Тени старинных замков

— Нужно его похоронить. Я и так боюсь, что мы опоздаем.

Услыхал я это, и куда моя к нему жалость девалась. Вспорхнул я, как мотылек, и понеся… Ишь ты, выдумал меня хоронить! Нет, брат, такие штуки и во сне плохи.

Ну и мчался же я, как угорелый летел!.. И, должно быть, сразу сделал кругосветное путешествие, ничего не видя. А он все за мной. Потом стал я не то что уставать, нет, это была не усталость, а так, как будто мне стало не по себе. Да и то, думаю себе, ни одна птица не выдержит такого моциона. Откуда только у меня такие силы взялись! Да и при том мне как-то все это надоело или просто грустно стало. Думаю себе: «Опущусь на время. Чего это я разоспался! Уж не впал ли я в летаргию, а меня тем временем катают в вагоне по станции взад и вперед? Может быть, меня давно выбросили где-нибудь из вагона. Да этот еще мне все про похороны рассказывает! Не к добру все это. Бабушка сама когда-то божилась мне, что ее сны часто сбывались! Ну, как в самом деле закопают!..» И тоскливо как-то стало мне.

Опустился я на землю. Это была какая-то дикая страна: степь не степь, и не разберу что, но это неважно. Сел. Вижу, и спутник мой сел. Молчит он, и я молчу. Помолчали мы вдоволь. Думаю, серчает. Спросить, что ли, его или нет? Ну, я ведь не был кичлив и обиду скоро забывал. Я и спросил:

— Скажите, пожалуйста, что мы не опоздали?

Опустил он голову и говорит:

— Опоздали. Тебя похоронили уже три дня. Лежал ты с неделю без похорон.

Удивился я и говорю:

— Как это «похоронили»? И в землю закопали?

— Да, — говорит.

Вот так штука, поди ты. И небесные жители бывают того… не в своем уме.

— Хорошо, — говорю, — а я при чем?

— А вот, — говорит, — теперь ни при чем. Я и сам не знаю, как теперь быть. Молюсь, а ответа нет.

Так это все было странно.

— Ну а что бы вы мне посоветовали теперь делать? Вот я очень боюсь, не летаргия ли это у меня. Хотя нервы и были у меня всегда крепки, но чего не бывает. Вдруг похоронили, а я еще не очнулся!

— Послушай, мой дорогой, — говорит он, — ты все думаешь, что ты спишь. Но, поверь мне, ты проснулся в тот самый момент, как тебя пришибло, и теперь ты душа без тела.

Ну скажите сами, мог ли я ему поверить? И я ему действительно не верил и не соглашался с ним. Вместе с тем я задумывался и стал смекать: сон это или не сон? Но чем больше я думал, тем больше убеждался, что это сон. Во-первых, я летал, чего наяву не мог делать, затем я чувствовал себя немного странно: хотя я чувствовал, что у меня все члены есть, но мне невыразимо было легко, мне кажется, ни один мотылек не был легче меня, я положительно не чувствовал земного притяжения. Затем, я не чувствовал голода, не чувствовал холода, зрение мое было удивительно. Вообще я был близорук и даже носил очки, но тут роскошно видел и даже, мне кажется, за пределы всякого зрячего человека.

Затем, я чувствовал себя как-то по-другому: я не чувствовал усталости, а какое-то томление. В общем, я чувствовал себя роскошно, если бы не мой спутник, который своим унынием портил мое расположение духа и постоянно пугал меня. Он имел очень странный на вид костюм и крылья, чего в действительности на земле никогда не бывает. Меня еще очень смущало то, что сон мой был слишком уже реален.

Вероятно, вы и сами заметили, что во сне события и картины быстро сменяются одна другой. Многое как-то видится в тумане, тогда как у меня все совершалось и помнилось уже очень реально и все шло в одном духе. Я отлично все помнил и сознавал от того самого момента, как меня трахнули по голове.

Я старался разобраться и приходил к такому заключению, что это сон, что иначе и допустить нельзя, но что это сон какой-то необыкновенный, какой-то особенный и дивный сон, из ряда вон выходящий. Слова моего спутника, что меня похоронили, наводили на мысль, что я в летаргии и меня действительно похоронили. Страх, что я очнусь в могиле, наводил на меня такой ужас, что я опять обратился к нему с просьбой:

— Объясните мне, как я умер, где похоронили и все прочее?

Но, к сожалению, я ужасно стал плохо его понимать. Право, иногда мне казалось, что я объясняюсь с каким-то иностранцем, языка которого не знаю, ибо о многом из того, что он говорил, я больше догадывался, чем понимал. И все это сводилось к одному: чтоб я помолился.

Не желая его огорчить, я усиленно крестился, думая, что это его удовлетворит. Но это его мало радовало, он еще ниже опускал голову. Другого же способа молиться я, право, не знал. Вот и креститься-то я давно перестал и если еще не забыл, то это потому, что иногда, чтоб угодить бабушке, я проделывал это на ее разных молитвенных служениях, если мне не удавалось раньше пронюхать и удрать. Наконец я сказал ему:

— Послушайте, мой дорогой. Не знаю, почему судьба нас с вами связала. Это выше моего понимания. Но давайте постараемся устроить наше объяснение и наше сообщество более сносным. Будем более разумны и давайте беседовать как порядочные люди, не упрекая и не огорчаясь друг другом. Я замечаю, что у нас с вами расходятся взгляды, однако я заметил, что относительно нашего здешнего пребывания вы гораздо больше осведомлены, чем я. Не огорчайтесь и согласитесь, что я имею больше причин огорчаться, чем вы, ибо нахожусь, не в обиду вам будет сказано, в столь глупом положении. Прошу вас, скажите все толково, как, по-вашему, объяснить все это, а я постараюсь понять вас. Обещаю вам.

Ну и заговорил он. Говорил он долго и много наговорил мне странного. Он опять повторил, что я умер (ну ладно, думаю, это мы уже слыхали), что я душа (и это знаем) и что совсем не дело порхать, когда нужно мне идти к телу и молиться, и непременно сердцем и мыслями, а не только махать рукой по воздуху.

«Вот, — думаю, — штука! Да кому же молиться? Ни одного образа нет!»

— А Бог?

— А почем я знаю, где он?

— Если бы ты тогда не убежал (то есть если, видите ли, я влез бы тогда в ту дыру), то теперь мы уже давно ходили бы с тобой по мытарствам.

— Спасибо. Да чем же это теперь для меня не были мытарства?

И он стал объяснять мне, что это такое — эти мытарства. Я понял, что надо снова начать переживать свою жизнь.

— Покорно благодарю, — сказал я. — Я до смерти был рад, что кончил учение в гимназии, что попал в университет. Я еще так хорошо помню, как на радости, что кончил гимназию, я чуть не задушил бабушку. А тут на тебе — начинай с начала! Не хочу я этого, несмотря даже на то, что, конечно, повторилось бы получение десятки, которую бабушка так торжественно отсыпала мне, и тот роскошный вечер, на котором мы так кутнули. Нет, — сказал я, — я не согласен опять сидеть в гимназии семь лет! Вы, друг мой, очень требовательны. Извините, хотя я и горжусь знакомством с вами и мне будет приятно рассказать моей бабушке про вас, про вашу святость, но я принужден отказаться от вашего предложения, ибо за все время вы ни разу не предложили мне ничего приятного.

Это его опять огорчило, и он опять заговорил. Он так много рассказывал мне о Боге, о святых, и все, конечно, очень умное, но выше моего понимания. Я ничего из его слов не вынес и даже теперь не помню их.

— Ну, пожалуй, — сказал я, — пойдемте на мою могилу! Я на это соглашаюсь только для вас, потому что кладбища я вообще ненавижу.

Он очень обрадовался, а я сейчас же пожалел о сказанных словах. Я, признаться, думал, что он из деликатности откажется. Но не тут-то было. Он мало того, что воспользовался моим согласием, но, пока я выдумывал, как бы мне увильнуть, уже подхватил меня, и мы помчались. Я не успел ахнуть, как очутился у какой-то могилы.

Ух! И теперь еще тошно и страшно вспоминать… Конечно, могила — это земля и ничего больше. Но представьте: через эту землю, как через оконное стекло, я увидел гроб. Затем через крышку гроба я увидел отвратительный, полусгнивший труп с размозженной головой, который едят черви. И представьте себе, в ту же минуту я почувствовал весь ужас крушения, сильные тиски, страшную боль в голове и страшно рассердился. Я, право, рассердился так, как никогда в жизни не сердился.

Ему, видите ли, понадобились зачем-то мои мучения. Это такая неделикатность, которой я от него не ожидал. Обыкновенно я, да и другие деликатные люди если видят, что у человека неприятность или несчастье, то стараются как-нибудь отвлечь его внимание, а он, наоборот, на тебе и тащит!

Знаете, я очень огорчился, видя себя в гробу. И единственно, что меня утешило, это то, что я был убежден, что все это во сне.

— Ну, — говорю ему, — я вам сделал удовольствие. Теперь не угодно ли и вам быть любезным? Уйдем отсюда и отправимся теперь куда я захочу.

Опять он сморщился кислой гримасой и сказал:

— Да куда же мы пойдем? Ведь нам еще много чего надо сделать.

— Да что же еще?

— Во-первых, главное, нужно тебе понять и хорошенько усвоить, что это не сон, но что ты умер и твое тело лежит вот тут.

«Так, — думаю себе, — это и как сон-то скверно, а если б это была действительность, то можно было бы с ума сойти».

Вспомнил я о бабушке, о родных, товарищах, и захотелось узнать, что они теперь делают. Ведь если я даже в летаргии, то каково им! Если же в самом деле умер, то что ж тогда будет? Хотя это и во сне, но все же лучше, думаю себе, его допросить. Я никак не мог понять, что ему за дело до меня, при чем, собственно, он тут и почему так настоятельно смеет требовать от меня то и другое. Но я боялся его обидеть, а потому не знал, как бы это ловчее выразить. Как вдруг, представьте мое удивление, он отвечает мне на мои мысленные вопросы и говорит:

— Тебя удивляет мое вмешательство? Знай, друг мой, что мы с тобой очень тесно связаны! Все, что касается тебя, касается также и меня.

Из его слов не могу передать точно, но я понял, что он приставлен ко мне свыше и всю мою жизнь был около меня, все обо мне знает и всегда всюду сопутствовал мне. Это поразило меня и очень мне не понравилось, потому что хотя у меня и не было тяжких преступлений, но, согласитесь, каково видеть существо, которое не только явные, но и все тайные ваши поступки и даже мысли знает. Мне сразу стало неловко быть около него, и я не мог на него смотреть прямо, а глядел, знаете, так искоса, потому что, как глянешь, сейчас приходит в голову: ведь он и про то, и про это знает. Нехорошо, право, очень нехорошо!

«Ну-с, — думаю, — как быть?»

И говорю ему:

— Конечно, вас свыше поставили, но я на вашем месте не взял бы на себя подобную роль.

Сам же думаю и соображаю, что сделать мне. Теперь уже подавно мне его общество стало еще тягостнее. А главное, что меня стесняло, это то, что я не смел думать, зная, что ему видны мои мысли, и я стал отгонять от себя всякую мысль, что совсем выходило нехорошо и путало меня… Увидев это, он сказал мне:

— Я ведь поставлен не следить, а охранять тебя. За все твои поступки я отдаю отчет, как бы ты сам.

После этого мне стало совсем нехорошо. Еще этого недоставало, чтобы кто-нибудь отвечал за мои поступки. И мне стало так неловко, что я рассказать не могу. Я и говорю ему:

— Извините, я этого не знал. Уверяю вас, что если бы я хоть несколько подозревал это, то я бы себя лучше вел, чтобы вас не подводить. Ну скажите, а за ваши поступки я тоже отвечаю?

Мой вопрос его очень удивил, и он даже улыбнулся.

— Не думаю, — говорит. — У меня ведь личной жизни нет. Я теперь ведь живу единственно одной вашей жизнью.

Бог знает, какой это мне чушью показалось. И опять я с благодарностью вспомнил, что ведь это все я вижу во сне. Я и говорю ему:

— Что же нам теперь делать?

Он вздохнул и говорит:

— Нужно вам совсем отрешиться от мысли, что это только один сон. Вы должны усвоить себе, что это действительность, и должны согласиться начать проходить всю свою прожитую жизнь сначала.

— Ну, знаете, по-моему, вот это последнее совсем лишнее! Вы говорите, что знаете мою жизнь, так за что же меня еще казнить разными неприятными воспоминаниями?

— Это нужно для того, чтобы вы лучше поняли, что в вашей жизни было дурно и что хорошо.

— Ах, Господи, да я совершенно на вас полагаюсь! Согласитесь со мной, что то, что было дурно, не сделается хорошим, ну и пусть так остается! Вот если бы вы были так добры и как-нибудь разбудили меня, то я обещаю вам, что вечно буду помнить, что вы ответственны за меня, и постараюсь жить по совести.

— Нет, — говорит, — я не могу умершего разбудить.

— Вот-те и штука… Так как же, не могу же я вечно спать?

Он опять стал уверять меня, что это не сон. Как я ему ни доказывал, что это сон, он все стоял на своем.

Знаете, это привело меня в такое уныние, что хоть плачь. И опять напала на меня тоска.

— Ну, — говорю, — проводите меня хоть в Киев к бабушке, посмотрю, что она делает. Вот если она спит, значит, еще ночь и все обстоит благополучно.

— Хорошо, — говорит.

И опять полетели. Дорогой думаю: что из этого? Ведь бабушка может и ночью не спать. Бог знает, какая опять выходила путаница.

В Киеве мы спустились у нашего дома. Вот удивление!.. И дом, и улицы так ясно вижу, ну совсем как не во сне, а наяву.

— Хочешь войти? — спрашивает он.

— Да, — говорю, — стоит только позвонить.

— Зачем? Входи прямо!

И вижу я, что он через стену проходит.

— Ну, — говорю, — и вам не стыдно меня морочить? Вы говорите, что это не сон, а сами проходите через стену. Где же видано, чтоб так входили?

Он на это ничего не ответил, но я тоже незаметно для себя за ним, без всякого усилия, через стену так и прошел. Попал я прямо в свою комнату. Вот-де и съездил в Крым! Как и не уезжал, вошел и уселся на стуле.

Все стоит, как стояло. Только одно удивило меня, что в моей комнате кто-то поселился, и, должно быть, женщина, потому что женские платья лежали тут. На моем столе все книги прибраны к стороне, а на середине стола стоят разные баночки, скляночки, ну, как это всегда бывает у барынь.

— Кто бы это мог быть у нас?.. Бабушка никого не ждала…

Дверь отворилась, и я вскочил и спрятался за шкаф, думаю: не напугать бы. Особенно смущал меня мой спутник и его вид. Хотя, сказать правду, в нем ничего не было страшного, напротив, он был чрезвычайно прекрасен, но все-таки вид его был необычен.

Вошла в комнату моя сестра. Я ее, конечно, сразу узнал. Так, значит, она почему-то приехала из Москвы.

Я еще не говорил вам. У нас была очень большая семья. Отец мой служил сначала в Киеве и здесь же женился. Детей было у него шесть человек. Я был самый меньшой. Мать умерла, когда мне было всего три года. Отец получил перевод и уехал в Москву, а меня, так как я был еще мал, а бабушка очень убивалась по смерти своей дочери, то есть моей матери, оставили ей в утешение.

Всю жизнь положила она на меня, и я считал ее своей матерью.

Хотя я любил все свою родню, но бабушка была для меня дороже всех. Я у нее начал свое учение и у нее же жил все время.

Пока она был здорова и бодра, мы почти каждый год ездили к отцу. Когда же я подрос, а она ослабела, я ездил к отцу один. Одна из сестер вышла замуж и уехала с мужем в Крым, вот я и ехал к ней в гости. Ну, теперь вам все понятно. Ехал же я еще потому, что хотел похвастаться, что я уже студент. Я только прошлый год поступил и теперь блистательно перешел на второй курс. Ну, знаете, теперь я считал себя взрослым мужчиной, можно сказать, совсем человеком, и похвастать этим очень было мне приятно, ведь я уже был не какой-нибудь гимназист!

Вошла в комнату сестра, третья сверху, Александра, мы ее звали Аля. Вошла это она торопливо, поискала что-то на столе. Очень удивил меня ее вид. Она была замечательно здоровая, веселая и такая розовенькая, а тут — бледное, печальное лицо и черное платье. Поискала что-то, взяла и вышла.

«Что бы это все значило, — думалось мне. — И зачем она тут?» Я так недавно простился с ней в Москве, и она чуть не собралась ехать со мной в Крым. В Киев же она не собиралась. Теперь вдруг вижу ее тут. Я спросил своего спутника, можно ли мне дальше идти, так как я очень боюсь их напугать.

— Ничего, — говорит, — иди смело, они не увидят тебя.

«Ну, — думаю, — в это плохо верится. Однако попробую, ведь Алю скоро не испугаешь».

Иду. За моей комнатой следует гостиная, в ней никого не было. В доме тишина. Налево дверь к бабушке. Я остановился. В дверь идти неудобно, а новым способом, то есть через стену, я не решался, думая: совсем они умрут со страху, если увидят. Встал за диван, за спинку, и думаю: «Господи, до чего доспался, что в своем доме хожу как вор!»

Дверь отворилась, и опять пришла Аля. С ней вошел наш доктор. Я присел, чтобы меня видно не было. У Али глаза красные, и она говорит:

— Федор Иванович, неужели она уж в память не придет?

«Боже, — думаю, — кто же это у нас так болен?»

Федор Иванович покачал головой:

— Я жду с часа на час брата и папу, застанут ли они ее в живых?

— О да! Она еще проживет.

Аля горько заплакала и села в кресло. Доктор стал утешать ее.

«Вот поганый сон», — думаю себе, — а сам плачу, да ведь как плачу!..

— Пойдем, — сказал мне мой спутник, но я только руками замахал. Доктор и сестра пошли в столовую, а я, весь в слезах, сказал:

— Ради Бога, будьте осторожны и не попадайтесь им на глаза! Неужели моя дорогая бабуся так больна? Пройду-ка я к ней… Но вдруг я ее испугаю? Пойти, что ли?