Океан. Выпуск пятый

Капитан, совсем молодой, стройный, с черными бакенбардами, поднялся из-за стола, и они обменялись рукопожатиями. Москалева он совсем не знал. Москалев сел на свое любимое место на диване у карты, вдохнул привычный запах своей каюты и прикрыл глаза.

— Вот судовые журналы, — сказал капитан «Антея», — акты водолазного осмотра, отчеты, регистровские документы. Что вам будет еще угодно, скажите.

Москалев перелистал журналы, в коротких записях между строк ему отчетливо виделся рейс — все вахты, удачи и проловы, сдача грузов, перебежки в поисках рыбы из квадрата в квадрат, заходы, — и все-таки он не нашел то, что явно должно было быть зафиксировано, и не одной строчкой, а кипой объяснительных.

— Где вы так помяли обшивку? — спросил он, оторвавшись от бумаг, и посмотрел на юношу, полудремавшего за столом.

Этот юноша был капитаном, и его года не давали повода для скидки: если ему доверили траулер, значит, он прошел свой путь к мостику.

— Обшивку? Видимо, это раньше, до меня, я ведь первый рейс на нем.

— Поднимите журнал прошлых рейсов, — сказал Москалев.

Он старался говорить мягко, спокойно, призвав на помощь всю выдержку. «Нельзя быть слишком строгим, успокойся, — сказал он сам себе, — в тебе просто говорит обида, борт помять может любой. Ты же знаешь, какие бывают швартовки к базам».

— Не надо, — согласился капитан «Антея». — Не надо журналов. Был навал на «Кронштадтскую славу».

— Пишите объяснение, — сказал Москалев.

Он ни разу не повысил голос, но все время ему казалось, что он излишне придирается, что капитан еще молод, и что надо смягчить все, и что вряд ли здесь есть чья-то вина. Иногда даже в полный штиль неожиданно приходит одиночная волна. Спокойно стоишь у базы, и вдруг траулер подбрасывает вверх, вровень с рубкой, а потом вниз и бьет по борту базы, как баскетбольный мяч по щиту.

Москалев ушел с судна, не заходя в другие каюты. Он нес в портфеле беду для «Антея», бумажки, которые смажут успех рейса, пятном падут не только на этого юношу с бакенбардами, но и на боцмана, и на старпома Евстигнеевича, может быть, на Веню Волохова, если была его вахта, и вообще на штурманскую службу. Москалев поймал себя на желании разжать пальцы. Портфель пойдет на дно сразу, захватить багром его не успеют, а если успеют, маслянистая вода превратит бумажки в ничто, и кому охота разбираться, был навал или нет. Судоремонтники вырежут помятые места, где надо — заварят, погреют горелками, постучат кувалдами. Потом покрасят так, что и следа не останется от вмятин.

— Понятно, — сказал главный капитан, прочитав акт осмотра «Антея». — Значит, усматриваете вину капитана?

Москалев стоял, повернувшись к окну, и смотрел на безлюдную площадь, где дождь пузырил лужи.

— Можете послать другого инспектора, — ответил Москалев.

— Не горячитесь, — сказал главный капитан, взял со стола акт осмотра, приподнял его двумя пальцами и смахнул в при открытый ящик стола.

После работы жена просила зайти за ней в школу. В просторных коридорах гулкого здания с высокими потолками Москалева окружили шум, беготня, резкие крики, смех. Казалось, он попал совсем в другой мир, не знающий ни минуты покоя и находящийся в постоянном и беспорядочном вращении. Но прозвенел звонок, и мигом все стихло, а из учительской медленной походкой двинулись учителя с кипами тетрадей под мышкой, с портфелями, глобусами, указками. Он дождался, когда они пройдут каждый в свой класс, и зашел в учительскую.

Рита сразу увидела его, сказала, чтобы он немного подождал, и продолжала что-то говорить пацану лет четырнадцати. Он был на добрую голову выше ее и стоял сбычившись, красный и взъерошенный.

— Представляешь, он уже курит, — сказала Рита, когда они спускались по лестнице.

— Я в его годы тоже покуривал, — сказал Москалев.

— Но ведь ты уже и работал в его годы, — возразила она.

На улице они внезапно попали под дождь. Небо было светлое, и ничто не предвещало дождя, он шел полосами, как будто мыл улицу, специально поливая ее, как поливают палубу во время большой корабельной приборки. Москалевы едва успели добежать до магазина, как дождь превратился в сплошной ливень.

В толпе у прилавка Антон Петрович увидел знакомое сморщенное лицо Семена Савельевича. Тот закивал и стал пробираться к нему. После знакомства с женой, обычных вопросов-ответов, Семен Савельевич сказал, что давно хотел повидать его и что очень рад, что вот так столкнулись в магазине.

— Дождь, в другое время я сюда не ходок, — сказал Семен Савельевич.

— Да и я тоже, — сказал Москалев.

Они отошли в сторону, за окном поднялся ветер, было видно, как он рябит лужи и вырывает зонтики у женщин.

— Самое главное, что я хочу сказать, пришли бумаги из инспекции по вашему случаю на «Антее», — сказал Семен Савельевич.

Москалев промолчал. Лицо у него было такое же, как всегда. Сухое, костистое. Разве что чуть бледнее, чем обыкновенно.

— Вы не виноваты! — возбужденно шептал старик. — Только бы Ефимов вам не подпортил. Он ведь за это строгача схлопотал. Может припомнить.

В службе все шло обычным чередом: главный капитан с утра сидел у начальника, Дарвин мыл во дворе машину, картограф читал свежую газету, комнату еще не успели наполнить дымом и колесо рабочего дня едва трогалось с места. Служба продолжала свою работу, флот на промысле делал свою.

Москалев решил пойти к начальнику управления. Пусть «пошевелят» Ефимова и оформляют как можно быстрее на судно.

Кончилось диспетчерское совещание. Зазвонили телефоны, отдел наполнился людьми, и через час, когда главный капитан распределил всем работу, расставил штурманов, переговорил с представителями портнадзора; он наконец оторвался от стола и заметил Москалева:

— В чем дело? Почему здесь? Для личных вопросов есть другое время! — и снова уткнулся в бумаги.

Партком занимал почти весь пятый этаж. Начинался он с просторного зала, где проходили собрания и семинары, а дальше прямо из этого зала можно было пройти к двум кабинетам, в меньшем из них сидела седоволосая женщина, ведавшая сектором партучета. Двери к ней никогда не закрывались, всегда здесь было полно народу — первые помощники с возвратившихся судов сдавали взносы, сверяли карточки, получали кипы плакатов — наглядную агитацию.

Сразу за этой комнатой был кабинет Власенко. Секретарь парткома управления Виктор Александрович Власенко четыре года ходил штурманом на танкерах, а потом его уговорили перейти в реффлот комсоргом, и с тех пор вот уже больше десяти лет он был на партийной работе. Москалев не раз встречался с ним на промысле, куда Власенко выходил на плавбазах с различными комиссиями. Власенко был неразговорчив и старался вмешиваться в события только в исключительных случаях, не давал зеленой улицы «рекордсменам», не корил мелкими попреками отстающих, но на флоте знали: слово Власенко — закон. Он старался не пропускать отходных собраний, приходил на суда, молча наблюдал суматоху последних погрузок и оформлений, потом садился в кают-компании, и люди шли туда перекурить, поговорить о жизни. Уходил он по трапу последним из провожающих и на прощание обычно говорил: «Чтобы на рыбе вам сидеть весь рейс, славяне!»

Когда Москалев вошел в кабинет, Власенко поднялся ему навстречу и пододвинул черное кожаное кресло.

— Садись, капитан, в ногах правды не бывает, — предложил он.

Москалев понял, что разговор будет длинным, уселся поудобнее и вытащил сигареты.

— Давай и я задымлю. — Власенко потянулся к пачке.

Они поговорили о погоде, потом о том, как плохо сейчас стало с выгрузкой на Северо-Западе.

— Виктор Александрович, я ведь давно собирался к вам за помощью, — сказал Москалев и постарался как можно спокойнее и короче изложить суть дела.

— Так вот, Антон Петрович, — сказал Власенко, — сейчас все документы у Ефимова. Там полный порядок, проволочек не будет. Начальник управления запрос специальный делал в Москву. Вины твоей никто не снимает — нарушение есть нарушение. Мы вошли с просьбой… — Власенко смотрел на него внимательно, будто впервые видел. — Ты фактически сколько на берегу? Полгода?

Москалев кивнул.

— Ну вот, я думаю, это правильно. Есть вина — есть наказание. Самоуверенность — вещь неплохая, но не всегда. Сообщил бы начальнику промрайона вовремя — не буксир, так любой другой траулер к тебе бы подскочил, не было бы всех этих перипетий. Но, думаю, свое ты получил, и справедливо. А вообще учти — капитанами разбрасываться мы не собираемся.

После этой встречи Антон Петрович твердо уверовал, что работать в службе ему осталось недолго, и теперь ему было даже как-то немного жаль главного капитана, Дарвина, инспекторов, которые притерпелись к работе на берегу, намертво кинув якорь в бумажном море.

По утрам становилось холодно, крыши покрывались инеем, беспрерывно дули порывистые ветры — приближалась зима, и было приятно думать, что ее встретишь не здесь, а где-нибудь в Центральной Атлантике, где в это время спадает жара и не надо ждать вечера, чтобы почувствовать прохладу на крыле мостика.

Через месяц закончился ремонт «Антея», судно поставили в док, заменили активный руль, выправили обшивку, и траулер ошвартовался за угольным причалом, выделяясь на фоне порыжевших водолеев белой надстройкой. У причала стояли грузовики с тралами для следующего рейса, краны подавали на борт кипы картонных коробов и связки бочек. Флаг отхода бился на мачте.

Третий штурман «Антея» Валерьянович шумел в диспетчерской, он занял сразу половину комнаты, диспетчер не знал, как его выпроводить, и был очень рад, когда туда заглянул Москалев и Валерьянович, прекратив спор, широко заулыбался, увидев своего старого капитана.

— Ну что, сегодня уходите? — спросил Москалев.

— Уйдешь тут, — сказал Валерьянович, — вот пока с этим договоришься — глотку порвешь: баржи у них для слива нет, совсем дошли.

— Ну, это мы сейчас уладим, — сказал Москалев.

— Надо бы пойти в торговый порт, там буфет работает, и за встречу, — предложил Валерьянович.

— Я на службе, — сказал Москалев, — а ты на отходе, отложим это дело.

— Какой отход! Еще капитана не назначили, — сказал Валерьянович. — Тот, молоденький, в баках, ушел, а нового пока утвердят, считай, неделю проваландаемся. Если бы вот вас — хоть завтра отходи. Да люди бы обрадовались, а то у нас сейчас все смотрят влево — как бы сорваться, держат нос по ветру, район новый, капитан — не знаем кто, первый раз такое на «Антее».

— А куда же вы своего капитана дели? — спросил Москалев.

— Сам ушел, чокнутый какой-то, подал заявление, хочет штурманом плавать, — сказал Валерьянович. — Спишусь и я, надоели мне все эти свистопляски, может, махну на новострой.

— Не мели ерунду, — сказал Москалев.

Он не представлял «Антея» без Валерьяновича и знал, что третий штурман не променяет свой траулер ни на какие новострой. Если уж штурманы, начнут бегать, искать выгоду, что тогда делать матросам? Антон Петрович не любил, когда менялся экипаж. Перед каждым рейсом он не уходил из отдела кадров, пока не добивался, чтобы в судовую роль включили всех, кого возможно, из прежнего экипажа. В кадрах, зная его настойчивость и бесполезность споров с ним, сдавались, и, хотя людей не хватало для других отходящих судов, матросов старались не дергать, не говоря уже о штурманах и механиках.

— Не кипятись, Валерьянович, — сказал Москалев, — все будет в порядке.

— Вон, видите, — Валерьянович показал в сторону двадцатого причала, — это «Балашово». Наш капитан там вторым сейчас, под выгрузку стали.

Они расстались у ремонтных мастерских. Валерьянович пошел на станцию испытания спасательных плотов, а Москалев вдоль причальной линии в сторону «Балашово».

На нем выгружали рыбу, белый парок вился над трюмами, короба с яркими этикетками медленно плыли в воздухе, сложенные один к одному, сжатые стропами. Выгрузка шла сразу из носовых и кормовых трюмов, тут же у борта стоял длинный ряд вагонов, и грузчики в зеленых ватниках швыряли короба по цепочке. Москалев пролез под вагоном и у самого борта почти столкнулся с бывшим капитаном «Антея». На «Балашово» они поднялись вместе. Темнело, в рубке был погашен свет, мерцали тускло огни судовых радиостанций, в широкие окна была видна освещенная люстрами палуба и огни стоящих рядом судов.

— Значит, решили уйти сами? Почему? Судно ведь на отходе, — сказал Москалев, подходя вплотную к бывшему капитану «Антея». В полумраке лицо молодого штурмана казалось зеленоватым и узким из-за бакенбардов.

— Я не смогу вернуться назад.

— Из-за меня?

— И из-за вас тоже. Команда ждет вас. Люди.

— Не надо устраивать детский сад. — Москалев резко шагнул к выходу из рубки, с силой отодвинул задрайку и вышел на палубу.

С утра Антон Петрович решил поговорить с начальником управления. Но шло диспетчерское совещание, и в этот раз оно затянулось до десяти часов, потому что в порту скопилось много судов; после совещания в кабинете остались доругиваться начальник отдела кадров и капитан «Омска», потом пришли какие-то представители института, потом командированный из Севастополя. Секретарша, маленькая, сморщенная женщина, тщетно пыталась заслонить дверь кабинета, и когда проскользнул в дверь начальник планового отдела с кучей радиограмм, Москалев решил не ждать и протиснулся под причитания секретарши вслед за ним.

— Что же вы, товарищи? Он занят. У него представители главка! Что же вы делаете?

Начальник управления был окружен с трех сторон. Двое подвижных, похожих друг на друга как близнецы представителей института требовали провести испытания рыбонасосной установки. Проверяющий из главка, который чувствовал себя в кабинете почти хозяином, сидел, закинув ногу на ногу так, что его красный носок оказался на уровне кромки стола. Командированный из Севастополя беспрерывно вытаскивал из портфеля бумаги. И бумаги эти ложились на стол как ленты, доставаемые фокусником из пустого цилиндра. Теперь и плановик, оттеснив командированного, приник к самому уху начальника.

Москалев встал у окна, выжидая промежуток, заминку, чтобы его заметили, чтобы можно было начать разговор.

Начальник подписывал радиограммы, слушая, что ему нашептывал плановик, кивал и поддакивал рассказам близнецов о рыбонасосах.

— Мы вам можем дать шестерни, вы нам — блоки, вот доверенность, вот письмо с гарантией оплаты, вот заказные ведомости, — скороговоркой говорил командированный.

— Вы не представляете, что это вам даст, вы даже подумать не можете об этом, это не чета норвежским насосам, норвежские — да они фарш вместо рыбы будут гнать, — говорил один из близнецов.

— Деньги на ветер, вот что, — сказал проверяющий из главка.

И тут начальник поднял узкое лицо от стола, пригладил короткие седые волосы и заметил Москалева.

— Кстати, очень кстати, — сказал он. — Вот капитан скажет, нужен вам рыбонасос?

— Без сомнения, — сказал Москалев и тут же, чтобы не пропустить момент, пока на него обратили внимание, подошел вплотную к столу, — «Антей» без капитана.

— Знаю, знаю, — сказал начальник. — Туда сегодня утром вернулся прежний капитан, но почему-то он настаивает, что пойдет старпомом. Он, между прочим, ученик Ивана Емельяновича. Начальника главка.

— Я Ивана Емельяновича знал, когда он еще старпомом на «Полесске» ходил.

— Ну-ну, — пробурчал начальник.

— А в рейс я готов хоть сейчас, — сказал Москалев.

— И это я знаю, тут за вас ходатаев больше, чем нужно, даже Власенко звонил, — сказал начальник, — решим все, только не сразу.

— Так ведь «Антей» на отходе.

— Вот туда установку, на «Антей», — обрадовался один из близнецов.

— Знаем мы ваши установки! — сказал представитель главка.

И в это время в кабинет вошли сразу один за другим человек двадцать, заполнили все, заняли стулья, диван, окружили стол, заговорили все разом — начиналось очередное совещание.

В коридоре вдоль стены стоял ряд сбитых между собой кресел, как в кинозале. Москалев сел, закурил. Шумно переговаривались проходящие мимо люди, бегали девушки с кипами бумаг и нарядов, проходили в мокрых плащах и беретах незнакомые люди. Видимо, дождь на улице, который с утра только накрапывал, хлынул на совесть. Около стенда новаторов производства главный бухгалтер, зажатый в угол снабженцами, подписывал накладные, секретарша металась в поисках диспетчера. Все гудело, шаркало, куда-то передвигалось, текло и рассеивалось по кабинетам. Москалев не замечал ничего, прикрыл глаза и втягивал дым. Капитана на «Антей» так вот сразу не найти. Наверное, сейчас Дарвин мечется по городу, объезжая отпускников. Но кого он найдет? Кому хочется сейчас сидеть в дождливом городе, если на юге еще можно греться у моря? Москалев перебрал в памяти всех свободных капитанов, и оказалось, что, во-первых, их не так много, а во-вторых, никого из них он не встречал в городе в последние дни. Значит, просто нет выбора, так почему же начальник сразу не сказал «да»? Может, он не знает положения или думает, что в резерве полно капитанов? Но пусть убедится сам, что в резерве пусто. Жалко времени, за эти часы можно было бы принять судно, самому оформить паспорт, связаться с портовыми властями, отыграть тревоги. Хорошо, если новый старпом на борту, если он разворачивается и делает свое дело. А потом обязательно надо посмотреть состав команды. Вчера в кадрах Москалев встретил Матвея Ивановича, старого своего матроса. Таких, как он, чтобы плавали подряд двадцать лет, днем с огнем не сыщешь, сейчас матрос идет на два-три рейса, за эти рейсы его можно, конечно, обучить, но самое обидное, что он уходит тогда, когда как раз становится настоящим матросом. А Матвей Иванович знал на судне все специальности, он так же легко заплетал тросы, как и стоял на руле, мог всегда заменить боцмана и был столяром высокого класса. Он как раз вышел из отпуска и наверняка еще не получил назначения.

Москалев увидел его в толпе резервистов в огромном коридоре перед отделом кадров. Матвей Иванович был ростом добрых два метра, и его красное обветренное кривоносое лицо плыло над головами. Он тоже увидел капитана и крикнул так, вполсилы:

— Антон Петрович!

Он даже, может быть, не крикнул, а просто сказал, но вышло это при его басе так, что все обернулись, расступились, образовав проход для них. И Антон Петрович сказал:

— Рад видеть вас, Матвей Иванович. С приходом или отходом, с чем поздравить?

— Пока ни с чем, сегодня из отпуска.

— И куда?

— Мне все одно, я уже на всех наших судах отмолотил, конечно, к вам бы… — Тут Матвей Иванович закашлялся, понял, что сказал что-то не то, и спросил: — А ведь вы теперь напрочно на службе?

— На якоре, — сказал Москалев. — Заходи ко мне домой. Помнишь где?