глаза были закрыты, но он словно чувствовал ее взгляд. Он вдруг напомнил ему другой, тот, что был известен всему миру.

Достав альбом репродукций, Генрих открыл заветную страницу. Из темноты выступила она — та, что была вторым я великого Мастера, которую он называл своей душой и сделал живой для всех и которая, по слухам, умерла сразу после окончания портрета. Она смотрела из глубины веков, покорно сложив на коленях канонические руки, на фоне матового пейзажа, неся свою полуулыбку, таинственный взгляд, который сливался когда-то с угасающим взглядом Леонардо на смертном одре. Она, последняя, видела его глаза, усталые и мудрые, глядящие куда-то в иное, ей он что-то прошептал перед смертью.

Ищущий да увидит. Будут глаза смотрящего открыты.

Почему он раньше не замечал такого сходства?

Оно — в терпении, всепрощении и бесконечном принятии того, что должно случиться. В заботе и покорности.

Когда Генрих появился на пороге после двухмесячного отсутствия, Анна тихонько вскрикнула, губы без конца шептали его имя, а глаза были как два черных провала. Но она простила все, без вопросов и лишних слов.

На следующий день рабочие привезли железного человека, так почему-то про себя называл конструкцию Генрих. Профессор Эйхенбаум, которого он пригласил, долго цокал языком, строго смотрел поверх очков, оглядывая агрегат. Он стоял посреди комнаты, холодный, блестящий и готовый действовать. Во взгляде маленького ученого мелькнуло восхищение.

Генрих вернулся с балкона и неожиданно дотронулся до механической руки. Что ты такое? С момента, когда последний винтик закрепил деталь и выпуклая линза встала в проем, он еще ни разу не опробовал механизм, не приблизился к последней тайне Леонардо. Сколько их было? Загадок, слухов о том, что он продал душу дьяволу за божественную геометрию картин, дававшую им жизнь, что ученый, математик поработил в нем живописца, а расчетливый ум — вдохновение. Что в конце жизни он отсек холодным скальпелем от себя художника, окончательно растворился в вычислениях и расчетах, в поисках всеобщего закона совершенства, некой формулы, и, вконец обособившись, прослыл отшельником и безумцем. Что он был проклят за вечный спор с Творцом за право создавать свой собственный мир. Неужели эта последняя истина нашла отражение здесь, в этом железе, странном изобретении Мастера?

Генрих открутил шлем, открыл створы-ребра, просунул руки и ноги между переплетениями, имитирующими мышцы. Оказавшись словно в клетке, осторожно прикрутил все обратно. Сделал шаг, еще и еще. Вышел на террасу. Сквозь прозрачный кварц просвечивали серебристые монорельсы и шпили небоскребов, стеклянные трубы опоясывали город, летящие сенс-мобили чертили небо на квадраты. Через волшебные окуляры все выглядело более сочным и ярким. Шестеренки зашелестели, Генрих опустил взгляд. Внизу, возле лавки старьевщика, выстроилась группа туристов. Они фотографировали древнюю церковь и блестящий стеклянный монолит, на вершине которого стоял Генрих, одетый в сверкавшие на солнце «доспехи».

Ищущий да увидит.

Рукой в железной перчатке он нащупал рычаг у бедра. Повернул, тот поддался со скрипом. Генрих не поверил собственным глазам.

На месте, где только что стояли суетливые, копошащиеся в раритетах туристы, зияла пустота. Люди исчезли, испарилась сама лавка и все, что в ней было. Откололся и пропал кусок здания, розоватого, старинного, но с новой крышей и мчащимися вверх-вниз пневматическими лифтами. Словно острым резцом кто-то отмахнул кусок пространства; зазвенев брызгами, оно распалось на миллион частей и просыпалось в проем. Там, куда только что смотрел сквозь стекло Генрих, не было ни дороги, ни машин, ничего. Только линии и точки, белесые отрезки, которые с неистовой быстротой бежали куда-то за грань обрыва, словно по своим делам. Одни летели, другие плавно покачивались в сероватой плазме, которая струилась теперь на месте квартала. Вакуум резко переходил в полуразрушенное здание и продолжавшуюся часть проспекта, так неожиданно разрушенного внезапным обрывом в пространстве. Это было похоже на то, как если бы кто-то вырывал кусок бумажной декорации, с нарисованными на ней людьми и зданиями, и проступило то, что было за ней. Фрагмент жизни, обыденности, яркой суетливой пестроты превратился в бездну, «суп», в котором барахтались невиданные загогулины, мчались вихреватые потоки.

Генрих почувствовал, как по спине сбегают холодные струи.

Со стороны улицы раздались крики. Он отпустил рычаг и посмотрел вновь.

Начиналась паника. Люди падали на колени и простирали руки к небу, решив, что начался апокалипсис. Машины вставали, некоторые, не успев притормозить, падали в проем и тут же исчезали. Некоторые из любопытных, преодолев страх, с трепетом заглядывали в пропасть, не в силах оторваться от зрелища. Завыла сирена полиции. Разрыв не расширялся, нет. Он по-прежнему был таким, как в тот, первый, момент после вспышки. Пошатываясь, Генрих вернулся в комнату.

Снял с себя «костюм» и сел на кровать. Господи, что я сделал… Господи… Анна встрепенулась, услышав визги, вышла на балкон. Когда она вернулась, ее глаза были расширены от ужаса, а голос заплетался.

— Милый, это конец, да?

6

Генрих стоял перед фреской в трапезной монастыря Санта-Мария-делле-Грацие, рассматривая фигуры Тайной Вечери. Он специально приехал сюда ровно на час. Ему, уставшему от новостей и собственного груза, захотелось еще раз увидеть шедевр. Леонардо делал роспись так долго, что монахи уже ненавидели того, кто первым предложил заказать ее миланскому «кудеснику».

Вдруг мысленно Генрих попросил простить его за то, что сделал, и тут же покраснел.

Разглядывая фреску, он вдруг вспомнил, как работал Мастер. Иногда, сделав два-три мазка, он срывался, убегал куда-то, чаще всего на голубятню неподалеку, поглазеть на птиц. Иногда он покупал их, сидящих в клетках, при этом отдавал торговцам почти все деньги. Затем открывал дверки одну задругой и выпускал птиц на волю. Леонардо говорил, что для него нет больше наслаждения, чем видеть, как они вырываются из тесных клетушек, парят в небе.

Небо за спинами апостолов было изумительного светло-синего цвета. Христос уже шесть веков сообщал апостолам о предательстве, а они все, кроме одного, не верили. Из нарисованных окон лился удивительный свет, первичный, начальный, как в первый день творения. Будто его источник только-только родился и едва дошел до беседки, где вечерял Иисус с учениками. Все было здесь и сейчас. Первый и седьмой день создания, рождение младенца Христа, весть о предательстве, казнь, воскресение. Все люди и все эпохи, и даже Генрих, он тоже где-то был здесь, в этом трехмерном пространстве, отражался в нем, присутствовал, наблюдал. Со своими взглядами, мыслями, восхищением и робостью, надеждами и страхами, со всеми секундами бытия от его начала до заката. От зарождения до конца… Генрих вдруг очнулся. Конца мира, который породил он сам. Трещина была его предвестником, а он — виновником ее появления.

Уже два дня все новостные ленты пестрели информацией об удивительном феномене. На экранах продолжалась истерика, бушующая в городе. Таинственному разлому предрекали разрастание, что неминуемо должно привести к гибели всего живого.

Вернувшись, Генрих отправился к таинственному разлому в пространстве, его туда тянуло, как правонарушителя — к месту преступления. Все было оцеплено в двух километрах от провала, который был шириной метров в тридцать. Внутри дыры, в серо-вязкой плоской пустоте, по-прежнему барахтались точки, странные запятые и линии разной длины, напоминая простейшие организмы под микроскопом. Превозмогая страх, делавший ладони потными и влажными, Генрих вгляделся. Одна линия была длиннее и жирнее других. Прочная, никуда не ускользающая, она уходила вбок, за грань разрыва, где ей преграждала путь уцелевшая половина дома.

В их квартире Анна металась в истерике.

— Мне страшно.

— Анна, девочка моя. Все будет хорошо.

— Мы все умрем. Ты не понимаешь. Это — апокалипсис, его начало. Так сказали в новостях.

С трудом успокоив Анну, Генрих задумался. Что все это могло значить? Какого монстра он породил? При чем здесь чертежи Леонардо?

И та линия, будто нарисованная кем-то… Бред.

Перед глазами снова пронеслась Тайная Вечеря, необыкновенный свет, пейзаж за окнами. Предгорья, долина, облака.

Он будто увидел перед собой строки. Да будут глаза зрячего открыты.

7

В линии была тайна. Он смутно это понимал, подспудно догадывался о чем-то. Уходящая в неизвестность, она манила, звала. Очевидно являлась частью пазла, фрагментом чего-то целого. Чего? Он должен был узнать.

Утром следующею дня Генрих с невероятной осторожностью погрузился в железный панцирь и вышел из квартиры. На ею странный наряд никто не обращал внимания, на улицах было предостаточно симулякров, роботов различных модификаций и систем.

Через полчаса он стоял перед желтой полицейской лентой, напротив аномалии. Жители были эвакуированы, обрушенная стена обнажила лестницы, глазницы опустевших квартир грустно смотрели. На секунду зажмурившись, Генрих нажал на рычаг. Его глаза были направлены на угол здания, туда, где он жаждал видеть продолжение рисунка.

Целого дома не стало, исчезли рабочие, чинившие дорогу возле провала, пропали полицейские, охранявшие ею. Вновь пространство окунулось в пустоту, вакуум окутал его, с мелькающими внутри точками, бегущими наперегонки вихрями. Внезапно Генрих увидел отражение линии, понял, что он дал ей жизнь. Она шла вверх, в самое небо и заканчивалась там, на самом взлете.

Покидая впадину, он услышал длинный женский вопль и новые крики.

Вечером на экране, в обнимку с Анной, он смотрел фильм со стрельбой и погоней.

Она уже почти успокоилась после нового кошмара, он при-дожил все усилия. Тихонько жалась к нему, напоминая испуганную девочку. Повернула к нему свое милое лицо.

— Трещина, там… что будет, когда она вырастет совсем? Мы упадем в нее, да?

— Она больше не увеличится, милая.

— Почему?

— Не знаю.

Анна была такая беспомощная.

— Ты обещаешь?

— Конечно, дорогая.