Океан. Выпуск пятый

— Мы, Антон Петрович, всей командой вчера в партком ходили, — сказал боцман возле самых ворот.

Москалев промолчал.

— Ну, чтобы на «Антей» вас вернули…

— Излишне, боцман, — сказал Москалев, — прошу вас не делать этого. Каждый человек должен сам отвечать за свои грехи.

Ефимов появился в отделе после обеда. С его приходом женщины прекратили разговоры, а он принялся подписывать заготовленные распоряжения. Работа была привычна Ефимову, и выполнял он ее почти автоматически. Семь лет назад он перешел в порт из юридического отдела автоинспекции. Когда жаловались на работу его отдела, на затяжки с выдачей справок или не вовремя оформленные судовые документы, Ефимов возмущался:

— Сейчас модно стало обвинять в бюрократизме! Думают, если пришли с моря, заработали кучу денег — значит, герои! Спешите заказывать оркестры!

Женщины в отделе дружно соглашались с ним, особенно Лямина, и лишь новый работник капитан Москалев молчаливо, но явственно выражал свое несогласие. Ефимов был близорук и, когда волновался, обычно снимал пенсне и протирал стекла большим клетчатым платком. Однако напряженный взгляд Москалева он чувствовал и без пенсне. Ефимов уже понимал, что напрасно согласился принять Москалева в отдел и что теперь надо или как-то осторожно «приручить» его, или просто-напросто избавиться от него.

Работу Москалев успевал закончить до установленного срока, это заставляло других тоже поторапливаться. «Дам-ка я ему расчертить отчетные формы, — решил Ефимов, — и полезно, и времени у него не будет возмущаться». Ефимов поднялся и не спеша прошел к стеллажам, где хранились дела, сжатые красными картонными папками. Он еще решал, с какой формы отчета начать, когда дверь, отдела резко распахнулась. Ефимов спиной почувствовал необычность посетителя и заспешил к дверям, в которых стоял, оглядывая отдел голубоватыми глазами, низенький, почти квадратный человек с бородкой.

Москалев не сразу узнал в вошедшем начальника порта. Они встречались в Клайпеде лет десять назад. Евграф Васильевич, тогда еще молодой и юркий, работал в погрузрайоне.

Многие в отделе видели Евграфа Васильевича впервые. С тех пор как он поставил у себя в кабинете селектор, даже начальники отделов стали реже видеть его. И когда раздавался резкий звонок, похожий на судовую сирену, — это значило: Евграф Васильевич выходил на прямую связь с Ефимовым, при этом голос его, усиленный динамиком, был властным и не терпящим возражений. Звонок этот раздавался редко и всегда становился событием и темой разговора на целый день.

— До меня дошли жалобы, — пророкотал Евграф Васильевич, обращаясь не столько к Ефимову, сколько ко всем сидящим в отделе. — Волокиту здесь развели!

— Отдел работает, как отлаженный механизм, Евграф Васильевич! — начал скороговоркой Ефимов. — Любое дело, любые данные всегда под рукой.

— Механизм? А по чьей вине вчера до ночи стоял готовый к промыслу траулер? Судно задержали из-за бумажки! Мы существуем для флота, а не флот для нас!

— Евграф Васильевич, это все понимают, — поспешил согласиться Ефимов. — Мы всегда идем навстречу, мы делаем все, что зависит от нас!

Начальник порта посмотрел по очереди на каждого из сидящих в отделе.

— И вы здесь, капитан? — спросил он, заметив Москалева. — Впрочем, мне говорили о вас. Временно у нас решили отсидеться?

— Считаю, что временно, — спокойно ответил Москалев. — Много здесь излишней суеты и бумаг.

— Очень верно, Евграф Васильевич. Москалев здесь человек временный, ему трудно вникнуть, — вмешался в разговор Ефимов. — Мы все это очень чувствуем.

Евграф Васильевич повернулся к Ефимову, приподнял плечо, как боксер, и посмотрел так, что Ефимов сразу понял, что лучше бы ему было промолчать.

— Я даю вам неделю для налаживания четкой работы! — приказал Евграф Васильевич. — Неделю!

После его ухода в отделе долго стояла тишина, только было слышно, как за окном тренькают краны и скрипят стропы, сдавливая короба с замороженной рыбой. Потом заговорили все сразу, в основном о резкости начальника порта, вспомнили, что у него даже нет высшего образования и что он здесь недавно, а Ефимов уже, слава богу, семь лет.

— Не все зависит от образования, — сказал, ни к кому не обращаясь, Москалев. — Многое решает отношение к делу Траулер стоял из-за нашей проволочки.

— Ах вот как! — повернулся к нему Ефимов. — Теперь ясно, откуда у начальства такая информация. Наконец-то вы показали свое лицо! — крикнул он Москалеву. — Настучали руководству, опорочили целый коллектив!

— Спокойно, — сказал Москалев громко, — не надо нервничать. — Голос у него был явно не для конторского помещения. — На судне я этого не любил! И вам не советовал бы попасть на один траулер со мной! А здесь оставаться я не намерен. Сегодня же пишу заявление.

Москалев вышел в коридор, заставленный шкафами, присел на ветхий стул, выкинутый из отдела за ненадобностью, и закурил.

Здесь его и застал Семен Савельевич. Сморщенное его лицо было полно сочувствия, он смотрел сбоку на Москалева, как обычно сощурив глаза и сдвинув к переносице лохматые седые брови. И когда Москалев поднялся и двинулся к выходу, он еще долго смотрел ему вслед, а потом в окно, как Москалев пересекает размашистым шагом дорогу. И ему вспомнилось, как он тоже пришел сюда, в порт, после неприятностей, которые окружили его в институте на кафедре судостроения, где он был таким же резким, как этот капитан.

Вечером Москалев рассказал жене о том, что произошло в отделе. Пятнадцать лет они были женаты, и из пятнадцати лет, если сложить дни стоянок и отпусков, едва ли набиралось года четыре, когда они были вместе. Рита уже свыклась с этим и притерпелась. Жена капитана! Ей завидовали подруги, соседи, все, кто думал, что женой капитана быть легко, что можно не заботиться о деньгах, покупать в валютном магазине любые вещи, жить в комнатах, увешанных коврами. Жена капитана! Ведь даже в порту, в дни прихода, когда большинство жен сразу уезжали домой со своими мужьями, где их ждали домашний ужин, радость встречи, которую полностью можно ощутить только вдвоем, Рита знала, что и сейчас ей надо ждать. Капитан не мог уйти первым, она сидела в его каюте, а он продолжал свою работу, и в эти часы она ненавидела портнадзор, санинспектора, пожарников, ремонтников, многочисленные комиссии управлений, которые со всех сторон наступали на Антона. И в первую ночь они оставались на судне, а утром, когда она еще спала, каюта опять наполнялась людьми, теперь уже говорили о выгрузке рыбы, спорили за место у причала, просили отпуска. И только к ночи они вырывались наконец домой. Все это было.

Теперь Рита долго пыталась успокоить его, убеждала, что он найдет общий язык с Ефимовым, что надо просто перетерпеть, чтобы втянуться в иной ритм и жить в согласии с собой, как и все.

Ковры смягчали голоса, причудливые раковины поглощали звуки, пыхтел никелированный чайник, и ветер раздувал паруса учебного судна «Товарищ» на картине, вставленной в золоченую раму.

Рита понимала, что Антон не может приспособиться к береговой жизни, что у него что-то не ладится и день ото дня все больше наваливается на него тоска по морю. Он и раньше не был особо разговорчив, а теперь за вечер иногда не произносил ни слова, ночью часто вставал, шелестел газетами, и она с тревогой прислушивалась к его шагам, к шипению чайника, к звяканью посуды. Иногда она выходила к нему, садилась рядом, он обнимал ее, говорил что-нибудь ласковое, но чувствовалось, что ему не уйти от своих дум.

Они теперь были все время вместе, было приятно засыпать на его руке, а открыв глаза, видеть его рядом. Она давно мечтала об этом, но надо было еще привыкнуть к тому, что встречи между рейсами должна заменить размеренная жизнь вместе, столь же опасная для любви, как и долгая разлука. И теперь, видя, как мучается и не находит себе места Антон, она тоже подолгу искала решения, рассчитывала, как сделать так, чтобы он, оставаясь работать на берегу, забыл хотя бы на время о своем море.

В воскресенье с утра они шли на вокзал. Так они, не сговариваясь, решили: в выходной день — обязательно на побережье. Стояла осень, и они — он, она и сын Сеня — бродили вдоль пустых пляжей, наблюдая, как накатываются волны на песок и высокие сосны клонятся под ветром. Вдали, почти у самого горизонта, выступал в море мыс, поросший низкорослыми соснами, и прямо у мыса высилась башенка маяка. Волны выплескивались к обрывистому уступу берега, обнажая корни деревьев, песок пляжа становился темным от воды. Немногочисленные отдыхающие из санатория «Якорь» бродили по дощатому настилу, спускавшемуся к самой кромке воды. Иногда шальная волна подступала совсем близко, билась под досками, врываясь в щели. Сидящие на скамейках поджимали ноги, вытирали лица платком или смахивали соленые брызги ладонью.

Антон Петрович подолгу стоял на линии прибоя, вода лизала его башмаки, надвигалась и снова отступала.

— Пойдем, простудишься. Смотри, все ноги мокрые. — Рита брала его под руку.

Они поднимались по крутой дощатой лестнице, над которой смыкались кроны деревьев. Москалев шел легко, и его можно было принять за молодого парня, курсанта мореходки — бритый затылок, прямая стать, распахнутая флотская шинель. Он был таким, когда они впервые встретились на паруснике «Товарищ». Молодая пионервожатая привела тогда свой отряд на знаменитый парусник, мальчишки разбежались по судну, исчезли за надстройками, скрылись в коридорах, в рубке. Она попыталась угнаться за всеми сразу и сама запуталась в снастях, в крутых переходах, в многочисленных палубах.

— Курсант Москалев, — приказал вахтенный штурман, — помогите вожатой собрать детей!

Ей было тогда восемнадцать лет. Желтые, переливающиеся на солнце волосы падали на зеленую спортивную куртку.

— Ох, — сказала она, — Эдик залез на мачту!

Москалев доставил Эдика вниз. Потом они спускались по узким трапам, собирая отряд. Крепкие загорелые ноги вожатой быстро перебирали ступени.

Вечером они долго бродили по набережной. Солнце спускалось в залив, сливалось с водой и красной полосой опоясывало бухту, перекрестья мачт, портовые краны и низкие здания пакгаузов. Потом забрели в парк. Здесь они обнаружили пустующий деревянный домик. Запах яблок, разбросанных вокруг дома, рамы окон без стекол, деревянная табуретка.

— Помнишь тот домик, и как мы все время боялись, что придет сторож? — спросила Рита, когда они поднялись наверх мимо маленьких, почти игрушечных дач.

— Странно, — сказал Москалев, — и я тоже сейчас подумал об этом.

— Давай построим здесь дачу? — Похожую на тот домик?

— Да. И отсюда хорошо видно море.

Рита думала, что строительство дачи отвлечет Антона хотя бы на время, он забудется, у него появится какая-то цель. Но строить дачу Москалев категорически отказался. И тогда, уже позднее, к ней пришла другая мысль — уехать отсюда.

Теперь она подолгу простаивала перед застекленной витриной у городского рынка в толпе кутающихся в шали старушек. Доска пестрела объявлениями. Казалось, весь город собирался куда-то переселяться, а люди из других городов хотели занять места уехавших.

Когда живешь на одном месте, в одном городе, то кажется, что и все вокруг вот так же живут оседло. А сейчас, потолкавшись у рынка, Рита вдруг открыла, что большинство окружающих ее людей или заняты обменом, или собираются этим заняться.

Москалев, заметив появившиеся в доме тонкие книжечки в зеленой обложке — бюллетени по обмену, — спросил:

— Зачем стала выписывать эту ерунду?

— Понимаешь, — сказала она, — мне надоело жить в этом городе: дожди, сырость, Сеня часто болеет. Здесь ни разу не было ни настоящего лета, ни настоящей зимы.

— Нормальный мягкий климат, — сказал Москалев.

— Ты не замечаешь этого, ты вечно в своих морях, поживешь на берегу — и поймешь, что такое ежедневная слякоть.

Он подумал, что действительно не видел за все время, какая зима стоит в городе. Зимой он обычно бывал в рейсе и томился от палящего солнца и духоты тропиков.

Но уехать отсюда? Куда? Только если в город у другого моря. Что делать капитану в городах, рассыпанных по России среди, зеленых лугов, лесов и маленьких речушек? Ловить пескарей на удочку, преподавать в каком-нибудь техникуме или щелкать костяшками счетов в бухгалтерии?

Управление тралового флота, куда в службу главного капитана был принят новый инспектор Москалев, жило импульсами: приходы и отходы судов, квартальные и годовые отчеты, суматоха, и вдруг выдавался день или даже неделя, когда делать было абсолютно нечего: все отчеты сданы, в порту пусто — суда на промысле, и на ремонте одно-два судна, да и то где-нибудь в далеком порту.

Начальник управления выглядел много старше Москалева, хотя они были одногодки, из одного училища даже. Москалев пытался вспомнить, как звали начальника, и не мог. У начальника были прямые негнущиеся ноги, слегка прорисовывался животик, и тонкие пальцы не находили покоя. Из-за пальцев Москалев окончательно вспомнил его: он когда-то был комсоргом курса, и еще вспомнилась стройка под Волховом, где они были в одной бригаде. Начальник управления не помнил, видимо, и этого.

— Я знаю, вы опытный капитан. Место ваше, конечно, на промысле! — сказал он Москалеву. — Но коли уж так произошло… Вина ваша формально безусловная, решать вашу судьбу руководство еще будет, а уж если вы попали на берег, то не в дипломном же отделе вам отсиживаться. Здесь в службе очень нужны люди, знающие промысел. Мы с Евграфом Васильевичем этот вопрос утрясли. Народ у нас засиделся на своих местах, а вы еще полны промыслом, вы чувствуете его дыхание!

Они еще долго говорили о делах промысла, вспоминали обстановку во всех районах, рассматривали карты промысловых районов. Москалев, узнав, что на банке «Кампече» перестали работать еще зимой, удивился и вспомнил, как там брали стабильные уловы.

— Интересный район, но рискованный, — сказал начальник, — очень трудно с транспортами, возьмешь рыбу и с ней застрянешь. Если только договориться о сдаче продукции в Гаване. Вот бы вы мне этот вопрос и разработали подробно, а?

Антон Петрович чувствовал себя в службе главного капитана много увереннее, чем в дипломном отделе. Кругом были свои, знакомые штурманы, механики. Иногда и вправду работы было невпроворот, это было в дни пачкообразного прихода или отхода траулеров. Тогда Москалеву казалось, что контора превращается в сумасшедший дом. Главный капитан носился вдоль причалов на своем «Москвиче», пытаясь навести порядок, инспекторы не знали покоя, и Москалев в этой общей суматохе тоже бегал, тоже что-то выяснял, доставал справки, вызывал портнадзор, ублажал пожарников, санинспекцию и ругался с ремонтниками.

Осень стояла теплая и сухая, город, казалось, был весь желто-красным, мальчишки собирали коричневые полированные кругляшки каштанов. Опадали яблоки в садах, в этом году их уродилось столько, что их просто некуда было девать. И даже Рита, заразившись яблочной эпидемией, тоже принялась готовить вино и компоты из яблок, купив соковыжималку и «закатку», по вечерам приучала Москалева к домашним работам.

Переход Москалева в управление флотом обрадовал Риту, и по его рассказам она поняла, что именно на этой работе он наконец сможет успокоиться, найти себя. Все-таки связан с флотом, можно и не рваться в море, работают же вместе с ним капитаны, не он один.

Сеня постепенно привыкал к отцу, сближение их шло медленно, хотя Москалеву порой казалось, что его постоянное присутствие в доме не только не радует парня, а даже тяготит его. Сын вступил в тот возраст, когда человек обретает самостоятельность и старается не допускать родителей в свой мальчишеский мир, а мнение своих одноклассников ставит много выше суждений отца.

Сын не только повторял Москалева характером, но и внешне был точным слепком своего родителя. Та же легкая походка, та же настырность во всем. Первая стычка произошла из-за парикмахерской: сын ни в какую не хотел расставаться с вихрами, волосы курчавились сзади, как у девочки. Москалев не понимал современной моды. Его школьные годы совпали с войной, и тогда была единственная мода — «под ноль». Если вспоминать класс в мореходке, то первое, что появлялось перед глазами, — круглые стриженые затылки и торчащие уши. Было другое, военное детство.

А может, это судьба послала ему переход на берег? Вот ведь не заметил, как уже вырос сын. Ему нужен отец. И было бы здорово взять его через пару лет юнгой в рейс, показать настоящую мужскую жизнь, научить его этой жизни.

А пока они искали ему учебники для четвертого класса, купили новый ранец, костюм, были и другие заботы. Но даже эта новизна и занятость на работе, дома не могли утомить, закружить его настолько, чтобы он забыл стон переборок и дни больших уловов, когда спать приходилось по два-три часа в сутки.

По ночам он часто лежал с открытыми глазами и смотрел на отблески света, мелькавшие на подволоке (мысленно он всегда называл потолок подволоком). Он вспоминал корабли, на которых плавал. В тишине комнаты каждый медленно выплывал из темноты и каждый был красив по-своему: величественный барк «Товарищ», черный СРТ «Кашалот», как пробка ныряющий в волнах; транспортник «Муссон» — заграничный гость, с каютами под ореховое дерево и пустующим баром; ходкий, узконосый, с запахом пороха китобоец «Смирный»; голубой «Орион», валкий «Полесск» и, наконец, «Антей» — белоснежный траулер, легко послушный движению руля, пропахший рыбой.

«Антей» родился на его глазах и, может быть, поэтому был особенно ему дорог. Москалеву не забыть мига, когда траулер под трубы духового оркестра плавно сполз по стапелю, и впервые воды Балтики приняли на свою поверхность его просуриченный корпус. Это был супертраулер с просторной промысловой палубой, на которой можно было работать сразу с двумя тралами, и машина у него будь здоров — в «три тысячи лошадей»! Получить такое судно прямо из новостроя — мечта любого капитана!

И с первого же рейса пришла удача. Флот в тот раз «штормовал носом на волну» в океане и многие нетерпеливые капитаны уводили свои суда на юг. Остался один «Антей» да еще несколько судов из Мурманска — и пошел окунь.

Да и вообще не бывало, чтобы «Антей» пришел в порт без плана. Все шло отлично, если бы не тот последний злосчастный выход. Когда остановился главный двигатель, Москалев решил, что механики справятся быстро, как всегда. А надо было срочно вызвать буксир. Вот тут-то и была ошибка. Понадеялся на себя. В инспекции правы — капитан отвечает за все, и за двигатели тоже. И в который раз он увидел снова те минуты, когда потерявшая ход беспомощная масса траулера дрейфовала в тумане, и движение это было неотвратимо и уже ни от кого не зависело.

Служба главного капитана считалась основным отделом конторы, здесь начиналось выдвижение штурманов на капитанские мостики и вершился разбор аварий. Многочисленные инспекторы службы проверяли приходящие и отходящие суда, взбираясь по трапам следом за таможенниками. Если судно выходило из порта не вовремя, в первую очередь спрашивали с инспектора, иногда его вызывали даже к начальнику управления.

Однажды после разговора у начальника товарищ Москалева по работе инспектор Дарвин смахнул бумаги со стола и отчетливо сказал:

— К чертовой бабушке, чтобы я больше работал в этой конторе! Нашли ответчика. Я все-таки капитан, а не мальчик для битья! Завтра же пишу рапорт.

— Не кипятись, — сказал главный капитан, сдвинув к переносице густые брови. — Рвешься в море — не держу. Сам ведь хотел побыть на берегу! Только учти — здесь тоже надо иметь выдержку, как и на капитанском мостике. Если мы все разбежимся отсюда, что будет?

Москалев понимал, что Дарвин никуда не уйдет из конторы, он уже прижился здесь, рыбу ловить он не умел никогда, а вот бумажки писал складно, так же складно, как когда-то выступал на советах капитанов. Москалеву же каждая очередная бумажка давалась с трудом, и главный капитан понял, что заставлять Москалева писать приказы бесполезно, и давно махнул на него рукой. А однажды, не увидев Москалева в комнате, буркнул своему помощнику:

— Легче зайца научить играть на барабане, чем этого…

Здесь он заметил его и стушевался, но Москалев промолчал, достал сигареты и вышел в коридор.

Можно было бы напомнить главному капитану пятьдесят восьмой год и промысел у Фарер, те скалы, на которые он чуть было не посадил «Орск», и то, как «Кашалот» тащил его, несмотря на риск. Но зачем было сейчас вспоминать прошлое, прикрываться им. Каждый имеет свою память. Тем более, что главный капитан был настоящим главным, он знал назубок все уставы и наставления, он умел подбирать людей и умел отправлять траулеры на промысел.

Первый выговор в приказе Москалев получил за то, что задержал выход на промысел траулера «Цефей». Выговор был несправедливый, главный капитан понимал это. Москалев не подписал «добро» на отход, потому что на судно не завезли огнетушители. Все равно портнадзор не выпустил бы траулер. Но на утреннем совещании начальник отдела снабжения убедил всех, что огнетушители завезли ночью. Он говорил так искренне, так смотрел на всех чистыми голубыми глазами, так удивлялся, что не будь Москалев этой ночью в порту, он тоже поверил бы его словам.

И когда вышел приказ, Москалев весь день не знал, куда деться от стыдобы, ему казалось, что в управлении все разглядывают его. Дарвин потрепал его по плечу и сказал:

— Чудак, кто не работает, тот не ошибается. Если сосчитать, сколько я выговоров получил — шей торбу, а мне от них ни жарко ни холодно. Премию не режут — вот и дело! Плюнь на все! Поехали сегодня за город, машина у меня на ходу, в багажнике кое-что есть!

Дарвин жил легко и весело.

Существование Москалева в конторе вылилось в поток однообразных дней. Казалось, все забыли, что он — капитан, и если раньше, когда он приходил из рейса, начальники отделов тянули его нарасхват к себе, то сейчас, чтобы согласовать какую-нибудь никчемную бумажку, приходилось ждать очереди, переминаться с ноги на ногу перед столом, за которым сидели, не обращая на него внимания, что-то писали, говорили по телефонам.

Он несколько раз пытался поговорить с заместителем начальника управления о выходе в море, но всякий раз этот грузный, вечно занятый человек, страдающий астмой и ревматизмом, пыхтящий как паровоз, трубил, вытянув губы:

— Батенька мой, ну что вы… разве плохо на берегу, я тоже когда-то плавал и рвался на промысел, а что имею… ох-охо-хо… ревматизм, семьи нет…

В воскресенье Москалев ездил с сыном за грибами. Он разбудил Сеню рано, чтобы успеть на первый автобус, уходящий на косу. Коса была излюбленным местом грибников.

За окнами стояла еще густая тьма. Антон Петрович и Сеня наскоро поели и в автобусе, убаюканные тряской, заснули. Проснулись они, когда автобус ехал по косе и в редеющем тумане по обе стороны дороги, почти вплотную к ней мелькали березки. Чем дальше они ехали, тем становилось светлее, таял молочный туман, и скупое осеннее солнце прошивало его дымку первыми лучами. Асфальтовая светлая дорога, прямая, как четко проложенный курс, разрезала лес на две половины: та, что жалась к заливу, была низкая и болотистая, а в морской половине от постоянных ветров с запада все деревья были наклонены к дороге.

Москалевы вышли у рыбачьего поселка и двинулись в сторону молодого ельника по шуршащей, ломкой траве. Осенний лес сразу окружил их красно-желтыми листьями, грибными запахами и белыми нитями паутины. Они шли по узкой тропинке, пробираясь через колючий кустарник. Жухлые листья шуршали под ногами, вспыхивала яркой желтизной бузина и стелилась над полянами дымка тумана.

Желтые головки маслят, как кухтыли из воды, выглядывали из сухого голубоватого мха, маслята были крепкие, лоснящиеся и совсем молодые.

— Настоящая республика маслятия! — восхитился Сеня.

Азарт все дальше гнал грибников, лес закружил, они пробирались сквозь низкорослый ельник, быстрым шагом проходили просеки. Через несколько часов они так устали, что улеглись на сухой поляне, и Москалев, лежа на спине, смотрел на ясное осеннее небо с легкими перистыми облаками, на вершины сосен и впервые здесь, на берегу, почувствовал радужную гармонию мира, света и разумность всего происходящего. Покой этих мест опрокидывал ежедневные сомнения и раздумья. Сколько раз именно такой осенний лес видится в далеком рейсе!

Москалев достал из сумки еду, густо посолил свежие зеленые огурцы, нарезал колбасу, открыл банку шпрот, и они съели это все без остатка. Потом они долго бродили вдоль придорожной канавы, засыпанной палыми листьями, под которыми уютно примостились свинушки, и так увлеклись, что не сразу заметили, как вышли к дюнам. Горы желтого песка начинались отсюда и спускались полого вниз туда, где неумолчно волновалось Балтийское море. Песок тонко скрипел под ногами, идти становилось все труднее, Сеня остался сзади, а Москалев остановился на самой вершине дюны. Внизу, насколько хватало глаз, открывалось море, спокойное и светлое, с барашками пологих волн и криками чаек. Вдали два суденышка крутились у вешек, отмечавших места ставных неводов, и Москалев всматривался в них, стараясь определить, когда они начнут выборку сетей.

А утром в понедельник Москалев поднимался по трапу на «Антей», впервые не как капитан, а как инспектор, который должен дать оценку работе капитана и штурманов в рейсе. Траулер, только что вернувшийся с промысла, заслоненный огромными транспортами, прижался к причалу в самом дальнем углу порта, и первое, что поразило Москалева, — это обшивка, помятая так, что видны были шпангоуты, как ребра у исхудавшей лошади, и рубка, покрашенная только наполовину. Надвинув на глаза форменную фуражку, он медленно поднялся по трапу мимо бородатого вахтенного в тулупе, вдоль тралов, приготовленных к сдаче, по привычным ступенькам прошел вверх в каюту капитана.