Помоги проекту - поделись книгой:
— Был сильный попутный ветер, Ильич. Слушай, капитан, а ты яхту осмотрел?
— А как же, Лев Львович. Мне ее вечером хозяину сдавать.
— Ты не заметил, там на борту никакой девушки не было?
Понятно, что вопрос был дурацкий, но Кузькин задал его машинально, не надеясь на серьезный ответ.
Но моряк ответил:
— Нет, Лев, самой девушки не было, но грязные следы она оставила. Примерно тридцать пятого размера. И на палубе, и у штурвала. Я потом час яхту драил.
После звонка Ушакову ситуация немного прояснилась. Надежда оказалась не просто умницей, а очень большой умницей. Она не тупо села в яхту и оттолкнулась от берега, а осторожно довела «Глорию» до тихого причала.
Но на связь не выходила, а телефон в квартире Муромцева выдавал короткие гудки.
На последних километрах у Паши начали дрожать от волнения руки. И дыхание стало частым и громким. Кузькин подумал, что с таким водителем они запросто могут угодить в аварию. И он попытался успокоить Муромцева:
— Ты, Паша, не волнуйся. Надежда обязательно вернется. Я тебе по опыту скажу, что девушки сами никуда не исчезают. Даже если ты сам этого хочешь.
— Ты философ, Кузькин.
— Да. Вот у меня в молодости был случай. Я с одной рыжей бестией познакомился, день погулял, а вечером случилась любовь. Как обычно, наутро я решил отвалить. Дал ей липовый адрес, напутал номер в домашнем телефоне и сказал, что моя фамилия Иванов. И что ты думаешь? Через день она меня нашла. Просто тихий ужас. Нашла меня и сразу потащила с родителями знакомиться.
— Постой, Лев. А у твоей жены Нины тоже волосы рыжеватые. Это ты не про нее рассказывал?
— Про нее. Вот я тебе и говорю, что они никуда не исчезают. И Надежда твоя вернется. Ей даже легче, чем Нинке. Она и адрес твой знает, и телефон.
Открывая дверь в квартиру, Муромцев ощутил запах уюта. В доме был аромат яблочного пирога, стираного белья и жареной картошки. А еще пахло простенькими духами. Ее духами!
Надежда была в домашнем халате. Она услышала шаги, обернулась и бросилась навстречу.
И он раскинул руки и рванулся вперед.
Они долго и молча стояли, обнявшись, в узком коридоре. И Паше казалось, что все вокруг преобразилось. Все стало как в сказке. Вокруг витают яркие цветные блики, сами по себе возникают ароматы свадебных цветов, и кто-то тихо играет им вальс Мендельсона.
Им не хотелось ничего говорить. Потому, что любовь — это милые нежные чувства, а слова — это всегда грубые и корявые мысли.
Но он все-таки спросил:
— Ты где была все это время?
— Я, Паша, на два дня к подруге заехала. Все думала тебе позвонить, но замоталась.
— Понятно. Подругу твою зовут Наум Злотник? И поселила тебя подруга в подвале. А уехала ты от нее на яхте «Глория». Мы все время искали тебя. Ты зачем мне врешь?
— Не хотела тебя волновать. Думала, что ты даже не очень заметил мое отсутствие. Кстати, Паша, я узнала, что ты искал какой-то чемодан с бумагами.
— Искал!
— Я его принесла. Он в твоей комнате стоит. Открой его и проверь!
Муромцев с трудом оторвался от Надежды, взял ее за руку, и они вместе пошли в гостиную.
Открывая замки обшарпанного чемодана, Павел вдруг понял, что его это не очень волнует. И вообще, теперь в его жизни Надежда навсегда заняла первое место, а работа и все другие удовольствия отошли на пятый-десятый план.
Крышка чемодана открылась. Муромцев ковырнул бумаги и отшвырнул коричневый ящик к стене.
— Знаешь что, Надя, я двое суток не спал. Да и ты, насколько я понимаю, только к рассвету сюда добралась. Давай-ка расстелем и спать завалимся.
— Хорошо! Я тоже устала.
— Только раньше мы ложились в разных комнатах, а я предлагаю этот диван разложить и спать вместе. Навсегда вместе.
— Я не поняла, Муромцев. Ты что, делаешь мне предложение?
— Да, вроде того. Предлагаю руку и сердце.
— А я, вроде того, что согласна. И даже с большим удовольствием!
Только на следующий день Паша сообщил Потемкину о найденном чемодане.
А через три часа его с Надеждой вызвали в Бутово на виллу «Икар». Они оделись, взяли чемодан и поехали. Пути до виллы было всего двадцать минут.
За воротами болотного цвета их встречал сам генерал Вершков. Он сиял как начищенный самовар.
А во дворе пахло шашлыком и прекрасным молдавским вином «Мерло». Кузькин копошился у большого мангала, Ирина с Вадимом накрывали на стол, а Потемкин везде сопровождал генерала.
Тимур Аркадьевич просто светился от радости. Он сначала обнял Муромцева, потом Надежду, затем их обоих. И это продолжалось до тех пор, пока Кузькин не крикнул, что шашлык готов и можно наливать.
Первый тост взял себе генерал.
В короткой речи он похвалил полковника Потемкина и всю бригаду Муромцева. Вершков сообщил, что и Майковский очень доволен исходом дела. И Злотник уже наказан. Ему из Кремля погрозили пальчиком и сделали крепкое внушение. А вот Дудкин и его головорезы сядут на пятнадцать лет.
В конце выступления Тимур Аркадьевич перешел к приятным сообщениям.
— Обещаю, что скоро последуют награды. За мной не заржавеет. Ордена всем, включая уважаемую Надежду Патрикееву. Кстати, товарищ Кузькин мне намекнул, что скоро придется организовывать еще одну свадьбу. Готов для торжества заказать пансионат «Дубки». Как, молодые, вы не против?
— Мы еще не обсуждали, товарищ генерал.
— Значит, не против. Тогда начинаем репетировать. Что-то у молдаван «Мерло» какое-то горькое. Горько!
Дальше веселье пошло по известному свадебному сценарию. И только в конце Кузькин задал серьезный вопрос:
— А что нам делать с чемоданом, товарищ генерал?
— Какой чемодан? Нет никакого чемодана. Все, кроме присутствующих, знают, что документы были, но они таинственно исчезли. Пусть так и будет!
Вершков выбрался из-за стола, взял чемодан, не очень уверенной походкой подошел к мангалу и начал швырять дела в жаркие угли.
— Жаль, что здесь уже нет дела агента «Барс». Если я помню, с него все началось. Жаль Маслова, но он сам нарвался. У каждого своя судьба.
Генерал разворошил плотные папки кочергой, и почти сразу вспыхнуло пламя. После этого Вершков призвал народ к огню.
— Я слышал, друзья, что есть народный обычай. Перед свадьбой надо водить хороводы вокруг огня. Давайте все вместе. Взялись за руки, идем по часовой стрелке и поем. Гори, гори ясно, чтобы не погасло…
Екатерина Чурикова
ПОСЛЕДНИЙ ШЕДЕВР ДА ВИНЧИ
Генрих быстро забросил две майки в бежевый рюкзак. Туда же полетели рубашки-поло, широкие капри защитного цвета. Откинув назад мокрую светлую челку, он расстегнул ворот на широкой груди. Жара. А там, куда едет он, будет еще хуже. Самый юг Италии. Пыльные дороги, холмы, виноград, серые уютные крыши и всепоглощающий зной, который окончательно вынесет остатки мыслей. Тра-ла-ла… Генрих напел какой-то мотив, игривый, залихватский. На лице появилась улыбка. Всемирное потепление, это оно. А что же еще? Он вдруг представил уходящие льды Антарктиды, снега сползают в океан, скукоживаются, белые медведи бьются на черном настиле, точно рыбы об лед. Бедные мишки.
Тра-ла… Зазвонил телефон. Генрих сказал куда-то вверх, стараясь сделать тон легким и небрежным:
— Анна, слушаю тебя.
Девичий голос прервали рыдания.
— Генрих… Ты… Ты…
Подавленный влажным прерывистым бульканьем, звук исчез.
— Анна.
Он закинул в рюкзак последние причиндалы. Закрыл окно, через которое входила жара. Солнечный блик разгорелся, отражаясь на стене.
Да, да, конечно. Абсолютный гений всех времен и народов. Нигде другого такого в мире и не сыскать. Двухметровый странник, с пышной копной длинных вьющихся волос и густой рыжеватой бородой, исходивший своими огромными ногами всю пыльную Италию.
Так о чем вчера говорил профессор? На экране позади него, мчавшегося в петлевой капсуле, зеленели луга, разноцветными пластами разбегались равнины, белели конструкции зданий. Леонардо — сегодня выжженная поляна для историков, протоптанная полоса, его рукописи расшифрованы, реестры составлены, все неизвестные миру шедевры живописи найдены в подвалах старинных вилл и закутках архивов, блюда с изысканной гравировкой, выполненной божественной рукой, куплены за бесценок у морщинистых итальянских старух, живущих на этом свете лет пятьсот.
Что бы ты сам сказал на этот счет, а, Леонардо?
Генри задумался.
На земле не оставалось ни одного неисследованного рисунка, отпечатка пальца, иероглифа, теперь о нем знали все. Он, да Винчи, изобрел первый мобильник, создал сияющую голографическую матрицу, большинство собственных картин не нарисовал, а сфотографировал, еще тогда, в 16 веке, нанеся поверх красочный слой. И не говорите о прообразе скафандра и космического аппарата, машине времени, которую он также пытался придумать и, возможно, даже создал, к ней прилагался прибор преодоления временного парадокса. Не упоминайте об аэромобилях с нейро-интерфейсами, — которые прямо сейчас, перед глазами Генриха, прорезали серебристыми точками мыльное небо, созданные по его чертежам («Я хочу летать, как птица»). Молчите о черно-белом и цветном кино, которое миланский чародей снимал уже тогда («Лучи позволят тебе делать удивительные вещи»), об электронных вычислителях желаний, материализаторе на основе принципа оптических повторений, капсуле мгновенных перемещений, которые в последнее время стали особенно популярны. Такая ОХ-1713, последней серии, стояла у Генриха возле шкафа и горшками с геранью, пылилась, из-за нехватки времени он еще ни разу не воспользовался ею.
Сколько же этот гений всего напридумывал! Генриху и десяти жизней не хватило бы, чтобы…
Возможно, последний в мире набросок Леонардо лежал в подвалах полуразрушенной часовни базилики Санта-Кроче, в Лукании. И Генрих, перспективный инженер-шрифтограф незамедлительно отправлялся в путь, чтобы открыть людям новое послание Учителя и Мастера.
Генрих снова посмотрел в потолок. Экран был пуст, но в солнечных завитках он словно увидел исчезающие черты Анны. Бедняжка, она, конечно, будет сильно переживать внезапный отъезд. Она винила его в том, что слишком поздно сказал, и Анна не успела
Стенная панель окрасилась синим. На полотне он видел проекцию — осунувшееся, все в красных припухлостях лицо Анны. Девушка ворвалась, и звонкая пощечина отпечаталась на белом, не успевшем принять мину озабоченности лице Генриха. Светлая челка взметнулась. Он перехватил руку, но Анна была словно разъяренная тигрица.
— Ты…
Помимо гнева в ее глазах Генрих увидел отчаяние. Обнял, прижал.
— Детка. Девочка моя. Всего две недели. Потерпи.
Анна подняла покорное лицо.
— Я с тобой.
— Нельзя, малышка.
— Нет, нет.
Упав на пол, она вцепилась ему в колени.
Он еще десять минут утешал ее. А потом отправился на аэроэкспресс. Сел в магнитную капсулу вакуумной пневмотрубы, также построенной по чертежам Леонардо.
Генриху еще не было и тридцати. Все семь минут полета, скользя в прозрачной кабине пневмопоезда мимо мчащихся полей, деревенской и городской пестроты, он думал, как ему повезло. Работая шрифтографом в крупной корпорации, специалистом по. изобретениям Ренессанса, он столько всего узнал! Генрих был одним из тех, кто, так сказать, переводил открытия да Винчи в материальную плоскость. Впереди была большая прекрасная жизнь, еще лет сто пятьдесят, если не все сто восемьдесят. Скоро они поженятся с Анной, а потом, потом можно ожидать и повышения статуса, а значит, гарантию скидок, более дешевого и качественного обслуживания во всех сферах бытия. Вот только… Что-то его настораживало. Этот пергамент, вдруг он не прочтет его, не сможет. И тогда все насмарку. Репутация, Анна. Сердце неприятно ухнуло, закололо. Разочарование в нем, она найдет себе другого…
Ок. Леонардо поможет мне. Лео. Генрих всегда чувствовал с ним какую-то необъяснимую связь. Расшифровав несколько рукописей, стал думать, что проник наконец в самую суть помыслов, постиг его дух — свободный и мятущийся, парадоксальный, изобретательный, доходящий до совершенства со всем.
Генрих отхлебнул газировки. Вдали, в уходящих красных лучах, блеснул гигантский серебряный шпиль вокзала. Экспресс встал.
Тихие улочки окраины были увиты ярко-изумрудным плющом.
Он пробирался сюда почти час, ненадолго зависнув в трущобах, заблудившись в комплексе-колодце. Он понял это, когда над ним нависли темные плиты двойного города' Генрих уперся взглядом в тяжелые слепые окна над головой. От нехватки жилых пространств город был превращен в гигантский туннель, небо перекрывали серые галереи этажей и бетонных конструкций. Они пульсировали негромкой жизнью, люди метались за окнами. Квартал бедноты, все без света, зелени, поскорей бы отсюда.
Генрих стряхнул с себя тяжелую пыль города и вышел к травам. Как он и предполагал, окраину распирало от зноя. Жители городка попрятались; он на секунду представил утомленный жарой облик профессора Эйхенбаума, который должен встречать его. Увидел даже капли пота, бисером выступившие на лбу.
Белый костюм махнул рукой. Маленький профессор был единственным живым человеком на улице. Он сидел во все еще душной тени, под навесом маленького кафе. Высокий лоб покрывала парусиновая шляпа. Благодушный старичок Эйхенбаум обрадовался ему, как сыну, протянув морщинистые, в коричневых пятнах руки.
Генрих тяжело опустился в плетеное кресло, заказал ром. Услужливый официант принес и тут же скрылся. Генриху не хотелось спрашивать про свиток. Он чувствовал, как устал. Кашлянув, профессор заговорил первым:
— Мы ничего не трогали, оставили все как есть.
Генрих глотнул.
— Отлично.
Он увидит это завтра… А сегодня…
Ему снился город-муравейник. Сквозь слепые окна пробивался неяркий свет. Но вот огромная полоса закрыла небо. Она росла, росла, и вот, из самой середины черной тучи осколками посыпались оранжевые блики, бирюзовые, пурпурные. Они заслоняли собой пространство, заползали в окна, дома, ноздри, рты спящих.
Генрих очнулся. Внезапно он понял, что любит весь мир. Белесый сумрак за окном, начало нового дня. Анну.
Это чувство не покинуло его, когда они с профессором вместе спустились в мрачную пещеру, подземелье базилики, плавно переходящее в катакомбы полуразрушенной больницы.
Оказавшись внутри, профессор включил фонарик. Он высветил углы, тяжелые низкие своды. Некоторые каменные плиты были перевернуты. Бесценная рукопись лежала на полу. Генрих осторожно приподнял пергамент. Да, это, несомненно, Леонардо. Его четкий загадочный почерк, иероглифы слегка едут вниз, будто по наклонной. Он сразу понял, что шрифт простой. День-два работы, и он раскроет тайну свитка.
Он опустил взгляд. Манускрипт был весь испещрен чертежами. Он такого еще не видел. На первый взгляд устройство напоминало скафандр, подобные красовались на других рисунках гения, испещренных сангиной. Внимательно вглядевшись, Генрих понял, что тяжелый каркас представлял собой сплетения железных волокон, имитирующих человеческие мышцы. Как будто знаменитый витрувианский человек вдруг опустил веками расставленные, застывшие в божественной геометрии руки и ноги.
Поделиться книгой: