Океан. Выпуск пятый

Капитан заметно нервничал и подгонял мастеров добычи: «Быстрее, ребята, берите невод, быстрее…» Макарыч и его помощник и без того понимали, что нужно торопиться, и вместе со своими подчиненными — матросами промысловой команды — работали на пределах своих возможностей.

В воде оставалось уже совсем немного невода, но на поверхности не было ни одного тунца, что дало основание нашим штатным пессимистам высказать рабочую гипотезу, что берем пустыря. И вдруг один из матросов закричал что-то нечленораздельное, показывая за борт. Все посмотрели и обмерли: вода забурлила, и на поверхность воды внутри невода всплыл большой косяк. Встревоженные рыбы вслед за вожаком начали совершать сверхскоростные броски в разные стороны, но всюду натыкались на прочное полотно сети.

Нужно было видеть ликование, неуемную радость, восторг людей, впервые за много дней познавших радость победы. Капитан приказал остановить выборку. Пустили в дело каплер — большой черпак, сделанный из сети. Его, словно ведро в колодец, опускали в невод и каждый раз выгружали на палубу несколько больших, неистово бившихся тунцов.

Теперь хозяином положения стал мастер обработки. Под его руководством приступили к разделке и заморозке рыбы. Работали всю ночь в сумасшедшем темпе — на открытой палубе при тридцатиградусной жаре долго рыбу не продержишь.

Улов оказался настолько крупным, что вся рыба не поместилась в морозильные камеры, поэтому значительную часть тунца уложили в трюм, куда предварительно нагнали холод, и там хранили его до тех пор, пока шла заморозка улова. Когда первую «порцию» тунца заморозили, шатающиеся от усталости матросы «выбили» его из камер и, поместив твердокаменные тушки в рогожные мешки, уложили в трюм, а освободившиеся камеры загрузили следующей партией тунца.

И снова потекли обычные, будничные дни, но теперь уже в настоящем промысловом режиме: утром замет, вечером второй замет, потом разделка улова, заморозка, «выбивка» камер. На протяжении многих дней на палубе не было видно ни одного доминошника, почти никто не смотрел кино, судно как бы вымерло, и только иногда мелькнет небритая тень с воспаленными от бессонницы глазами и снова исчезнет в трюме или в морозилке.

И люди, и траулер очень сильно изменились внешне: ребята похудели, осунулись, еще больше почернели, почти не следили за своей внешностью. Судно тоже очень быстро утратило свой парадный вид: борта поржавели, палуба почернела, каюты не прибраны. Зато настроение у моряков боевое, бодрое. Трюмы начали быстро наполняться первоклассной рыбой. Если так пойдет и дальше, значит, рейс кончится успешно, и домой мы вернемся не горе-рыбаками, а победителями, не стыдно будет людям в глаза смотреть. А за все спасибо кашалоту! Если бы не он, может быть, до сих пор ходили бы как неприкаянные по морям-океанам — чистенькие, свеженькие, как туристы в круизе. Спасибо тебе, кашалот!

ВЕЧЕРНИЕ ПОСИДЕЛКИ

В этот день команда освободилась довольно рано: с утра сделали один замет, к обеду управились со всем уловом, после обеда боцман выгнал всех на драйку палубы, и часов в 6 вечера один за другим моряки начали «выходить в свет»: часть из них расположилась за деревянными столами, предусмотрительно сколоченными боцманской командой в начале рейса; другие — на крышке люка; третьи уселись прямо на палубе, аппетитно пахнувшей свежевымытым деревом.

По кругу идет пачка сигарет, и начинаются долгие и неторопливые рыбацкие посиделки. О чем только не услышишь в этом импровизированном дискуссионном клубе: и о международном положении, и об иностранных портах, и о проделках моряков на берегу. Иногда чувствуется, несет рассказчик несусветную чушь, но все равно слушатели воспринимают рассказ с самым неподдельным интересом и охотно от души смеются, если увлеченный рассказчик «зальет» что-то особенно сногсшибательное.

— Был у меня друг, боцман, — плетет нить своего рассказа один из матросов. — Приехал после рейса в Находку, увидел на аэродроме заблудившуюся корову и привязал ее за рога к вертолету. Вертолет взлетел вместе с рогами… Потом штраф боцман уплатил — пятьсот рублей — за порчу домашнего скота…

Чушь несусветная, но дружный хохот взрывает ночную тишину.

С мачты испуганно взлетает, громко хлопая крыльями, присевшая отдохнуть большая птица.

— А у нас на судне медведь был, — выступает новый рассказчик. — Как какая-нибудь проверка или инспекция, мы его сразу выставим к парадному трапу и полное спокойствие. Никто не идет…

Когда я первый раз попал на судно, я не мог понять, почему эти здоровенные и вполне взрослые люди могут так самозабвенно и так долго предаваться пустопорожней болтовне, в которой подчас так трудно отделить правду от вымысла. И только потом я понял глубокий смысл этих разговоров. В научно-фантастических романах авторы нередко подвергают своих героев-звездолетчиков анабиозу, то есть усыпляют их на много лет, чтобы не подвергать космических путешественников самому страшному виду пытки — испытанию временем. Так вот морская травля — это и есть своеобразный анабиоз. Послушает моряк десяток невероятнейших баек, сам наговорит с три короба, насмеется, насмешит других — глядишь, и еще один вечер прошел.

На верхнем мостике по вечерам у нас собирается самая серьезная публика. Здесь наш «мозговой» центр. Под тентом, где висит яркая электрическая лампочка, стоит пара маленьких столиков. Один из них постоянно ангажирует матрос Никита, который готовится к поступлению в институт и ежедневно решает десятки математических задач. Рядом с ним в импровизированном гамаке пристроился рефмеханик Ваня, который дал клятву своей молодой жене, что за рейс проработает двадцать пять параграфов учебника английского языка. За другим столиком засел штурман Леша с красными то ли от загара, то ли от умственного перенапряжения ушами. Он делает контрольную работу по теоретической механике за второй курс Дальневосточного рыбного института. Несколько матросов, живописно расположившись на тюфяках, читают книги, взятые из судовой библиотеки.

Снизу раздаются взрывы хохота, перебранка доминошников, занятых «разбором полета» после очередной проигранной партии, а здесь академическая тишина, как в столичной библиотеке. Равномерно стучит дизель, слегка покачивается электрическая лампочка, вырывая из кромешной тропической тьмы сосредоточенные лица «интеллектуалов». Каждый занят своим делом.

Часов около девяти с палубы начинают доноситься нетерпеливые голоса: «Пора фильм запускать!», «Давай фильму!» Фильмы… Я нигде не видел, чтобы люди так страстно увлекались кино, как на флоте. Порою даже приходит в голову совершенно нелепая мысль: как же люди ходили в море до изобретения кинематографа?

В первый же день рейса в кают-компании монтируют киноустановку, и все время плавания она работает с предельной нагрузкой. Как обычно, на борту среднетоннажного траулера имеется тридцать — сорок фильмов, так что можно открывать грандиозный кинофестиваль. Но на фильмы набрасываются с такой жадностью (с первого же дня плавания, пока идем в район промысла, наши киновечера начинаются часов в семнадцать и продолжаются далеко за полночь), что число непросмотренных лент катастрофически тает. Как-то я не поленился и записал в свой дневник названия фильмов, просмотренных неутомимыми зрителями за один такой вечер:

«Война и мир» (2 серии);

«Руслан и Людмила» (2 серии);

«Русское поле»;

«Человек в штатском»;

«Я — следователь».

В кают-компании не продохнуть, из-за шума двигателей половина речи героев не слышна, но моряки сидят (или лежат, чтобы не загораживать экран сидящим сзади) не шелохнувшись и смотрят, смотрят очень экспансивно, как мальчишки-второклашки, остро реагируя на все, что происходит на экране.

По мере приближения к экватору кино переносится на палубу — на мачте подвешивают большой экран, около лебедок ставят проектор, и кинозал готов. Правда, к тому времени все фильмы уже досконально изучены, причем настолько, что моряки разговаривают друг с другом в основном цитатами из полюбившихся и выученных наизусть фильмов. Но сколько бы раз ни крутили любимую ленту — можно быть уверенным, что кинозал будет переполнен.

А видели бы вы, как проходят переговоры об обмене фильмами, когда в море встречаются два советских судна! Мы уже говорили, как хитроумно, в несколько туров, проводят дипломатические переговоры боцманы. Так на фоне уполномоченных по обмену фильмами боцманы выглядят желторотыми птенцами! Ведь сколько нужно иметь профессионального опыта, выдержки, изощренности, чтобы выведать, какими фильмами располагает партнер, заставить его раскрыть свои карты и в то же время ни в коем случае не проторговать свои самые заветные ленты! Но финал этих переговоров — точно такой же, как и у боцманов: стороны расходятся, крайне довольные тем, что им здорово удалось одурачить друг друга… И команда безмерно счастлива: после того, как корабли разошлись, на борту оказалось десятка два совершенно новых фильмов, которые можно смотреть снова и снова.

Море есть море. Оно накладывает особый отпечаток на каждого профессионального моряка, и не случайно, что у всех них вырабатывается немало общих черт, вызывающих уважение, а порою — улыбку. Например, подавляющее большинство людей, работающих на судах, отличает исключительная добросовестность, очень ответственное отношение к труду. Если моряку что-то поручили или о чем-то попросили его, можно не сомневаться, что все будет сделано так хорошо, как это только возможно.

Моряки, как правило, никогда не спрашивают, нужно ли помочь. Молча, без лишних слов, они включаются в работу, не корысти ради, а просто так, из-за остро развитого чувства локтя, взаимной выручки. И это вполне объяснимо: находясь на судне, вдали от берега, вдали от других людей, все члены экипажа зависят друг от друга и очень хорошо понимают, что от согласованности их действий, от чувства ответственности, от их взаимовыручки зависит все: и уловы, и жизнь на корабле, и в конечном счете их жизнь в буквальном смысле этого слова.

КАПИТАН

Еще будучи учеником начальной школы, я очень часто рисовал в своем воображении капитана корабля — мужественного, решительного человека, наделенного кучей всяческих добродетелей. Одним словом, капитан представлялся мне неизменно таким, каким его изображал Жюль Верн и другие авторы доступных мне в ту пору приключенческих романов. Для меня капитан был всегда героем, первопроходцем, сильным и справедливым, смелым, отчаянным человеком.

И вот настало время, когда я лично познакомился с капитаном, причем не на берегу, где он сидит за бокалом шампанского при всех регалиях и рассказывает очарованным слушателям, а особенно слушательницам, удивительные морские истории и приключения из собственной жизни. Нет, я получил возможность познакомиться с капитаном в его повседневной работе, когда он один на один с океаном, один на один с кораблем и его экипажем. Капитаном во время шторма, при замете, при швартовке, на собрании, в иностранном порту, за партией в шахматы… И увиденное произвело на меня гораздо большее впечатление, чем все читанное мною о капитанах каравелл, бригантин и чайных клипперов и даже о самом капитане Немо.

Да, действительно каждое плавание в эпоху парусного флота было подвигом. На утлых суденышках капитаны уходили в полную неизвестность, не имея элементарных навигационных приборов, нормальной пищи, они жестоко страдали от жажды, от отсутствия примитивных жизненных благ и удобств, постоянно вступали в яростные схватки то с ветрами, то с пиратами, а порою и с мятежниками на собственном судне. Безусловно, в этих условиях капитан должен был обладать поистине необыкновенными, сверхъестественными качествами.

Так что же, может быть, сейчас работа капитана легче? Не спешите отвечать утвердительно. Да, современный капитан живет в комфорте. У него отдельная каюта, а точнее — целая квартира на судне: кабинет, спальня, ванная. У капитана есть свой холодильник, радиоприемник, телефон; каждое утро к нему приходит дневальный и делает уборку. А сколько прав у капитана! Ни один человек не может быть зачислен в штат судна без согласия капитана. Все его распоряжения обязательны для выполнения и обсуждению не подлежат. Он может поощрять, наказывать, даже уволить провинившегося члена экипажа, отправив его на попутном судне домой. Если в море рождается ребенок, капитан составляет акт о рождении, если член экипажа или пассажир умер на борту судна, капитан составляет акт о смерти. Одним словом, капитан на судне — наивысшая инстанция решительно по всем вопросам.

Но вместе с тем ни одна профессия, ни одна должность не накладывает на человека такого бремени ответственности. Прежде всего, капитан — это штурман высшего класса, и он лично отвечает за безопасность судовождения. Как только возникает трудная ситуация: нужно проходить канал, шлюз, узкий проход, произвести швартовку, разойтись с близко идущим судном — капитан обязан находиться на мостике и лично руководить маневром. В любое время дня и ночи его помощники обязаны поднять капитана и пригласить его в ходовую рубку, если возникает хоть малейшая угроза безопасности судна. На чьей бы вахте ни произошла авария, кто бы ни был в ней виновен — ответственность в первую очередь несет капитан, и с него всегда взыскивают строже, чем с других.

Но капитан — это не только штурман. Капитан рыболовного судна — это опытный рыбак, который лично руководит промысловой работой траулера или сейнера. Мы с вами уже немного видели, как работает капитан во время замета. Ведь это настоящий главнокомандующий на поле боя, держащий в своих руках все нити боевых операций. Матросы и командный состав, определяясь на то или иное судно, прежде всего интересуются, кто капитан. Попадешь к хорошему капитану — значит, будет богатый улов, хороший заработок, слава и почет.

Капитан утверждает расстановку людей по вахтам, по тревогам, отвечает за техническую исправность судна, за его пожарную безопасность, чистоту, порядок, за бытовые условия моряков… Одним словом, за все. За границей капитан является полпредом своей Родины, которому страна доверила представлять и защищать ее интересы.

Но и это еще не все. Любое советское рыбопромысловое судно — это социалистическое предприятие, которое должно быть рентабельным и приносить государству доход. Значит, капитан, являясь директором этого своеобразного предприятия (кстати, на крупных рыбопромысловых судах высшая должность так и называется «капитан-директор»), обязан хорошо разбираться в вопросах хозяйственной деятельности, иметь основательную экономическую подготовку.

Итак, капитан нашего времени — это высокоэрудированный специалист, превосходно знающий штурманское, а на рыболовных судах — и промысловое дело; хорошо разбирающийся в технических вопросах — теории и устройстве корабля, радиотехнике, электронике; имеющий основательную подготовку в юридических, экономических и хозяйственных вопросах. И кроме того, унаследовавший от капитанов старинных парусников такие замечательные качества, как мужество, решительность, чувство высокой ответственности, умение подчинить своей воле большой и очень самобытный коллектив моряков, повести его за собой.

Так уж получилось, что за время долгого рейса я очень сдружился с капитаном нашего траулера, потому что даже среди других капитанов (а я повидал их немало в своих частых рыбацких рейсах) он показался мне личностью необыкновенной. И поэтому я с особенным интересом наблюдал, как он работает, как ведет себя в самых разнообразных ситуациях: и во время промысла, и на отдыхе, и в иностранных портах, и т. д.

Сразу после утреннего чая Данилыч спешил на верхний мостик и, вооружась мощным биноклем, принимался самым тщательным образом осматривать горизонт.

— А ну, ребята, у вас глаза получше, — льстил он наблюдателям. — Посмотрите-ка справа по борту 15°. Мне кажется, там чайки кружат.

Бинокли обратились в указанном направлении, а в следующую минуту судно уже шло на чаек, и по траулеру рокотал усиленный современной радиотехникой громовой бас Данилыча:

— Команде к замету приготовиться! Спустить бот! Быстрее, быстрее, ребята!

— Я считаю, — поделился со мной Данилыч, наблюдая, как матросы хорошо отработанными движениями спускают бот и заканчивают последние приготовления к замету, — что поиск и промысел нужно вести очень активно, прямо-таки агрессивно. Чем больше людей участвует в поиске, тем лучше. И капитан должен почаще в бинокль поглядывать: во-первых, лишняя пара глаз, а во-вторых, личный пример — все видят, что капитан сам заинтересован, сам ищет. Капитан должен быть больше всех заинтересован, чтобы поиск велся хорошо. Я даже приз установил: кто первый обнаружит десять косяков, тому кок торт печет.

Тем временем судно подошло к большому косяку, который ослепительно сверкал на солнце. Бурлящее, клокочущее пятно медленно перемещалось по застывшей глади удивительно спокойного океана. Данилыч весь напрягся, ушел в себя, словно охотник перед решающим выстрелом или командир ракетной установки за мгновение до команды «Огонь!».

— Отдать невод!

И снова, уже в который раз, я не смог не залюбоваться этим прекрасным, захватывающим зрелищем, когда по синей поверхности океана на твоих глазах выстеливается огромный овал из белых поплавков невода, обрамляющий стремительный косяк тунцов.

Некоторые специалисты, проработавшие много лет на лове скумбрии и других рыб, держащихся на глубине, пренебрежительно относятся к тунцовому промыслу: подумаешь, рыбалка, весь косяк на поверхности. — ума особого не надо. А сделать, круг около косяка вполне можно и медведя научить, не только штурмана. Вот на скумбрии — это другое дело, все по приборам или по наводке с самолета. Тут уж соображать надо!

О вкусах, конечно, трудно спорить, но, на мой взгляд, гораздо увлекательнее и драматичнее выглядит именно такая рыбалка, когда ты собственными глазами видишь «дичь» — быструю, осторожную, мчишься ей наперерез, делаешь головокружительные маневры, чтобы сбить ее с толку, закружить, запутать. Промысел этот требует очень высокой квалификации, железной выдержки, крепких нервов, но зато какое удовлетворение получает команда, когда поединок с косяком оканчивается в пользу человека, и результатом его является каскад серебристых рыб, льющихся из невода на палубу. Ради таких минут стоит жить, стоит ходить в шестимесячные рейсы, стоит рыбачить!

Замет оказался на редкость удачным. Пойманной рыбе не было конца. Мелкие тунцы с черными продольными полосками около брюшка, за что их называют полосатыми тунцами или ласково полосатиками, сыпались на палубу. И Данилыч был тут же, на палубе, среди матросов. Забыв про свой высокий пост и неотложные капитанские дела, он самозабвенно занимался обработкой улова, придирчиво следя, чтобы от этой грязной работы не отлынивали «интеллигенты», как он шутливо называл штурманов, начальника радиостанции, рефмеханика.

Капитаны бывают разные. Одни по своей натуре замкнутые, суровые, из своей каюты выходят только «по производственной необходимости». Данилыч же все свободное время проводит среди команды. То, вооружась наждаком и напильником, обрабатывает какую-нибудь замысловатую раковину, то шлифует зуб кашалота, то забивает с моряками «козла» или же ведет шахматную баталию. Когда Данилыч впервые пригласил меня сыграть с ним партию в шахматы, я начал разыгрывать дебют, так сказать, несколько снисходительно, полагая, что сильные шахматисты в море встречаются довольно редко. И только с треском проиграв партию, а за ней и еще две, я понял, как жестоко ошибался.

Я очень любил проводить вечера в его каюте. И чего там только не было! Диковинные раковины, кораллы, кокосовые орехи, мастерски обработанные искусными руками капитана, клинок с рукояткой из зуба кашалота. А еще капитан пел, аккомпанируя себе на гитаре, и это было чудесно. Голос у Данилыча могучий и очень сильный, но пел он тихо, бережно, обращаясь с песней словно с хрупкой девичьей ладошкой, вложенной в его геркулесовы ручищи.

Однажды, когда капитан отмечал день своего рождения, он открыл себя с еще одной, совершенно неожиданной стороны. Где-то часа в три утра, когда мы пили холодное сухое вино и закусывали кокосовыми плодами, Данилыч вдруг достал из письменного стола большую общую тетрадь в красной обложке, долго и задумчиво листал ее и вдруг нерешительно пробасил:

— Хотите, я вам свои стихи почитаю?

Стихи были нескладные, но настолько самобытные, искренние и мудрые, что мы слушали затаив дыхание. Да, капитан-поэт — это, пожалуй, встречается не так часто…

И все-таки это не высшая доблесть капитана — мастерски шлифовать кокосовые скорлупки, играть на гитаре и даже писать стихи. Самое главное, что я искал и нашел в Данилыче, — это удивительная способность создавать из моряков отлично сыгранный ансамбль, в котором каждый с полуслова и полужеста понимает дирижера и превосходно знает свою партию. За Данилычем закрепилась репутация «везучего». Да, действительно Данилыч никогда не был «в пролове», всегда его траулер возвращался домой с полными трюмами, даже когда другие суда приходили в порт с мизерными уловами. Что это? Везение? Повезти может один раз, два, а дальше это уже называется не везением, а высоким профессиональным мастерством в сочетании с каким-то сверхъестественным чутьем на рыбу и слаженностью команды.

ДОМОЙ!

Наш рейс подходил к концу. Это чувствовалось во всем: и в той озабоченности, с которой боцман осматривал каждую пядь вверенного ему корпуса судна, и в той напряженности, с какой наблюдатели вглядывались в горизонт — еще, еще хоть несколько тонн рыбы! — и, больше всего, в вечерних беседах на палубе. Если раньше на все разговоры, так или иначе связанные с возвращением домой, было наложено молчаливое табу, то теперь любые посиделки начинались примерно так: «А интересно, когда вернемся, снег еще будет или нет?» Или: «Вот придем домой, первое, что затребую у своей жены, — большую кастрюлю домашнего борща наварить. Соскучился — сил нет». Можно было уже подшутить и над молодоженом Ваней: «Ну, теперь во всем городе ни одного цветочка не найти — молодая жена нашего рефа их оптом скупила, чтобы на причал на грузовике привезти!», «И шампанское тоже, наверное, все скупила — ничего не останется». Рефмеханик молча слушал эту беззлобную травлю и счастливо улыбался.

Как-то вечером, на закате дня, мы проходили проливом, с берега подул ветер, и вдруг сладко и тревожно защемило сердце: ветер принес дивные запахи цветущей зелени, аромат цветов, легкий запах костра… Все моряки, которые были на палубе, бросились на левый борт и долго, с жадностью вдыхали эти забытые запахи. Вот чего так не хватает в морских бризах: их запахи живительны, но не живые…

После этого уже никому не хотелось разговаривать. Все разошлись по каютам и долго ворочались без сна. Разбередил души моряков этот аромат живой природы, вызвав в них новый прилив ностальгии — тоски по дому.

Все-таки рыбак океанического плавания — это не совсем обычный человек. Вот разговариваешь с каким-нибудь матросом или мотористом и узнаешь, что он уже десять лет не видел русского снега, то есть уходил осенью в море, а возвращался на берег уже ближе к лету. Всего же из последних десяти лет шесть лет чистого времени он провел в океане. И поэтому у моряка весьма своеобразное представление о времени. Он никогда не скажет «в прошлом году», «в позапрошлом году», а «в прошлом рейсе», «в позапрошлом рейсе».

И ко всему земному моряки относятся тоже не совсем обычно. Новичков, впервые попавших в море, поначалу очень удивляет, что в каютах «просоленных морских волков» всегда много зелени — целые оранжереи, за которыми они ухаживают так, как это не делала бы ни одна хозяйка. Некоторые энтузиасты даже пытаются выращивать в море овощи. Очень тепло на судах относятся ко всякого рода живности. Если залетит птица — она получает самый сердечный прием, ее накормят, напоят, если надо — подлечат. В море на судне часто можно увидеть пса или кота, которые пользуются всеобщей симпатией и очень хорошо знают правила хорошего морского тона: не разводят антисанитарию, не берут без спроса даже самые лакомые кусочки, не докучают своим добродушным хозяевам, а когда появляются какие-нибудь посторонние люди — на всякий случай прячутся, потому что санитарные органы не очень приветствуют превращение судна в плавучий зверинец.

Профессиональный моряк через несколько недель после возвращения на берег начинает задыхаться от городского смога, его оглушает лязг трамваев, грохот грузовиков, для него становятся невыносимыми очереди в магазинах, толчея в автобусах. Особенно его тянет в море дождливой осенью или зябкой зимой, тянет туда, где всегда тепло, где почти не бывает штормов, где сейчас так ласково и щедро светит солнце. И ведь это так здорово — уйти из этого неуютного, удушливого, шумного города в середине осени и вернуться весной.

Но пройдет два месяца рейса, и моряк с щемящей остротой начинает ощущать нехватку земных впечатлений. По-человечески можно, конечно, понять, что он скучает по жене, детям, друзьям, но оказывается, это далеко не все: ему уже не хватает тех самых опротивевших городских звуков и запахов, от которых он так стремительно бежал, ему не хватает и пестрой, шумной толпы, и пения птиц, и русского холода. И когда моряк начинает тихой ненавистью ненавидеть этот безмятежно ласковый океан, словно преданный пес лижущий своими волнами борта судна, это вечно синее небо, это вечное лето — значит, рейс подходит к концу.

И встречающим, наверное, трудно понять и поверить, что даже унылое небо, покрытое свинцовыми тучами, моряку гораздо милее и дороже, чем ясный лазурный небосвод в тропиках; что серые мокрые от мороси здания выглядят неизмеримо прекраснее белоснежных вилл и небоскребов в заморских портах; что уткнувшие носы в теплые кашне их бледнолицые и озябшие земляки выглядят гораздо симпатичнее загорелых европейцев в шортах и гольфах, лениво прогуливающихся по набережной Ила Бич в Порт-Морсби на Новой Гвинее или разъезжающих на роскошных автомобилях по магистрали Куин Элизабет Драйв в фиджийской столице Сува.

Здравствуйте, хорошие мои! Я вернулся! Жизнь прекрасна и удивительна, но особенно хороша она, когда после долгой, невообразимо долгой разлуки человек возвращается домой, где тебя очень ждут!

ПЛЕЩЕТ МОРСКАЯ ВОЛНА

О. Глушкин

«АНТЕЙ» УХОДИТ НА РАССВЕТЕ

Рассказ

Капитан рыболовного траулера «Антей» Антон Петрович Москалев в погоне за косяком ушел в сторону и в отдалении от группы своих судов взял больше сорока тонн скумбрии. В это время, как назло, скис двигатель, и проклятый дрейф, в суматохе не учтенный молодым штурманом, снес траулер. Сели на банку. Дело это на промысле получило широкую огласку, и Москалев понял, что ему придется расстаться с морем. Как всякий капитан, он был сдержан и внешне спокоен.

А на берегу в управлении начальник отдела кадров сказал:

— Вам лучше уйти самому.

И в тридцать восемь лет капитан «Антея» начал иную, совсем незнакомую ему жизнь.

Ему помогли друзья. Москалев довольно быстро устроился в дипломном отделе порта. Правда, оклад ему дали до смешного маленький, равный окладу жены, преподавательницы истории в школе, которая нисколько не удивилась, когда он принес первую получку, и сказала:

— На берегу все живут так, Антон. Придется отказаться от некоторых привычек.

— Например? — не понял он.

— Например, от поездок на работу в такси.

Но что он мог поделать, если таксисты сами останавливали машину, завидев его. Москалев до сих пор не сменил фуражку с «крабом» на шляпу. И половина таксистов так или иначе знали, что он капитан, некоторые из них раньше плавали с ним, а другие, постарше, помнили его молодого.

Москалева удивляла суетливость начальника дипломного отдела. Ефимов весь день проводил в поисках потерянных бумаг. Причем в эти поиски включался весь отдел, и, захлестнутый общей сумятицей, Антон Петрович тоже рылся в многочисленных папках, и пальцы у него становились серыми от пыли. В конце дня вдруг выяснялось, что нужная бумага лежит на столе у Ефимова. Все успокаивались. Вспоминали, что уже половина шестого, убирали документы в столы, женщины вынимали пудреницы и маленькие зеркальца, а мужчины смотрели в окно, в предвкушении освежающего пива с балыком и футбольного матча по телевизору.

Стоял август, и днем конторские комнаты накалялись, Ефимов ежеминутно вытирал пот со лба большим клетчатым платком или уходил на весь день «к начальству». Когда он уходил, в отделе начинались шушуканья, анекдоты, разговоры по телефону, и никто уже не искал бумажек. Этот шорох, разговоры и безмятежность изредка нарушали посетители. Они входили робко, здоровались почтительно и в нерешительности останавливались у двери, теребя в руках форменные фуражки. При их появлении все смолкали и принимались резво писать что-нибудь или листать папки, и никто не поднимал голову от стола, а вошедший краснел, смущался и осторожно, почти шепотом, говорил:

— Скажите, пожалуйста, к кому обратиться?..

И так как ближе всех к двери сидела инспектор Лямина, то отвечать волей-неволей приходилось ей. И она, царственно повернув голову, говорила посетителю, как провинившемуся ученику:

— Вы грамотны? Надо читать объявления. Ясно написано: прием с трех.

— Извините, — тушевался посетитель и пятился к двери, извините, пожалуйста, я приду позже.

Антону Петровичу хотелось встать из-за стола и мигом выдать нужную бумажку. Но ему пока не доверяли столь сложные дела и лишь иногда, когда в бумагах шла речь о непонятных лоциях или рыбах, обращались к нему, что значит то или иное слово, и он охотно объяснял.

Здесь же, в одном помещении, работали корректоры морских карт — это были, в основном, женщины, и разговоры у них были о покупках, о ценах, а по утрам создавалась очередь у телефона. Они звонили мужьям, беспокоясь, как те доехали на работу, помогали детям решать заданные в школе задачи, заказывали продукты в ближайшем гастрономе. Незаметным и неслышным в отделе был только инспектор по загранкадрам Семен Савельевич. Он молча заполнял толстые тетради, что-то подсчитывал и прерывался лишь затем, чтобы выкурить в коридоре очередную сигарету.

Поначалу он встретил Москалева настороженно и очень как-то обидно объяснил Москалеву цель его устройства в дипломном отделе:

— Это вы здорово придумали, именно здесь, смею уверить, прямой путь для восстановления ваших капитанских прав, все в руках начальства…

— Простите, Семен Савельевич, но у меня подобных целей не было, — прервал его Москалев.

Семен Савельевич смутился, принялся копаться в столе, и после этого разговора они долго присматривались друг к другу.

Город тонул в зелени. По утрам красный кирпич зданий и черепичные крыши в солнечном освещении казались только что созданными. Антон Петрович шел в свой дипломный отдел по тропе мимо зарастающего озера, сворачивал за кооперативным домом и пересекал шоссе около большой желтой цистерны с пивом, которую называли «буренушка». Здесь начинался порт, начинался с рассказов о штормах и ожидании транспортов, о счастливых фрахтах, об удачливых капитанах, со свежего, белого, тающего в жире копченого палтуса, припасенного в рейсе для корешей. Солнце вставало из-за перекрестий мачт. Протяжно гудели траулеры у входа в канал. Разносились звонкие голоса дикторов. Отсюда в город врывался запах сельди, слежавшейся соли, водорослей. От всего этого у Москалева щемило в горле, боль поднималась изнутри, захлестывала, и лишь усилием воли можно было отбросить ее, притвориться даже для самого себя, что это не волнует и что все в порядке.

Однажды Москалев заметил у «буренушки» чернобородого боцмана с «Антея» и понял, что его траулер вернулся в порт. Пройти мимо ему не позволили, подхватили со всех сторон, протянули кружки и, наверное, чтобы успокоить его, не обидеть, отдать ему должное, наперебой стали говорить, как плохо теперь без него, какой был «черный» рейс, как рыба уходила буквально из-под носа, как чуть не утонул корабельный кот Семеныч, любимец экипажа, и о том, что потеряли вибратор эхолота во второй половине рейса, так что искать рыбу было нечем и приходилось, как слепым, идти в кильватер соседу.

— Ладно, стоп, — сказал Антон Петрович, — я ведь знаю, никто больше вас не брал в этом районе.

— Разве мы с вами столько бы взяли, мы бы еще два раза по столько рванули!.. — возразил штурман Веня Волохов, совсем молодой паренек, рыжий до красноты и весь блестевший, как надраенная корабельная медяшка.

Москалев помнил его еще матросом.

— Да помолчи, дай Антона Петровича послушать, как у него тут? Когда к нам возвернетесь? — перебил Волохова боцман.

— Затяжная якорная стоянка, боцман, — сказал Москалев, посмотрел на часы и стал извиняться.

Его отпустили неохотно, но поняли — служба, договорились вечером отметить приход в ресторане «Балтика».

Боцман пошел проводить его до проходной порта. Шли молча и, чем ближе подходили к проходной, тем больше становилось людей, шагавших рядом, спешивших к большим воротам, украшенным плакатом, на котором усатый рыбак в зюйдвестке крутил колесо штурвала, а прямо за его спиной в сетях торчали огромные белые рыбины. У ворот ждали очереди грузовые машины, женщины с цветами стояли в сторонке около конторы, а слева, на площадке для личных машин, впритык друг к другу жались разноцветные «Жигули».