Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты не сказал ничего про звания академика и доктора… как его там?
— Позволь добавить, что я доктор гражданского права и полноправный член Королевской академии искусств, — ответил Ромарин, почти теряя терпение. — А теперь, раз уж ты не считаешь все это важным, могу ли я услышать твой рассказ?
— Вообще-то, я не знаю, ведь… — Марсден замолчал, провожая взглядом женщину, вошедшую в ресторан — раздевающим взглядом, который заставил Ромарина покраснеть до корней волос и опустить глаза. — Я хотел сказать, что ты, возможно, так же мало придашь значения рассказу о моей жизни, как и я — о твоей. Вон какая гибкая бабенка… Когда тощая блондинка решит стать этакой чертовкой, хуже не придумаешь…
Безо всякого извинения Ромарин взглянул на часы.
— Хорошо-хорошо, — сказал Марсден, ухмыляясь. — Итак, что я получил от жизни… Но предупреждаю, это страшно постыдные вещи.
Ромарин в этом не сомневался.
— Но это моя жизнь, и я ею горжусь. Я совершил — кроме получения наград и титулов — все! Все! Если есть хоть что-нибудь, чего я не сделал, скажи мне, одолжи один соверен и я пойду и сделаю это!
— Ты не рассказал свою историю.
— Это так. Тогда начну… Ну, ты знаешь, если не забыл, как я начал…
На столе лежали фрукты, ореховые скорлупки и щипцы для орехов, а на краю, отгороженный от сквозняков картами меню, стоял кофейный агрегат, чьи бока мерцали в свете голубого фитилька. Ромарин снимал столовым ножом кожицу с персика. Марсден отказался от портвейна и переключился на золотистый ликер. Все столики уже были заняты, и сам хозяин ресторана принес Ромарину и Марсдену лучшие сигареты и сигары. Официант налил кофе и ушел вместе с кофеваркой в одной руке и салфеткой в другой.
Марсден уже углубился в свой рассказ…
Отвратительный пафос, с каким он рассказывал про свою жизнь, ужаснул Ромарина. Все было так, как он и говорил раньше — не было ничего, что он не делал и чем не наслаждался с тошнотворным ликованием. Действительно, все это заканчивалось болезненно, пресыщением. В жалком поиске ощущений до самого дна он был дьявольски изобретателен и одновременно очень предсказуем. Его порочное любопытство не упускало ничего, его извращенный аппетит не знал сострадания. Это было само зло, ехидно скалящее зубы. Подробности просто невозможно передать…
И его бахвальство было непомерным. Ромарин бледнел, слушая этот рассказ. Возможно ли? Чтобы это злокачественная опухоль на груди природы могла сказать «я знаю», осквернялись святыни, добрые обычаи попирались, невинность очернялась, здравость извращалась и все светлое топилось в болоте, которое этот ночной хищник называл — да, все еще называл — нежным словом «романтика»? Да, именно так все оно и было. Не только мужчины и женщины страдали от бесчестия, но были опозорены и всё человечество, и все чистые установления общества, если хоть один человек терпел подобную муку. И как смотреть на то существо, которое сделало все это?
— Романтика… красота. Да, красота вещей, таких, какие они есть, — прохрипело оно.
Если посетители ресторана и повернулись сейчас к Ромарину, то привлек их внимание ужас, отразившийся на его лице. Он вытащил платок и вытер испарину со лба.
— Но ты говоришь об обобщениях… ужасных теориях, вещах, слишком дьявольски коварных, чтобы было возможно совершить их… — с запинкой произнес он.
— Что? — закричал Марсден, которого прервали в смаковании его побед. — Нет, клянусь! Я все это сделал, все! Разве ты не понимаешь? Если нет, то спрашивай еще!
— Нет, нет! — воскликнул Ромарин.
— А я говорю да! Ты пришел сюда для этого, и ты получишь сполна! Я пытался остановить тебя, но ты не хотел, поэтому ты узнаешь все! Ты думаешь, что твоя жизнь была полна, а моя — пуста? Ха-ха! Романтика! У меня была убежденность, была и смелость. Я еще не рассказал тебе и десятой части всего! Что бы ты хотел услышать? Про окна спален в горячую пору любви? Убийство человека, который стоял на моем пути? Да, я дрался на дуэли и убил. Или про то, как выжимать жизнь из человека вот так? — он указал на тарелку Ромарина, на которой лежали остатки винограда. — Или, может быть, тогда, сказав, что сделаю, я отступился, когда мы…
Он махнул обеими руками в сторону центра ресторана.
— Когда мы дрались?
— Да, когда мы дрались, здесь!.. Нееет, я прожил, говорю тебе, прожил каждое мгновение! Без званий, без наград, но я прожил такую жизнь, которая тебе и не снилась!
— И упаси Господь!
Но внезапно Марсден, почти кричавший, вновь притих. Он начал трястись от внутреннего смеха. Это был смех старого-старого человека, и он переполнял Ромарина невыносимой ненавистью. Ненависть возродилась вместе со звуком голоса этого животного, и его каждое слово, взгляд, движение, жест, с тех пор, как они вошли в ресторан, добавляли к ней каплю за каплей. И вот сейчас он смеялся, хихикал, сотрясался от смеха, как будто осталось поведать еще одну чудовищную деталь. Ромарин смял салфетку и кивнул официанту: «Месье ужинает со мной…»
— Хо-хо-хо, — вновь раздался пьяный голос. — Много времени прошло с тех пор, как «месье» ужинал тут со своим старым другом Ромарином. Помнишь последний раз? Не забыл? Бум, бац! Два удара через стол — крепко ты тогда меня приложил, Ромарин. А потом бааам! Столы назад, ребята вокруг — Фаркхарсон за меня, Смит за тебя, и вперед!.. И ты на самом деле не помнишь, из-за чего все это завязалось?
Ромарин помнил. Он изменился в лице и уже не был похож философа и знатока жизни.
— Ты сказал, что она не станет — малышка Петти Хьюз — что она не станет со мной…
Ромарин почти вскочил со стула и ударил кулаком по столу.
— И, клянусь, она и не стала! Есть хотя бы одна гнусность, которую ты не совершил!
Марсден тоже приподнялся, слегка пошатываясь.
— Охо-хо, ты так думаешь?
Дикая мысль промелькнула в голове Ромарина:
— Ты хочешь сказать…
— Хочу сказать?… Хо-хо, да, это и хочу сказать. Она это сделала.
Зеркала в дыму от полусотни сигар и сигарет, Амуры и пастушки на пестрых стенах, встающие со своих мест посетители — внезапно все это закружилось перед глазами Ромарина. В следующую секунду, чувствуя, как будто он стоит на чем-то ненадежном и может потерять равновесие, он ухватился на столовый нож, которым чистил персик и ударил Марсдена в шею. Закругленное лезвие с треском разломалось, но он ударил еще раз обломанным ножом и оставил его в теле. Стол перевернулся почти вертикально, за ним исчезла голова Марсдена. За ней последовала груда стаканов, сигар, искусственных цветов и. наконец, скатерть, за которую тот цеплялся. Осталась голая грязная американская столешница.
Но край доски, за которой исчезло лицо Марсдена, оставался вертикальным. Группа рабочих переносила декорации из театра в тележку…
И Ромарин знал, что в одно мгновение он видел и прошлое, и настоящее, и будущее, и что Марсден стоял за раскрашенным картоном декорации.
Ромарин знал и то, что стоит только подождать, пока декорации пронесут, взять Марсдена под руку и войти в ресторан — и все будет именно так. Считается, что тонущий человек, может увидеть все за невообразимо ничтожное мгновение. Говорят, сон длиной в год — лишь особое расположение частиц, связанных с определенными идеями, в сам момент нашего пробуждения; и историческое прошлое, и предсказываемое будущее заключены в таинственном мгновении, что мы называем настоящим…
Так все и будет…
Ромарин остановился всего на миг, в следующую секунду он повернулся и побежал изо всех сил прочь.
На углу улицы он столкнулся с бродягой, и только стена не дала им упасть на землю. Ромарин начал лихорадочно рыться в кармане и вытащил пригоршню серебра. Он всунул ее в руку бродяги.
— Вот… Быстрее, возьми это! — задыхаясь, произнес он. — Так… У входа в ресторан стоит человек… Он ждет господина Ромарина. Скажи ему… что с господином Ромарином приключился несчастный случай, пренеприятное происшествие…
И он ринулся прочь, оставив нищего в недоумении разглядывать серебро.
Амброз Бирс
ДРУГИЕ ПОСТОЯЛЬЦЫ
— Чтобы попасть на этот поезд, — сказал полковник Леверин, сидя со мною в отеле Вальдорф-Астория, — вы должны заночевать в Атланте. Прекрасный город, но не советую вам останавливаться в Брифитт-хаузе, одной из главных тамошних гостиниц. Это старый деревянный дом, который давным-давно нуждается в починке. В стенах такие дыры, что кошке впору пролезть. Двери спален не запираются, мебели никакой, кроме стула и кровати, накрытой тюфяком, — ни одеял, ни подушек. И к тому же вы не можете быть уверены, что этими скромными удобствами будете пользоваться один. Есть опасность, что вам придется делить их с другими — со множеством других обитателей… Сэр, это самая гнусная гостиница! Однажды я провел там прескверную ночь.
Было уже поздно, когда я пришел туда. В комнату на первом этаже меня проводил услужливый ночной портье, освещая дорогу сальной свечкой, которую он любезно оставил мне, уходя. Я устал, проехав в поезде почти двое суток, и еще не вполне оправился от пулевой раны в голову, полученной в стычке. И вместо того, чтобы искать лучшую квартиру, я, не раздеваясь, повалился на тюфяк и заснул.
Ближе к утру я пробудился. Луна поднялась и ярко сияла в незанавешенном окне, заливая комнату мягким голубоватым светом, в котором чудилось что-то пугающее, — хотя, смею сказать, это неудивительно. Лунный свет всегда кажется немного призрачным, как вы, должно быть, и сами заметили. Но вообразите мое удивление и гнев, когда я увидел, что на полу разместилась по меньшей мере дюжина других постояльцев! Я сидел, от души проклиная хозяев этой странной гостиницы, и хотел уже встать с постели, чтобы пойти и устроить скандал ночному портье, с его тихонькими повадками и сальной свечкой, — но тут некое обстоятельство поразило меня так, что я не смог двинуться с места. Как говорят в таких случаях романисты, я оцепенел от ужаса. Потому что все эти люди, несомненно, были мертвы! Они лежали на спине, размещенные рядами по трем сторонам комнаты, ногами к стенам (у четвертой стены, самой дальней от двери, стояли моя кровать и стул). Лица их были закрыты, но под белой тканью проступали черты двоих, лежавших в квадрате лунного света возле окна, — резко очерченные профили, заострившиеся носы и подбородки. Я думал, что это дурной сон, и пытался крикнуть, но не сумел издать ни звука, как обычно бывает во время кошмара. Наконец с отчаянным усилием я спустил ноги с кровати, пробравшись между двумя рядами закрытых лиц и двумя телами у самой двери, покинул это адское место и ринулся в комнату служащих.
Ночной портье был там. При тусклом свете другой сальной свечи он сидел за столом, пристально глядя перед собой. Он не поднялся со стула; мой неожиданный приход ничуть его не встревожил, хотя, должно быть, я и сам выглядел не лучше покойника. Тогда мне пришло в голову, что прежде я толком не разглядел этого парня. Он был невысокого роста, с бесцветной физиономией и самыми белесыми, самыми светлыми глазами, какие я когда-либо видел. Его одежда была грязно-серой; на лице отражалось не больше чувств, чем на тыльной стороне моей ладони. «Черт бы вас побрал! — воскликнул я. — Что это вы затеяли?» Я все еще дрожал, как лист на ветру, и не узнавал собственного голоса. Портье встал, поклонился и… ну, в общем, его там больше не было, — продолжил полковник извиняющимся тоном. — В тот же миг я почувствовал, что кто-то положил руку мне на плечо. Только представьте себе это, если можете! Невыразимо испуганный, я обернулся и увидел полного добродушного джентльмена, который спросил: «Что случилось, друг мой?»
Мой рассказ занял немного времени, но, прежде чем я закончил, джентльмен слегка побледнел. «Послушайте, — сказал он, — вы говорите правду?»
Я уже взял себя в руки, страх уступил место негодованию. «Если вы сомневаетесь в моих словах, я из вас душу вытрясу!» — ответил я.
«Нет, — сказал он, — я вам верю; только сядьте и выслушайте меня. Это не гостиница. Тут была гостиница прежде, но потом ее заняли под лазарет. Теперь дом пустует в ожидании нового съемщика. Комната, которую вы упомянули, служила мертвецкой, и в ней всегда было множество покойников. „Тот парень“, как вы называете ночного портье, действительно работал в гостинице, а позже регистрировал поступающих в лечебницу пациентов. Не понимаю, как он мог оказаться здесь. Он умер несколько недель назад».
«А вы кто такой?» — с трудом выговорил я.
«О, я присматриваю за домом. Сейчас я случайно проходил мимо, заметил в окнах свет и зашел узнать, в чем дело. Ну-ка пойдемте, поглядим на эту комнату», — добавил он, снимая со стола оплывшую свечку.
«Сперва я увижу, как вы отправитесь к дьяволу!» — воскликнул я и выбежал из дверей на улицу. Сэр, этот Брифитт-хауз в Атланте — отвратительное место. Не останавливайтесь там!
— Боже меня упаси! Судя по вашему рассказу, местечко не слишком уютное. Между прочим, полковник, когда все это произошло?
— В сентябре 1864 года, вскоре после осады.[1]
Герберт Дж. Уэллс
КРАСНАЯ КОМНАТА
— Могу вас заверить, — сказал я, — что потребуется вполне осязаемый призрак, чтобы меня напугать.
И я встал перед огнем со стаканом в руке.
— Это ваш собственный выбор, — сказал человек с высохшей рукой, глядя на меня искоса.
— Я живу на свете уже двадцать восемь лет и никогда еще не видел привидений.
Старуха сидела, уставившись на огонь светлыми широко открытыми глазами.
— Да, — заговорила она, — и за двадцать восемь лет вы никогда не видели таких домов, как этот, я полагаю. Вы еще многого не видели, в ваши-то годы. — Она медленно покачала головой. — Много есть такого, что люди видят себе на горе…
Похоже было, что старики нарочно поддерживают своей бесконечной болтовней мрачную репутацию дома.
Я поставил на стол пустой стакан, окинул взглядом комнату и вдруг заметил самого себя — сплюснутое, непомерно растянутое в ширину отражение в диковинном старом зеркале на дальней стене.
— Что ж, — произнес я, — если я увижу что-нибудь сегодня ночью, это будет надежное свидетельство. Я сужу о таких вещах непредвзято.
— Это ваш собственный выбор, — снова сказал человек с высохшей рукой.
Я услышал стук палки и шаркающие шаги по каменным плитам в проходе снаружи. Дверь заскрипела на петлях, впуская второго старика — еще более согбенного, морщинистого и дряхлого, чем первый. Он опирался на костыль, его глаза были защищены от света козырьком, бледно-розовая нижняя губа отвисла, обнажая гнилые желтые зубы. Он сразу же направился к стоящему по другую сторону стола креслу, тяжело уселся и начал кашлять. Человек с высохшей рукой бросил на вошедшего быстрый взгляд с явным выражением неприязни; старуха не обратила внимания на его приход, она по-прежнему глядела в огонь.
— Я сказал: это ваш собственный выбор, — повторил человек с высохшей рукой, когда кашель на время умолк.
— Это мой собственный выбор, — подтвердил я.
Человек с козырьком над глазами впервые обнаружил мое присутствие и на мгновение откинул голову назад и вбок, чтобы посмотреть на меня. В этот миг я увидел его глаза, маленькие, зоркие и воспаленные. Потом он снова закашлялся, брызгая слюной.
— Почему вы не пьете? — спросил первый старик, придвигая к нему пиво. Тот налил стакан трясущейся рукой, расплескав половину на дощатый стол. Его чудовищная тень, сгорбившись на стене, передразнивала его движения, пока он наливал и пил. Надо признаться, я был недостаточно подготовлен для встречи с этими гротескными обитателями дома. Есть что-то жестокое в старости, что-то унизительно атавистическое. Кажется, будто день за днем, мало-помалу, стариков оставляют все человеческие чувства. Эти трое нагоняли на меня тоску — с их унылым молчанием, нелепыми повадками, их очевидной враждебностью ко мне и друг к другу.
Я сказал:
— Если вы покажете мне эту вашу «комнату с привидением», я там и устроюсь на ночь.
Кашляющий старик вскинул голову так внезапно, что это меня поразило, и вновь его красные глаза остро глянули на меня из-под козырька; но никто не ответил. С минуту я ждал, переводя взгляд с одного из них на другого.
— Если вы покажете мне комнату, — произнес я немного громче, — я избавлю вас от труда занимать меня беседой.
— На полке за дверью есть свеча, — сказал человек с высохшей рукой, обращаясь ко мне и глядя мне под ноги. — Но если вы пойдете в красную комнату сегодня ночью…
— В эту ночь всех ночей! — сказала старуха.
— …вы пойдете туда один.
— Очень хорошо, — ответил я. — И какой дорогой мне идти?
— Идите по переходу, — сказал старик, — пока не упретесь в дверь. За ней винтовая лестница. На середине подъема, на площадке, есть другая дверь, обитая сукном. Войдёте в нее и ступайте по длинному коридору, до самого конца. Ступеньки слева ведут в красную комнату.
— Я правильно понял? — спросил я и повторил его указания. Он поправил меня в одной детали.
— И вы в самом деле идете туда? — сказал человек с козырьком над глазами, в третий раз повернувшись ко мне с тем же странным, неестественным наклоном головы.
— В эту ночь всех ночей! — добавила старуха.
— Я затем и приехал, — ответил я и направился к двери.
Пока я шел через комнату, второй старик поднялся и обогнул стол, чтобы сесть ближе к другим и к огню. На пороге я оглянулся: все они жались друг к другу, темные силуэты на фоне горящего очага, и вполоборота смотрели на меня с отрешенным выражением на древних лицах.
— Доброй ночи, — сказал я, отворяя дверь.
— Это ваш собственный выбор, — сказал человек с высохшей рукой.
Я не закрывал двери, пока свечной фитиль не разгорелся как следует. Потом я притворил ее и спустился в гулкий холодный переход. Должен признать, что трое чудаковатых старцев, на попечении которых госпожа оставила замок, и причудливая старомодная обстановка в покоях домоправительницы, где они собрались, немного выбили меня из колеи, как я ни старался сохранять спокойствие.
Эти люди словно принадлежали другому веку — более древним временам, когда понятия о духовном мире отличались от наших, менее конкретных, гадания и колдовство были в порядке вещей и никто не сомневался в реальности видений. Само существование этих людей было призрачным. Даже покрой их одежды следовал модам, создатели которых давно умерли. Безделушки и мебель в их комнате были призрачны — изобретения навсегда исчезнувших людей, которые все еще незримо обитали, но не жили в сегодняшнем мире… Усилием воли я отогнал эти мысли. Длинный продуваемый насквозь переход был холодным и пыльным, моя свеча вспыхивала, заставляя тени дрожать и сжиматься. Эхо разносилось вверх и вниз по винтовой лестнице; тень сперва росла позади меня, а потом взбежала передо мной в темноту наверху. Я поднялся на площадку и помедлил, прислушиваясь: мне почудился шорох. Полная тишина успокоила меня, я толкнул обитую сукном дверь и через миг уже стоял в коридоре.
Впечатление оказалось сильнее, чем я ожидал: луна, сияющая в большом окне парадной лестницы, ярко высвечивала предметы, а тени были глубоки и черны. Все вещи стояли на своих местах, точно владельцы покинули дом вчера, а не восемнадцать месяцев назад. В подсвечниках остались свечи; пыль покрывала ковры и паркет таким ровным тонким слоем, что при луне ее не было заметно. Я шагнул вперед — и застыл. Выступ стены сразу за площадкой скрывал от меня бронзовую скульптурную группу, но тень ее с поразительной отчетливостью выделялась на белой деревянной панели. Казалось, кто-то, пригнувшись, подстерегает меня. С полминуты я стоял неподвижно; потом, опустив руку в карман и сжимая револьвер, осторожно пошел дальше… и обнаружил Ганимеда и орла, блестящего в лунном свете. Этот забавный случай на время вернул мне самообладание, и фарфоровый китаец на столике стиля «буль»,[2] тихо качнувший головой, когда я проходил мимо, не слишком меня испугал.
Угловая дверь в красную комнату и ступени, ведущие к ней, были погружены в темноту. Прежде чем войти, я повел свечой из стороны в сторону, желая получше рассмотреть дверную нишу. Вот здесь, подумал я, когда-то нашли моего предшественника, — и при этой мысли меня кольнуло некое болезненное предчувствие. Я обернулся, посмотрел на освещенного луной Ганимеда и торопливо отворил дверь, все еще глядя через плечо в светлую тишину коридора.
Войдя, я сразу же захлопнул дверь, повернул торчащий в скважине ключ и высоко поднял свечу, чтобы увидеть место своего ночного бдения — большую красную комнату замка Лоррейн, где умер молодой герцог. Или, вернее сказать, откуда начался его путь к смерти, поскольку герцог открыл дверь и скатился со ступеней, по которым я только что поднялся. Так завершилось его ночное бдение, его отважная попытка одолеть местные предрассудки. Я подумал, что никогда еще апоплексический удар не служил таким веским подтверждением суеверных слухов. Но с этим местом были связаны и более древние истории, уводящие в прошлое — вплоть до самого раннего, полудостоверного рассказа о робкой жене и трагической развязке, которой окончилась жестокая шутка ее мужа. При виде просторной сумрачной комнаты с нишами, альковами, черными провалами окон нетрудно было понять легенды, роившиеся в ее мрачных углах, в ее растущей тьме. Моя свеча — крохотный язычок пламени в необъятном пространстве — не могла осветить дальнюю часть покоев и оставляла целый океан загадок и предположений за пределами островка света.
Я решил для начала внимательно все осмотреть, чтобы рассеять наваждения тьмы до того, как они получат власть надо мной. Убедившись, что дверь надежно заперта, я начал обход комнаты, изучая каждый предмет обстановки. Я приподнял полог над кроватью и широко раздвинул занавеси балдахина, отдернул шторы, проверил оконные задвижки перед тем, как закрыть ставни; нагнулся и заглянул в широкий черный дымоход; выстукивал темные дубовые панели в поисках тайников. Там было два больших зеркала, каждое с парой свечей в боковых канделябрах, и на каминной полке тоже стояли свечи в фарфоровых подсвечниках. Я зажег их все одну за другой. В камине лежали поленья (нежданная предусмотрительность со стороны дряхлой экономки), и я развел огонь, чтобы избавиться от легкого озноба. Когда пламя разгорелось, я повернулся к нему спиной и еще раз огляделся вокруг. Я придвинул обитое ситцем кресло к столу, соорудив перед собой подобие баррикады, и положил на него револьвер так, чтобы он был под рукой. Тщательный осмотр комнаты немного успокоил меня, но я все еще находил, что темнота, уединенность и ничем не нарушаемое безмолвие этого места слишком возбуждают воображение. Отзвуки моих шагов и треск поленьев только усиливали тревогу. Тень в глубине алькова словно таила в себе что-то живое; в тишине и одиночестве легко могло показаться, что кто-то прячется там. Наконец я не выдержал, направился туда со свечой в руках и убедился, что ничего материального там нет. Я оставил подсвечник на полу в алькове.
У меня совсем расходились нервы, хотя разумных оснований для беспокойства не было. Однако мыслил я вполне здраво, ясно понимал, что ничего сверхъестественного случиться не может, и стал, чтобы как-то убить время, сочинять вирши в манере Инголдсби[3] на сюжет местной легенды. Несколько строф я громко продекламировал, но эхо показалось мне очень неприятным. По той же причине мне быстро надоело вслух беседовать с самим собой о том, что привидений и духов не существует. Мои мысли вернулись к трем увечным старцам внизу, и я попробовал сосредоточиться на них. Алые и черные пятна в полутьме пугали меня; даже семь горящих свечей не разгоняли мрак. Та из них, что стояла в алькове, все время мигала на сквозняке, и мерцающий огонек заставлял тени двигаться и перемещаться. В поисках выхода я вспомнил о свечах, которые видел в коридоре. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы, с подсвечником в руке и не затворяя двери, снова выйти на лунный свет. Вскоре я вернулся с целым десятком свечей. Я укрепил их в фарфоровых безделушках, которыми была украшена комната, зажег и принялся расставлять там, где лежали самые глубокие тени — на полу, в оконных нишах, пока, наконец, все мои семнадцать светильников не были размещены так, чтобы ни один дюйм не остался неосвещенным. Мне пришло в голову, что, когда призрак появится, надо будет попросить его не споткнуться о них. Теперь комната была освещена очень ярко. Было что-то ободряющее и утешительное в этих маленьких дрожащих огнях, а необходимость снимать нагар заняла мое внимание, и время потекло быстрее. Но все же долгая ночная стража тяготила меня.
Это случилось после полуночи. Свеча в алькове внезапно потухла, и черная тень метнулась назад, на свое прежнее место. Я не заметил, как погасла свеча; я просто обернулся и увидел, что там темно — так иногда неожиданно видишь рядом с собой невесть откуда взявшегося незнакомца.
— До чего же сильный сквозняк! — проговорил я, взял со стола спички и неторопливо пересек комнату, чтобы снова осветить альков. Первая спичка не зажглась. Когда я чиркал второй, что-то мигнуло передо мною на стене. Машинально я повернул голову и обнаружил, что две свечи на столике у камина тоже не горят. Я вскочил на ноги.
Поделиться книгой: