Помоги проекту - поделись книгой:
— Странно! — сказал я. — Должно быть, я сам случайно их погасил.
Я вернулся, вновь зажег одну из них, и тут же увидел, как свеча в правом канделябре одного из зеркал замерцала и потухла. Почти немедленно другая последовала ее примеру. Ошибиться было невозможно. Пламя исчезло, как будто фитиль сдавили пальцами — он не дотлевал постепенно, не курился дымком, а сразу почернел. Пока я растерянно глядел на них, погасла свеча в ногах кровати, и тени словно приблизились ко мне еще на шаг.
— Так дело не пойдет! — сказал я, и тут одна за другой погасли свечи на каминной полке.
— Что происходит? — воскликнул я непривычно высоким, срывающимся голосом. Тем временем потухла свеча на комоде и та, которую я только что зажег в алькове.
— Перестаньте! — сказал я. — Эти свечи мне нужны! — До сих пор, болтая с нервной, почти истерической шутливостью, я успевал зажигать свечи по мере того, как они гасли. Но вот разом пропали четыре огня в четырех углах комнаты, я поспешно чиркнул новой спичкой и замер, не зная, куда кинуться. Пока я стоял в нерешительности, невидимая рука, казалось, унесла прочь две свечи со стола. С криком ужаса я ринулся в альков, затем в угол, потом к окну и зажег три свечи, — но тут опять погасли две, стоящие на камине. Тогда я понял, что есть более разумный путь, бросил спичечный коробок на обитую железом шкатулку для бумаг и схватил подсвечник. Теперь я мог не тратить времени на возню со спичками; но светильники продолжали гаснуть. Пугающая меня тень сражалась с огнем и подползала ко мне то справа, то слева. Это было похоже на рваные штормовые облака, уносящие звезды. Стоило мне зажечь свечу, как через минуту она гасла. Я почти обезумел от страха перед надвигающейся тьмой, утратил всякое самообладание и, задыхающийся, взъерошенный, метался от свечи к свече в бесполезной борьбе с неумолимо наступающим врагом. Ударившись об угол стола, я опрокинул стул, споткнулся и упал, цепляясь за скатерть. Подсвечник откатился в сторону. Поднявшись, я взял свечу со стола, но от моего резкого движения она погасла, а следом за нею — другие две, последние, которые еще оставались гореть.
Но в комнате всё-таки был свет — красный свет, отгоняющий от меня тени. Огонь! Конечно, я мог зажечь свечу от поленьев в очаге!
Я повернулся туда, где пламя плясало среди раскаленных углей и бросало алые отблески на мебель, сделал два шага к решетке камина… И сейчас же пламя потускнело и пропало, жар исчез, мои мысли спутались и оборвались. Когда я подносил свечу к поленьям, душная тьма плотно окутала меня, точно кто-то зажал мне глаза ладонью, отнимая зрение и помрачая рассудок. Я выронил свечу, взмахнул руками, чтобы оттолкнуть давящую тьму, и громко закричал — раз, другой, третий. Кажется, я с трудом держался на ногах. Помню, что я внезапно подумал о залитом лунным светом коридоре и, наклонив голову, закрыв руками лицо, кинулся к выходу. Но я забыл, где находится дверь, и сильно ударился об угол кровати. Я отшатнулся, повернул назад и снова ударился о какой-то массивный предмет. Мне смутно вспоминается, что в темноте я получил еще несколько ушибов, отчаянно боролся и звал на помощь, мечась из стороны в сторону. Потом, после сокрушительного удара по голове, я испытал ужасное чувство падения, длившееся целую вечность, из последних сил пытался найти опору — и больше я ничего не помню.
Когда я открыл глаза, было уже светло. Моя голова была неумело забинтована. Человек с высохшей рукой заглядывал мне в лицо. Я озирался кругом в надежде понять, что случилось и где я нахожусь, — но безуспешно. Повернувшись, я увидел в углу старуху, которая по каплям отмеряла какое-то лекарство из маленькой синей склянки в стакан. Я спросил:
— Где я? Мне кажется, я уже видел вас, но не могу припомнить.
Они рассказали мне всё, и я слушал историю о красной комнате, населенной призраками, как тот, кто слушает сказку.
— Мы нашли вас на рассвете, — сказал старик. — Ваши губы и лоб были в крови.
Очень медленно воспоминания о событиях минувшей ночи стали возвращаться ко мне.
— Теперь вы поверили, — спросил старик, — что в этой комнате обитает зло? — Он словно не укорял незваного гостя, а печалился о друге, сломленном неудачей.
— Да, — сказал я, — в ней обитает зло.
— И вы встретились с ним. А мы прожили здесь всю жизнь и ни разу не решились взглянуть. Мы никогда не смели… Скажите нам: это был призрак старого графа?
— Нет, — ответил я, — это не он.
— Я же вам говорила, — сказала старая леди со склянкой в руке. — Это его несчастная молодая жена, которую он напугал.
— Нет, — повторил я. — Я не видел ни графа, ни его жены. Там вообще нет никаких призраков. Это хуже, намного хуже.
— Что же это? — спросили они.
— Худшее из всего, что мучает бедных смертных, — сказал я, — и это — Страх во всей его наготе! Беспричинный ужас темноты и безмолвия, который оглушает, слепит, отнимает волю. Он следовал за мною по переходам, он боролся со мной в комнате… — Я резко остановился. Наступила тишина. Моя рука потянулась к повязкам на голове.
Тогда человек с козырьком над глазами, вздохнув, проговорил:
— Так оно и есть. Я знаю, что это было. Могущество Тьмы. Навлечь на женщину такое проклятие!.. Оно скрывается там всегда. Вы можете ощутить его даже днем. В солнечный летний полдень оно прячется в драпировках, в занавесях за вашей спиной, куда бы вы ни повернулись, в сумерках крадется за вами по коридорам, и вы боитесь поглядеть назад. В ее комнате живет Страх — черный страх, и он останется там до тех пор, пока этот дом греха не будет разрушен.
Бернард Кейпс
МРАМОРНЫЕ РУКИ
Оставив велосипеды у низенького здания покойницкой, мы вошли на старое церковное кладбище. Хэриот признался мне, что не хотел приезжать сюда, но в последний миг не то любопытство, не то давние воспоминания одолели его, и он передумал. Я догадывался, что этот городок неприятен ему, хотя он всегда тепло отзывался о родственнице, у которой гостил здесь еще мальчишкой. Быть может, теперь она лежит под одним из этих позеленевших надгробий…
Мы обогнули приземистую церковь с гонтовым навершием. Там, на окраине городка, где начинались цветущие поля, было совсем безлюдно. Холм возвышался над костями мертвых, и плоть их прорастала травой. Внезапно Хэриот остановил меня. Мы стояли у северной стены алтаря, и неподвижная тень деревьев укрывала нас.
— Я хотел бы, чтобы ты пошел — просто пошел и заглянул туда, — сказал он, — а потом вернулся и рассказал, что ты видел.
Место, куда он указывал, было скрыто за выступом невысокой стены. Зеленая лужайка меж двух больших обнесенных оградой памятников, напоминающих саркофаги, чуть виднелась из-за деревьев. Голос Хэриота звучал странно, глаза возбужденно блеснули — говоря языком игроков, он пошел ва-банк. Секунду-другую я пристально глядел на него, прежде чем направиться туда, куда указывала его рука. Затем в полной тишине я шагнул под тяжелые сучья, осенявшие величественные надгробия, и оказался возле одинокой могилы.
Она была единственной в этом уголке кладбища — странная, фантастическая и пугающая. Над нею не было камня; только покосившийся мраморный бордюр, без имени или надписи, окружал участок земли, откуда тянулись две руки. Белый мрамор уже слегка позеленел, и в этом укромном месте они казались поразительно живыми. Эти руки, смертоносные и манящие, словно выросли сами собой из-под могильного дерна. Пока я смотрел на них, впечатление всё усиливалось, и наконец мне стало казаться, что они еле заметно движутся, будто приветствуя меня. Это было нелепо, но — я повернулся и торопливо пошел к Хэриоту.
— Так. Я вижу, они по-прежнему там, — сказал он; и это было всё. Не обменявшись ни словом, мы покинули кладбище, сели на велосипеды и продолжили путь.
За много миль от церкви, лежа на солнечном склоне, где овцы щипали сухую траву, он рассказал мне следующую историю:
— Когда семилетним мальчиком я впервые приехал сюда, она жила здесь со своим мужем. Тетя Кэдди знала их обоих и недолюбливала эту женщину. Но я не испытывал к ней неприязни. Как только мы познакомились, она сделала меня своим любимцем. Она казалась очаровательной девочкой, ветреной и шаловливой; но теперь-то я знаю, какой она была на самом деле.
Она непомерно гордилась своими руками — и действительно, они были прелестны, нежнее и мягче детских. Она без конца фотографировала их в самых разных положениях, а один ее приятель, скульптор, искусно изваял их из мрамора. Да, — это их ты видел сейчас. Но, несмотря на всю свою красоту, это были жестокие маленькие ручки. Было что-то греховное, даже порочное в том, как она любовалась ими.
Она умерла, пока я гостил здесь, и память о ней была увековечена, по ее собственной просьбе, тем надгробием, которое я тебе показал. Мраморные руки должны были стать ее эпитафией, более красноречивой, чем любые письмена. Им надлежало сохранить для потомков ее имя и память о самой обворожительной черте ее облика надежней, чем надпись, которая неизбежно сотрется с годами. Ее желание было исполнено.
Прихожан возмутила эта причуда, но у меня она не вызвала никаких страхов, обычно свойственных детям. Мраморные руки были прекрасным подобием оригинала — тех самых ручек, которые часто ласкали меня.
Без всякой опаски я приходил туда поглядеть, как они тянутся из земли, словно побеги белого сельдерея.
Я уехал, а через два года опять навестил тетю Кэдди. От нее я узнал, что вдовец женился снова — на уроженке этого городка и что мраморных рук на кладбище больше нет. Новая жена невзлюбила их (нетрудно угадать почему), и надгробие сняли по распоряжению мужа.
Кажется, я слегка огорчился: ее руки были как-то особенно памятны мне. И при первом удобном случае я тайком сбежал посмотреть, как могила выглядит без них.
Помню, стоял пасмурный серый денек, и на церковном дворе было тихо и пусто. Остановившись под ветвями, я сразу же увидел могилу и понял, что тетя Кэдди несколько опередила события. Мраморные руки всё еще были там. На том же месте, тем же знакомым движением они, казалось, приветствовали меня. Я обрадовался; я подбежал, опустился на колени и протянул руки, чтобы коснуться мраморных ладоней. Холодные и податливые, как мертвая плоть, они ласково, но цепко сомкнулись, словно призывая меня тянуть — тянуть…
Не знаю, что случилось потом. Должно быть, всё это время я пролежал в приступе лихорадки. Это была пора ужаса и беспросветного мрака — будто меня замуровали в склепе, среди копошащихся червей и скелетов, восстающих со своего ложа, — пока, наконец, не просиял благословенный дневной свет.
Хэриот замолчал, сел и принялся вырывать травинки с корнями.
— Я никогда не слышал, — отрывисто добавил он, — чтобы кто-нибудь еще испытал подобное. Но все же эта могила приобрела дурную славу, а мраморные руки пришлось возвратить на место. Воображение, бесспорно, подчас играет странные шутки с людьми.
Агата Кристи
СВЕТИЛЬНИК
Несомненно, это был очень старый дом. Весь квартал дышал тем надменным величием старины, какое нередко бывает свойственно древним соборным городам. Однако дом номер 19 казался старейшиной среди старейшин. Его окружала поистине патриархальная торжественность. Он возвышался наподобие крепостной башни среди сумрачных, холодных, горделивых строений — самый холодный, самый горделивый и мрачный. Строгий и неприветливый, отмеченный той особой печатью запустения, которая отличает покинутые жильцами дома, он господствовал над окрестными зданиями.
В любом другом городке ему дали бы прозвище «дома с привидениями», но жители Вейминстера не верили в призраков и не питали к ним почтения — исключая, впрочем, обитателей «графской усадьбы». Поэтому номер девятнадцатый избежал недоброй славы; тем не менее долгие годы для него не находилось покупателя или съемщика.
Миссис Ланкастер с одобрением оглядела дом. Ее сопровождал словоохотливый агент по торговле недвижимостью, необычайно воодушевленный перспективой вычеркнуть, наконец, дом № 19 из своих списков. Он вставил ключ в замочную скважину, не переставая разглагольствовать.
— Как долго этот дом пустовал? — спросила миссис Ланкастер, довольно резко прервав его болтовню.
Мистер Раддиш (он же «Раддиш и Фоплоу») слегка смутился.
— Э-э… некоторое время, — неопределенно ответил он.
— Так я и думала, — сухо произнесла миссис Ланкастер.
Тускло освещенный холл был зловеще-мрачным и холодным. Более впечатлительной женщине стало бы не по себе, но миссис Ланкастер оказалась на редкость здравомыслящей особой. Она была высока ростом, с густыми темно-каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой, и очень холодными синими глазами.
Она обошла весь дом от подвала до чердака, время от времени задавая толковые вопросы. Закончив осмотр, миссис Ланкастер вернулась в одну из гостиных, окнами выходящую на площадь, и решительно обратилась к агенту:
— С этим домом что-то неладно?
Мистер Раддиш был поражен.
— Конечно, помещение без мебели и жильцов всегда выглядит немного мрачным, — слабо отпарировал он.
— Вздор, — сказала миссис Ланкастер. — Арендная плата смехотворно мала. Этому должна быть какая-то причина. Ходят слухи о привидениях?
Мистер Радиш нервно вздрогнул, но ничего не сказал.
Миссис Ланкастер проницательно всматривалась в него. Спустя несколько мгновений она заговорила снова.
— Разумеется, всё это полная чепуха. Я не верю в призраков и прочую чертовщину, и меня бы это не смутило. Но слуги, к несчастью, весьма легковерны и пугливы. Не будете ли вы так добры объяснить мне, что послужило причиной слухов?
— Я — э-э… в самом деле не знаю, — запинаясь, проговорил торговый агент.
— А я полагаю, знаете, — спокойно произнесла леди. — Я не сниму этот дом, пока не выясню, что здесь произошло. Убийство?
— О нет! — вскричал мистер Раддиш, возмутившись при одной мысли о событии, столь неуместном в таком респектабельном квартале. — Это… это был всего лишь ребенок.
— Ребенок?
— Да.
— Мне неизвестны все подробности этой истории, — продолжал он неохотно. — Одни говорят так, другие этак. Но кажется, около тридцати лет назад этот дом снял приезжий, назвавшийся Уильямсом. Никто ничего о нем не знал. Он не держал слуг, ни с кем не завел дружбы и редко показывался на улице днем. У него был ребенок, маленький мальчик. Месяца два спустя Уильямс отправился в Лондон, — и не успел он приехать в столицу, как полицейские узнали в нем преступника, объявленного в розыск. Не знаю, в чем именно его обвиняли, но это было что-то очень серьезное, потому что он предпочел застрелиться, лишь бы не попасть в руки правосудия. Тем временем мальчик оставался один. У него было немного еды, и он день за днем ждал возвращения отца. К несчастью, ребенок слишком точно следовал отцовским указаниям: ни в коем случае не выходить из дома и ни с кем не говорить. Он был робким болезненным малышом, ему и в голову не пришло нарушить запрет. Соседи, не знавшие об отъезде его отца, часто слышали по ночам одинокие рыдания в пустом, заброшенном доме.
Мистер Раддиш помолчал.
— И… э-э… ребенок умер от голода, — закончил он таким тоном, будто всего лишь объявил, что собирается дождь.
— Значит, это призрак ребенка якобы посещает дом? — спросила миссис Ланкастер.
— На самом деле ничего такого нет, — поспешил заверить ее мистер Раддиш. — Никто ничего не видел, просто люди говорят — глупости, конечно, — но они говорят, что слышат детский плач.
Миссис Ланкастер направилась к выходу.
— Мне очень понравился этот дом, — сказала она. — Вряд ли я найду что-нибудь лучшее за такую цену. Я все обдумаю и сообщу вам о своем решении.
— Очень мило, не правда ли, папа?
Миссис Ланкастер с удовольствием озирала свои новые владения. Яркие ковры, до блеска отполированная мебель и множество безделушек совершенно преобразили мрачный вид номера 19.
Она обращалась к сутулому худому старику с тонким лицом мечтателя. Мистер Уинбурн совсем не походил на свою дочь; невозможно представить себе контраст более разительный, чем между ее трезвым практицизмом и его отрешенной задумчивостью.
— Да, — ответил он, улыбаясь, — никому и в голову не придет, что здесь обитает призрак.
— Папа, не говори глупостей! Да еще в наш первый день на новом месте.
Мистер Уинбурн усмехнулся.
— Хорошо, моя дорогая, будем считать, что никаких привидений нет.
— И пожалуйста, — продолжала миссис Ланкастер, — ни слова об этом в присутствии Джеффа. Он такой впечатлительный.
Джефф был маленьким сынишкой миссис Ланкастер. Семейство состояло из мистера Уинбурна, его овдовевшей дочери и юного Джеффри.
Дождь начал стучать в окно — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп.
— Слушай, — сказал мистер Уинбурн, — не похоже ли это на легкий звук шагов?
— Это скорее похоже на дождь, — сказала миссис Ланкастер, улыбнувшись.
— Но это… это шаги! — вскричал мистер Уинбурн, подавшись вперед, чтобы лучше расслышать.
Миссис Ланкастер рассмеялась.
— Это Джефф спускается к нам.
Мистеру Уинбурну ничего не оставалось, как тоже рассмеяться. Чай был сервирован в столовой, и он сидел спиной к лестнице. Теперь он повернулся к ней лицом.
Маленький Джеффри сходил по ступеням медленно, осторожно, с детским благоговением перед незнакомым местом. Полированная лестница из дуба не была покрыта ковром. Мальчик пересек столовую и остановился напротив матери. Мистер Уинбурн слегка вздрогнул. Пока ребенок шел по комнате, старик отчетливо слышал другие шаги на лестнице, будто кто-то следовал за Джеффри. Звук этой неровной, ковыляющей походки поначалу сильно встревожил Уинбурна, но потом он недоверчиво пожал плечами. «Дождь, вне всякого сомнения», — сказал он себе.
— Вон бисквитные пирожные, — заметил Джефф невозмутимым тоном человека, который всего лишь констатирует интересный факт. Мать не осталась безучастной к этому намеку.
— Ну, сынок, как тебе нравится твой новый дом? — спросила она.
— Большой, — отозвался Джеффри с набитым ртом. — Комнаты, комнаты, комнаты… — после этого глубокомысленного замечания он снова замолчал, озабоченный тем, как бы поскорее управиться с пирожным.
Дожевав последний кусок, мальчик заговорил без умолку:
— Ой, мама, Джейн говорит, тут чердаки есть; можно я посмотрю их? Там, наверное, потайная дверь. Джейн говорит, что ее нет, а я думаю — должна быть, и, во всяком случае, я знаю, там будут трубы — водопроводные трубы, и (с лицом, сияющим от радости) я буду там играть, и — о! можно мне пойти и посмотреть бо-ойлер? — Последнее слово он протянул с явным восхищением. Дедушка слегка устыдился того, что это слово, такое заманчивое и таинственное для малыша, ему самому напоминает только о счетах водопроводчика и недостаточно горячей воде.
— Осмотрим чердак завтра, дорогой, — сказала миссис Ланкастер. — Что, если ты принесешь свой конструктор и построишь красивый домик или машину?
— Не хочу из его строить…
— Из него.
— Не хочу строить из него ни домик, ни машину.
— Может, построишь бойлер? — предложил дед.
Поделиться книгой: