Тени старинных замков

ПОПЫТКА ОБЪЯСНЕНИЯ

М. Вальчихина, биохимик С. Гуревич, психотерапевт

Однажды, путешествуя по Эстонии, мы набрели на полуразрушенный старинный замок. Пожилая смотрительница повела нас по таинственным прохладным залам. Кто-то спросил о привидениях. Смотрительница бодро сказала, что одно есть и она его видела два раза в картинной галерее.

Ей, конечно, не поверили, и она пригласила экскурсантов посетить галерею ночью. При свете свечи все выглядело действительно жутковато: со скрипом открылась дверь, и тут от одного портрета отделилось белое бесформенное пятно и медленно поплыло в сторону людей. Солидные люди, покрывшись холодным потом, бежали не чуя под собой ног…

Мы выявили три закономерности. Во-первых, рассказы наших современников все выдержаны в стиле эпохи Лермонтова и Гоголя («Штосс» и «Портрет»). Во-вторых, селятся они в замках, в галереях, около старинных полотен. И, в-третьих, очень любят свечи, факелы, угли. Давайте порассуждаем. Человеческий организм излучает электромагнитные волны. Особо интересны для нас волны, близкие по диапазону к тепловому. 1011 герц — такова частота колебания заряженных клеточных мембран всех внутренних органов — почек, сердца, легких. Они колеблются когерентно, то есть согласованно. И могут создавать голографическое изображение. Голограммы могут возникать не только на фотопластинках, но и на материалах, чувствительных к температуре. Быстросохнущие масляные краски, лаки, пропитки, даже кровь… Ведь вспомним, призраки появлялись на местах убийств до тех пор, пока кровь не смывали. Когда организм входит в особое эмоциональное состояние — при рисовании, — рельеф рисунка впитывает его чувства. А через сто лет, когда у картины появляется взволнованный рассказами о привидениях человек, он сам как бы «впитывает» электромагнитные волны…

Шаманы знали, как вызывать призраков. Их амулеты изготовлены из материалов, способных фокусировать согласованное излучение человека. А слабый свет свечи делает изображение более четким. Такова гипотеза…

ФРАНЦУЗСКИЙ МАЙОР

Является у Вышеградского форта в Праге. Характер: благодушный, хотя и не всегда.

В свое время призрак французского майора, одетого в форму образца XVIII века, был одним из самых кровожадных привидений в Праге. Этот майор командовал французским отрядом, захватившим город в 1741 году, и погиб в том бою. С того времени его призрак стал бродить по Вышеграду. Он нападал на патрули, щекотал часовых и даже напугал до потери сознания нескольких офицеров австро-венгерской армии. Пули пролетали сквозь майора, не причиняя ему ни малейшего вреда.

Утихомирился он лишь в конце прошлого века, когда некий поручик приветствовал его, вытянувшись во фрунт, как положено при встрече старшего по званию. Майор улыбнулся, потрепал поручика по плечу и растворился в воздухе. С тех пор призрак появляется на Вышеграде только в хорошем настроении. На приветствия прохожих вежливо кивает и вообще ведет себя как подобает хорошо воспитанному привидению.

КЕНТЕРБЕРИ

В своем прославленном труде Athence Oxoniens ученый антиквар Энтони Вуд утверждает, что доктор Джэкоб, хорошо известный врач, рассказал ему следующую необыкновенную историю о том, как однажды его дом в Кентербери посетил призрак.

История начинается с того, что Генри Джэкоб, студент оксфордского Мертон-колледжа, умер в доме доктора Джэкоба в Кентербери.

Примерно через неделю после смерти Генри Джэкоба доктор проснулся среди ночи. Комнату заливал яркий лунный свет, и доктор увидел своего скончавшегося кузена — тот стоял возле кровати в ночной сорочке и колпаке. Усы его были закручены кверху, как и при жизни. Доктор ущипнул себя, чтобы проверить, не спит ли он, и отвернулся от призрака. Спустя какое-то время он собрался с духом и вновь повернул голову. Генри Джэкоб стоял на том же месте. Доктор хотел заговорить с ним, но не мог вымолвить ни слова, о чем потом много раз сожалел.

Через некоторое время призрак исчез. Вскоре после этого происшествия кухарка, ходившая по вечерам к поленнице за дровами для печки, заявила, что видела призрак сэра Генри Джэкоба, облаченный в ночную сорочку. Тот стоял на штабеле дров.

Этот призрак больше никогда не беспокоил доктора Джэкоба, но известно, что перед смертью Генри пытался что-то сказать кузену, однако ему не хватило на это сил. По словам антиквара и можно предположить, что умирающий хотел поведать доктору о человеке, которому он отдал на хранение свое единственное достояние — рукописи. Подозревали, что этот человек украл труды, напечатав их под своим именем. Как известно, такое надругательство над памятью автора — вернейший способ вызвать его дух с того света.

ОГНЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Является на Капровой улице в Праге. Характер несносный. Особые приметы: горит ясным пламенем.

Это — привидение бывшего привратника студенческого интерната Карлова университета, жившего в XVI веке. Он отличался тем, что по неизвестной причине очень не любил учащуюся молодежь и был широко известен даже за пределами университета разными кознями против студентов. Редкий день вредина привратник не доносил ректору на кого-нибудь из них, обрекая на наказания.

Однажды ночью несколько студентов подкараулили привратника, набросили ему на голову мешок и притащили в подвал. Когда мешок с головы сняли, перепуганный доносчик увидел сидящих вдоль стен студентов. Посредине подвала была устроена плаха, возле которой скучал палач с топором. Один из студентов вопросил: «Что будем делать, о братья, с этим человеком, который вместо того, чтобы заниматься своим делом, только и знает кляузничает и наушничает?»

«Да сгинет он!» — был единогласный ответ.

И на глазах изумленных студентов в тот же миг привратник… сгинул. С тех пор его можно видеть на Капровой улице. Объятый пламенем, он носится по улице и, увидев человека, похожего на студента, бросается к нему и начинает канючить, умоляя пожать ему руку. Как утверждает легенда, если какой-нибудь студент выполнит его просьбу, привидение обретет покой.

ЭПСОМ: ПИТТ-ПЛЕЙС

История о «предостережении лорда Литтлтона», как ее часто называют, пересказывалась несчетное число раз. Было предпринято огромное количество попыток как-то истолковать или объяснить ее, однако следует признать, что и сейчас все прямые и косвенные доказательства говорят в пользу самых первых версий этой повести.

Томас, второй лорд Литтлтон, долгое время вел распутную жизнь. Однажды ночью, когда он лежал в постели в Питт-Плейс, своем родовом замке в Эпсоме, его разбудил звук, похожий на тот, что производит запутавшаяся в сетях птица. Открыв глаза, лорд увидел призрак женщины. Судя по всему, это была миссис Эмфлетт, мать соблазненной им девушки. Не так давно она скончалась от разрыва сердца. Охваченный ужасом лорд спросил ее:

— Чего тебе надобно?

— Я пришла предупредить, что скоро ты умрешь, — отвечал призрак. — Тебе осталось три дня.

На другой день лорда Литтлтона застали в состоянии лихорадочного возбуждения. Отвечая на расспросы, он поведал своим друзьям о привидении. На третий день, в воскресенье, он впал в глубокую задумчивость, но попытался отрешиться от дурных мыслей.

— Что это у вас такой замогильный вид? — спросил он своих приятелей, в тревоге ожидавших развязки. — Вы все размышляете о призраке? Но ведь я так же здоров, как и прежде!

Он позвал всю компанию ужинать, вероятно надеясь, что общение избавит его от дурных мыслей. В разгар вечеринки он объявил гостям:

— Еще несколько часов и я посмеюсь над этим призраком.

В одиннадцать он удалился в спальню и стал раздеваться.

Тем временем его слуга готовил для хозяина традиционную порцию настойки из ревеня, но ему нечем было помешать питье и он вышел из комнаты за ложкой. Вернувшись, он увидел лорда Литтлтона в постели и уже собрался подать ему лекарство, когда хозяин вдруг запрокинул голову и, забившись в судорогах, испустил дух. Слуга закричал, всполошив всех домочадцев, которые тут же прибежали в спальню. Тщетно пытались они откачать хозяина: все было кончено.

Эта история имела совершенно невероятное и гораздо менее широко известное продолжение. Дабы подтвердить ее достоверность, обратимся к вступлению к «Жизни Джонсона», написанной Босвеллом.

Мистер Майлс Питер Эндрюс, близкий друг лорда Литтлтона, жил в Дартфорде, примерно в тридцати милях от Питт-Плейс. Однажды мистер Эндрюс собрал у себя большую компанию, и все ждали приезда лорда Литтлтона, которого Эндрюс незадолго до того видел в добром здравии. Однако лорд, расстроенный зловещим известием призрака, решил отложить визит, не сообщая другу о своем намерении.

В субботу вечером, не дождавшись лорда Литтлтона, мистер Эндрюс решил, что случилось нечто непредвиденное, и, расстроенный, рано лег спать. Он попросил одного из гостей возглавить застолье в его отсутствие и лег в постель в каком-то странном ознобе. Не успел он закрыть глаза, как занавес в изножье кровати откинулся и перед Эндрюсом предстал лорд Литтлтон в ночной сорочке, которая в этом доме была предназначена специально для него. Мистер Эндрюс решил, что друг приехал после его ухода от гостей, и, зная о пристрастии лорда к таким проделкам, воскликнул:

— Опять эти ваши трюки! Идите спать или я чем-нибудь запущу в вас!

В ответ послышалось:

— Со мной все кончено, Эндрюс.

Продолжая считать, что лорд Литтлтон подшучивает над ним, мистер Эндрюс спустил руку с кровати, схватил ночную туфлю и швырнул ее в фигуру. Та отступила в прихожую и больше не показывалась. Хозяин дома вскочил, намереваясь догнать приятеля и проучить его за глупую выходку, но ни в прихожей, ни в самой спальне никого не оказалось, а засов на двери был задвинут. Он позвонил и спросил слугу, где лорд Литтлтон, но никто его не видел, а ночная сорочка, как обнаружилось, лежала на своем месте.

Раздосадованный мистер Эндрюс, так и не сумев разгадать эту головоломку, решил, что его друг, по-видимому, остановился в гостинице, чтобы разыграть его. Наутро миссис Пайгоу, возглавлявшая застолье в отсутствие хозяина, отправилась в Лондон, где и услышала о кончине лорда Литтлтона. Она послала весть об этом в Дартфорд, и мистер Эндрюс, узнав о смерти друга, упал в обморок. По его словам, он три года не мог прийти в себя.

Часть третья

ДУХИ РАЗВЛЕКАЮТСЯ

И. А. Карышев

СТУДЕНТ

Трах, трах-тарарах, шум, гам, и посыпалось все. Вам смешно, а вы меня спросите: хорошо ли летать с поезда?

Я спал, вдруг слышу: гу-гу-гу, ту-ту-ту… И проснулся уже на том свете.

И вот я двадцать лет все ехал и летел, летел и ехал и недавно только приехал.

Во-первых, не думайте, что я какой-нибудь дух необразованный. Рекомендуюсь: я студент Киевского университета, Я ехал гостить из Москвы в Крым. Еду очень хорошо и благополучно. Лежу себе на диване 2-го класса и сплю. Вдруг слышу: что-то затрещало, а дальше и сказать не могу, что было. Будто что-то меня схватило, подбросило, душило, давило, а затем — бац по голове! Ну, казалось мне, что и дух вон, и конец всему. Но ничуть не бывало: чувствую, что я жив и здоровехонек.

«Вот так штука, — думаю себе, — случилась со мной! Сроду такой не бывало».

Я вылез из разбитого вагона, влез в один из уцелевших, сижу и жду, когда повезут дальше. Дождался, что поехали, еду и думаю: «Ну, дешево отделался, только одним испугом, а ведь мог бы и умереть».

Я благополучно приехал на следующую станцию, а тут-то что делалось!.. Стон, крик, визг, вынимают раненых и убитых, а я себе козырем прогуливаюсь и радуюсь, что уцелел. И такое у меня восторженное настроение духа, так-то мне легко, что само море кажется по колено. Думаю только, где бы мне свои вещи раздобыть.

Вижу, какой-то господин пристал ко мне — странного вида, полуодетый и с крыльями. «Вы, — говорит, — не туда прибыли. Ваше тело не тут, идемте туда, назад, к своему телу».

«Странно, — думаю, — вырядился этот господин. Бог знает на что похож. Видно, помешался от страха».

— Извините, — говорю, — мне теперь не до вас, я ищу свой чемодан.

— Бог с вами, — говорит, — какой там чемодан! Не угодно ли вам со мной к телу отправляться?

«Ну, — думаю, — бедняжка, совсем рехнулся!»

А тут вижу, идет еще какой-то господин, и, престранно, его тоже держит такой же господин — раздетый и с крыльями. Я к нему.

— Извините, — говорю, — вы с крушения?

— Ах да, — говорит, — нужно отыскать мне жену, а этот господин все держит за шиворот и не пускает.

«Ну, — думаю себе, — надо уйти отсюда, потому и этот гость какой-то странный».

Отвернулся от него и увидал, что таких тут очень много, что и дам, и мужчин, и детей держат такие же с крыльями, как и меня.

Знаете, я просто ошалел, подумал, что это здешняя форма у жандармов такая. Я старался отвязаться от своего и так, и сяк, а он все свое мелет, и знаете, говорит он плохо, как-то непонятно. Я тогда пустился бежать от него. Но куда бежать? Он тоже ведь шустер. Мое положение было ужасно.

Что же выдумаете? Он все-таки притащил меня к месту, где было крушение, и давай меня тискать куда-то в дыру.

Ах, как это было неприятно. Я так ругался, так орал. Да согласитесь сами: человек спасся от беды, а его тискают зачем-то в какую-то дыру, в какую-то кучу изломанных и нагроможденных вагонов. Ну и пытка же это была. Это, изволите видеть, был пролом в том самом вагоне, в котором я раньше сидел, и знаете, в этот пролом, я уж видел, многих затискали. Я как глянул туда!.. Брр… Какой ужас! — там уже сидят многие другие, они кричат, мечутся, а этим крылатым и горя мало.

Тогда я, не будь дурак, выскочил и, представьте мое удивление, полетел по воздуху, да ведь так шибко полетел, что лечу и сам удивляюсь. Тут мне все стало ясно.

«Вот это что такое, — думаю себе, — это мерзкий сон, мне и раньше во сне приходилось летать. Ну, полетаю немного — это весело, а там проснусь где-нибудь за Курском».

А крылатый господин так за мной и летит и ни на шаг не отстает. Но я не стал уже на него и внимания обращать: известно, во сне запретить нельзя.

Сколько я летел, не знаю. Только уж я ко всему стал относиться спокойно и мне начинало нравиться мое положение. Я не удивлялся ему, потому как всем известно, что во сне могут быть всякие несуразности. Я старался держаться ближе к земле, потому что, скажу вам, открывались такие прелестные виды, что можно было очароваться.

Спутник мой все летит за мной и нет-нет да и пригласит меня вернуться назад, к какому-то телу. Но я так был очарован видами и новизной своего состояния, что совсем перестал и слушать, что он там бурчал.

Я все летел и восхищался морями, горами, лесами, городами. И какие роскошные здания я видел, какие прелестные горы, леса и рощи!.. Меня смущало только одно: что я не знал названия этих местностей, ну а спросить у своего спутника я, конечно, не решился, так как не доверял ему. Я думал, что как только остановлюсь, так он меня опять зацапает. Он уже и так покушался раза два захватить меня, как только я собирался передохнуть.

Ну-с, вот так наконец я очутился на океане. И такое было великолепное зрелище, что я не выдержал и обратился к нему:

— Не можете ли вы сказать, что это за океан и где мы находимся?

— Дело, — говорит, — не в этом! По-земному это называется Средиземным морем.

«Ну, — думаю, — далеко это я упер».

Меня очень удивили его слова: «У вас по-земному». Так, значит, он сам неземной житель, ишь, потому он и крылатый. Интересно мне стало. Дай, — думаю, — погляжу на него, ведь и во сне нечасто такие штуки снятся. Поглядел я на него и поразился его неимоверно скорбным видом. А я, надо вам сказать, не в похвалу себе, имел замечательно доброе сердце и не раз через свою овечью доброту попадал впросак.

— Любезный друг, — говорю я ему, — чем это вы так огорчены? Я в таком восхищении, а вы — одна печаль (думаю, подействую на его самолюбие), а еще причисляете себя к небесным жителям! Знаете, у нас, у людей, такой вид бывает только тогда, когда провалишься на экзамене или дня три не поешь.

— Это, — говорит он, — ты меня так огорчаешь.

Сказал он это ну совсем так же скорбно, как говаривала моя бабушка, когда я, бывало, явлюсь домой немного покутивши. Но бабушке, положим, было до меня дело, она любила меня, вырастила, содержала и все такое… Ну а этому что за дело до меня? Чем могу я его огорчить? Вся моя вина в том, что я не хотел причислить себя к убитым и влезть в ту дыру.

«Ну, — думаю, — надо его утешить, все же нехорошо».

А тут как раз морской берег около роскошнейшей поляны. Я опустился и говорю ему:

— Присядем. Только прошу вас, не хватайте меня. Объяснимся. Может, мы сговоримся. Я ужасно не люблю, когда через меня огорчаются.

Вот и сели мы.

— Ну-с, — сказал я, — что же, собственно, вы желаете от меня? Для чего хотите вы, чтобы я вернулся к месту крушения?

— Это так надо, — говорит он. — Вот видишь, ты должен быть там, где твое тело!

Опять думаю себе: «Какое это тело?.. И далось же ему это злосчастное тело!»

— А что это за тело? — спрашиваю его.

Тогда он долго и довольно нескладно объяснял мне, что я умер.

— Как! — говорю я. — А позвольте узнать, что же я сам такое? Вот в чем же, по-вашему, я сижу теперь перед вами? Я вижу и слышу, чувствую, что я жив, что, слава Богу, здоров, а вы говорите, что я умер.

— Ты, — говорит он, — теперь только одна душа, а не человек.

«Ну, — думаю себе, — очевидно, что завирается».

— Так-с, — говорю ему. — А вы когда-нибудь видели душу?.. Держу с вами какое хотите пари, что вы это только понаслышке говорите, а сами никогда не видали. Души нет!.. Я очень много изучал этот предмет, читал, думал и совершенно определенно знаю, что души нет. Наша наука точно доказала это и учит, что в мире есть только закон, которому повинуется все и все следует ему. А вы выдумали какую-то душу и говорите, что даже в настоящую минуту я — душа, когда я живой человек, как вы и сами видите. Итак, вы очень ошибаетесь. Другого тела у меня нет и не было. Вы, уверяю вас, принимаете меня за кого-нибудь другого. Я очень рад, что наши недоразумения окончились, теперь будем друзьями и разойдемся.

Глядь, а у него слезы!

«Фу ты, гадость какая! Вот какой дурной сон навязался, — думаю себе. — Хотя бы повернуться на другой бок, наверное, отлежал себе что-нибудь, а потому у меня это кошмар.»

— Друг мой, — говорю ему, — не плачьте! Знаете, я никогда в жизни не видал такую несговорчивую личность, как вы! Расскажите, кто вы такой? Где живете и почему вы так сокрушаетесь обо мне? Ну предположим, что я, по-вашему, и умер. Ну что же, наплевать! Ведь нет же таких отношений, которых нельзя, хотя мало-мальски, сделать сносными. Ну расскажите, что вам от меня нужно?

Он начал что-то говорить о Боге. Это была очень длинная и скучная история. Я же, надо вам сказать, никогда насчет Бога не спорил, хотя сам не верил в Бога, или, лучше сказать, я никогда не думал о нем.

Нужно вам сказать, что я никогда не любил философствовать. Затем, я не люблю говорить о Боге потому, что у меня была очень богомольная бабушка. Ее я ужасно любил и боялся обидеть. Потому избегал говорить об этом, чтоб как-нибудь до нее не дошло, что я отношусь неуважительно к тому, во что она так сильно верит. Ее постоянно посещали святоши и даже часто ее обманывали. Приходили также монахи и разные подозрительные личности, и мы на этот счет частенько с ней ссорились. Ничего, выслушал я его и говорю:

— Все это так, отлично, я даже очень рад, что вы такой религиозный, но почему вы желаете, чтоб я шел туда, этого я уж никак не пойму.

— Да пойми, — говорит он, — что ты умер.

— Ну ладно, — говорю, а думаю: «Хотя оно и дико, но что мне до этого, не все ли мне равно, во сне-то в особенности, что я жив, что умер». — Ну а дальше, дальше-то что?

— Нужно, чтоб ты увидел свое тело и простился с ним.

— Да Бог с ним, — говорю, — нехай себе гниет, я мертвечину не люблю.