Искатель. 2004. Выпуск №7

— Полететь на «Деметре» я согласен и рад, что вы предложили это именно мне. Но слепо исполнять чьи-либо приказы, кроме, естественно, распоряжений капитана корабля, я не собираюсь и полет на «Деметре» буду рассматривать как чисто тренировочный. Запрет на Звездные — он ведь не навсегда? — повторил Ростислав вчерашнюю, очень понравившуюся ему фразу Курланова и улыбнулся. — Это не означает, конечно, что я отказываюсь от содействия в предотвращении любого рода провокаций или диверсий, на которые так падки асмеры. Но я должен четко представлять, кто стоит за вашей спиной. Вы ведь не от своего имени делаете мне столь заманчивое предложение?

— Не от своего. По поручению Агентства безопасности Космофлота. Знакомо?

— Именно благодаря Агентству ни один асмер не устроил Никакой пакости во Внеземелье. Пока.

— Это ты правильно заметил: пока. Но боюсь, во время рейса «Деметры» эта добрая традиция будет нарушена. Надеюсь, ты правильно сориентируешься в ситуации и, возможно, сможешь предотвратить это… нарушение.

Вадим Гаврилович снял руки со спинки стула, улыбнулся.

— О том, что марионеткой ты не будешь, я сказал «безопаснику» еще во время нашей первой с ним беседы. Как ни странно, это его вполне устроило. Так что считай, твое первое «но» снято. И, следовательно, полет ты можешь рассматривать как чисто тренировочный. Ну, а насчет того, кто стоит за моей спиной… — Курланов дурашливо оглянулся, пытаясь застать этого «стоящего» врасплох. — Ты теперь тоже знаешь. По рукам?

Кимоно на Курланове заметно посветлело. Он уже достаточно остыл после тренировки, и теплопроводность особой ткани, идущей на такого рода изделия, снизилась.

— Еще одно. Не «но», а вопрос. Почему Агентство обращается за помощью к вам и ко мне? Им было бы проще послать своего человека, который и подготовлен лучше, и без комплексов в виде всяких «но».

Глаза тренера вновь стали серьезными.

— Проще. Но и выявить такого человека проще. А контрразведка у асмеров работает вполне профессионально. Спецотдел и группа «альфа» в Агентстве появились недавно, людей там пока немного, все на виду. Понимаешь? Любой их сотрудник был бы заранее обречен. Вам еще не поздно отказаться от опасного задания, космодесантник Родников!

— Поздно. Я уже согласился. Когда приступать и что делать?

— Завтра. Времени для подготовки у тебя — в обрез. Завтра в девять тебе нужно быть в представительстве Космофлота на Тверской, чтобы оформиться кандидатом на вакантное место. И сразу же приступай к тренировкам — вполне официально, на общих основаниях. Через месяц пройдет конкурс на замещение, выиграешь его ты. Ну, и продолжишь подготовку.

Возможно, мы с тобою больше не увидимся. Не удивляйся и сам инициативы насчет встречи не проявляй. Ты ведь не любишь подчиняться приказам, смысла которых не понимаешь? Вот их и не будет. Считай рейс тренировочным. Готовься к Первой. Запрет на Звездные — он ведь не навсегда?

Отто Стакс, капитан трансплутонника «Деметра», четким, почти чеканным шагом вошел в кабинет Ли Сюаня, Второго консула Космофлота и одновременно главы Агентства космической безопасности, известного всем как SSA или просто Агентство. Коротко, с достоинством, кивнул, подошел к терминалу, за которым в данный момент работал консул.

«„Между тем явления, подобные движению асмеров, уже не раз наблюдались в истории человеческой цивилизации“, — читал истеллект вслух какой-то документ. — Вот только некоторые примеры. В начале пятнадцатого века некий Беггард из Бельгии основал среди таборитов секту адамитов…»

— Рамзес, вдвое тише, пожалуйста, — приказал Ли Сюань своему молектронному помощнику, вставая и протягивая капитану руку.

«Адамиты были уверены в том, что вот-вот „кровь затопит мир по уздечку коня“», — продолжал Рамзес читать все тот же текст.

— Рад вас видеть, капитан. Благодарю за то, что пришли. Вызвали мы вас потому, что получили весьма важную информацию.

Консул с таким воодушевлением пожал капитану руку, что Отто Стакс невольно насторожился.

— Она касается предстоящего рейса «Деметры»?

— Совершенно верно, — улыбнулся Ли Сюань. Его узкие глаза превратились в едва заметные щелочки. — Дело в том, что этот рейс будет не совсем обычным. Зонды, которые вы должны забрать на Титане… — Консул вдруг понизил голос, посмотрел на дисплей своего терминала.

«Адамиты полагали, что они на этой земле — коса божия, их миссия — отмщение и уничтожение всей скверны на земле, — вполголоса зачитывал Рамзес все тот же документ. Капитан невольно прислушался. — Они убивали всех подряд, по ночам сжигали села, города и людей, ссылаясь на то, что в Библии сказано: „В полночь раздался крик…“»

— Рамзес, у меня конфиденциальный разговор, обеспечь защиту! — прервал его консул и вновь повернулся к Отто Стаксу.

— …Эти зонды почему-то очень невзлюбили асмеры. По нашим сведениям, их лазутчики уже проникли на Титан. Не исключено, что и на «Деметре», среди переселенцев и вахтовиков, окажутся один-два их человека. Вы понимаете, чем это грозит? Присаживайтесь, что же мы стоим! — спохватился консул, указывая на кресло по другую сторону терминала. Отто Стакс сел, выпрямил спину. Он терпеть не мог людей, растекающихся по стульям и креслам, подобно студню.

— Катастрофой, сравнимой по масштабам с разрушением башен-близнецов ВТЦ.

Так вот почему консул переключил терминал в режим «конфиденциально»! Асмеры… Загадочные и безжалостные ангелы смерти, выход во Внеземелье которым до недавнего времени был наглухо закрыт. Но теперь, с началом Великого Переселения, асмеры неизбежно просочатся вначале на колонизируемые спутники, а потом и на Космофлот. Недаром консул так прилежно изучает историю. Кто знает прошлое — тот контролирует будущее.

— Совершенно верно. Вам предлагаются на выбор два варианта.

— Первый — отменить или надолго отложить рейс, — догадался Отто Стакс. — Но тогда асмеры просто…

— Нет-нет, альтернатива совершенно иная, — поспешил опровергнуть его консул. Он сложил на животе короткие руки, переплел тонкие пальчики, и на обшлаге рукава его светло-серого, шитого золотом кителя Отто Стакс заметил маленькое, кофейного цвета, пятнышко. Невольно он взглянул на рукава своего кителя — а с ним не произошел подобный конфуз? Но нет, с его одеждой все было, как всегда, в полном порядке.

— Дело в том, что отложить доставку зондов к месту дислокации уже невозможно, — продолжил Ли Сюань. Вопрос стоит так: или вы все-таки берете командование этим опасным рейсом на себя, или Космофлот подыскивает вам замену. Разумеется, только на этот рейс. И — у вас не должно быть в этом никаких сомнений — отказ взять на себя ответственность за доставку зондов будет с пониманием воспринят администрацией Космофлота и никаким, решительно никаким образом не повлияет на вашу карьеру. Вы — единственный капитан трансплутонника, не получивший за десять лет службы ни единого замечания. Руководство Космофлота чрезвычайно ценит это и, смею вас уверить, не хотело бы терять столь блистательный образец для подражания молодым капитанам. Так что ваш отказ был бы воспринят даже с благодарностью.

Ли Сюань на мгновение расплел пальцы рук и тут же сплел их вновь, но чуть по-другому: самым верхним был теперь большой палец не правой, а левой руки.

— На самом деле вы не оставили мне выбора, консул, — твердым как алмаз голосом сказал Отто Стакс. — «Фиолетовик» и команду, собранную за последние три года, я в чужие руки не отдам даже на один рейс. Потому что вряд ли потом пилоты станут с должным рвением исполнять команды струсившего капитана.

Консул нервно расцепил пальцы и вежливо кивнул.

— Отказ от рейса исключен, — подвел черту несостоявшемуся спору Отто Стакс. — Но, поскольку я беру на себя ответственность, мне хотелось бы лично позаботиться о дополнительных мерах безопасности. Я и так эти функции не доверяю никому, даже старшему помощнику, — чуть заметно улыбнулся капитан. Ли Сюань понимающе кивнул. — А уж в такой-то ситуации…

— За благополучное прибытие «Деметры» в пункт назначения отвечать, как обычно, будете вы. Но заботу о сохранности зондов мы поручим другому человеку. По соображениям безопасности, познакомитесь вы с ним лишь на Титане. И, поскольку основной целью, я бы даже сказал, Миссией полета вашего корабля становится доставка зондов, я настоятельно рекомендую вам во время второго этапа рейса внимательно прислушиваться к советам этого человека. Назовем его, скажем, так: «претор Миссии». В переводе с латинского претор — «идущий впереди». Причем моя рекомендация настолько настоятельна, что какое-либо уклонение от следования советам претора будет квалифицироваться администрацией Космофлота как серьезное служебное упущение. Я понимаю, этим условием мы весьма и весьма ограничиваем свободу ваших действий, в то же время ни на йоту не снимая ответственности, но по-другому, к сожалению, нельзя. Вам еще не поздно отказаться, капитан!

— Поздно. Я не меняю однажды принятых решений. Что касается советов претора Миссии… Если я сочту их здравыми — у меня не будет причин не следовать им. Если же…

— Они не могут быть иными, — поспешил успокоить капитана консул.

— Тогда давайте поговорим о предстоящем рейсе более подробно. Насколько я понимаю, каждый пилот будет знать об опасности, и вознаграждение, соответственно…

— Несомненно, капитан, несомненно, — зачастил явно довольный исходом трудных переговоров консул. — С каждым пилотом и даже вахтовиком будет проведена беседа и подписан особый контракт.

— А пассажиры? Они будут знать, что…

— Ни в коем случае. Но безопасность их полета до Титана Агентство гарантирует на все сто. И даже, с учетом полученных нами сведений, на двести процентов! Асмеры тоже заинтересованы в благополучном прибытии «Деметры» на орбиту Титана. Но есть нюансы. Дело в том, что…

Покосившись на терминал, Ли Сюань встал, обошел его, наклонился над весьма и весьма удивленным капитаном и произнес несколько фраз ему на ухо так тихо, что их не услышал бы даже стоящий совсем рядом человек, буде такой сумел бы незаметно проникнуть в тщательно охраняемый кабинет. После этих слов капитан придал своему лицу самое безразличное выражение, на которое только был способен. Из чего догадливый наблюдатель, окажись таковой в резиденции Второго консула Космофлота, неизбежно сделал бы вывод, что на самом деле капитан удивился еще больше.

Зима в этом году была на удивление холодной: даже в Париже термометр то и дело опускался ниже плюс десяти, а в Москве так и вовсе был мороз, целых пять градусов. Денег у Ростислава было маловато, пришлось добираться до Института Перспективных Прикладных Проблем (И-Пэ-Три, как его все называли) на моноре, а потом еще электробусом. Больше всего Ростиславу хотелось надеть на голову шапку — меховую, пушистую, теплую, одну из тех, что после глобального потепления только в исторических кингол-фильмах можно увидеть. Но… Придется довольствоваться поднятым воротником плаща.

Миновав довольно длинную аллею — липовую, кажется, — Ростислав вошел в красивое шестнадцатиэтажное здание института, предъявил киб-вахтеру терком, получил от него совет пройти по первому этажу направо и через минуту уже стоял перед широкой дверью с переливающейся всеми цветами радуги табличкой: «Лаборатория фундаментальных исследований».

Ростислав потянул за бронзовое кольцо. Тяжелая дверь медленно отворилась. За нею оказалась большая светлая комната, почти пустая. Только в дальнем от двери и окон углу двое парней в белых халатах возились с какой-то физической установкой. Время от времени в ее недрах что-то вспыхивало, и тогда на белые халаты ложились яркие зеленые блики.

На посетителя парни не обратили ни малейшего внимания, и Ростиславу пришлось ориентироваться самостоятельно.

Ага, вот. Посреди стены справа — еще одна дверь, с красивой радужной табличкой: «Шеф-босс-завлаб-патрон-снаряд». Пониже, более мелким шрифтом, значилось: «Почетный член всяческих академий, обществ, кружков и Черемушинского детского сада № 27».

Кабинет у отца был большой, очень большой, лишь раза в полтора меньше соседнего зала. На высоких окнах — легкие, почти прозрачные занавески, на полу — огромный, до самых стен, палас.

Отец шел из дальнего угла кабинета прямо на Ростислава. Волосы его заметно поседели, по краям глаз и губ прорезались морщинки. Родников-младший замер на пороге.

Неужели — «возраст завещаний»?

Ростислав поспешно улыбнулся. Но, не дойдя до него каких-то двух метров, отец круто развернулся и пошел обратно. На паласе от двери до дальнего конца кабинета уже была протоптана тропинка.

А ведь он занял этот кабинет совсем недавно, всего два месяца назад. Это сколько же километров надо было пройти, чтобы тропинку протоптать?

В левом ближнем углу кабинета серебрился терминал гиперистеллекта, украшенный каким-то диковинным цветком. Вдоль всей правой стены стояли прозрачные, почти невидимые шкафы со всевозможными линзочками, стеклянными кубиками, призмочками и шариками, три дальних — с книгами. Ростислав вышел на главную диагональ кабинета. Лишь почти столкнувшись с ним, Родников-старший остановился, сфокусировал взгляд на неожиданном препятствии, просиял:

— А, наконец-то! Рад тебя видеть, очень рад!

Они обнялись.

— Идем туда, поближе к свету. С детства не люблю темноты!

У окна стоял маленький квадратный столик с четырьмя низкими уютными креслами по сторонам.

— Чай, кофе? Нектар, амброзия?

— Чай. Холод нынче в Москве — собачий!

— Стюард, две чашки чая, как обычно!

Из противоположного угла кабинета тотчас прикатил сервировочный столик, выставил на столешницу две фарфоровые чашки с дымящимся золотисто-коричневым напитком.

— Собачий — это когда ниже тридцати, — поправил отец. — При тебе таких морозов уже не было. Да и я… Но в снежки успел наиграться!

— Ты много чего успел. Можно сказать — все.

— Завидуешь?

— Чуть-чуть.

— И зря. Самого главного — заглянуть за «Стену Трех Не» хотя бы одним глазком — я как раз и не сумел. Но еще не вечер!

Отец сердито качнул чашечкой, пролил чай на палас и, кажется, не заметил этого.

— Там, я видел, двое ребят с какой-то установкой возятся. Это они проводят фундаментальные исследования?

— Да, они. Есть еще двое энтузиастов, и даже одна девушка иногда приходит.

— Заниматься в наше время фундаментальными исследованиями — значит пытаться определить неопределенность. Именно эту работу ты и хотел мне предложить?

— Да. В таком примерно направлении.

— Значит, название «Лаборатория фундаментальных исследований» — не шутка?

— Нет. Ты, как и большинство, считаешь, что ни один уважающий себя ученый не должен тратить время на подобные глупости, эквивалентные разве что работе над «вечным двигателем»? В институте на нас тоже смотрят косо, все, начиная с директора и кончая черепашкой-уборщицей. Острят, что мы бьемся головой об эту свою «Стену». Называют моих ребят «мамонтами» и «размороженными». А меня — за глаза, конечно, — величают Тиранозавром. Самый, заметь, сильный и свирепый хищник из обитавших когда-либо на земле. Потому я тебя и приглашал, и буду приглашать, что слабые здесь не выдерживают.

— А работы на Большом Титанском Ускорителе будут возобновлены? Те, что ты объявил жизненно необходимыми для человечества в своей Нобелевской лекции?

Отец помрачнел, сердито поставил на столик опустевшую чашечку.

— Нет. И уже не удастся — Титан открыли для заселения. Зато нам удалось получить разрешение на расконсервацию Малого Лунного. Было показано, что разрешающая способность старой линейки детекторов — на новую никто не выделил бы и евро! — может быть повышена на порядок, и Совет счел целесообразным. Конечно, пришлось провести кое-какую подготовительную работу…

Отец озорно подмигнул Ростиславу, совсем как в детстве, когда подбивал сына на какую-нибудь выходку, которую мать явно не одобрила бы.

— То есть как — на порядок? Теоретический предел был достигнут, насколько я помню, Дроздовым и сотрудниками еще двадцать лет назад, а дальше — все, граница!

Ростиславу приятно было показать, что он не зря проучился четыре года на физфаке, не без оснований надеялся продолжить отцовское Дело.

Родников-старший откинулся на спинку кресла, довольно улыбнулся.

— А мы увеличили период взаимодействия — и увернулись от безжалостной Сциллы! Разнесли две неопределенности во времени. И потом преспокойненько обогнули Харибду. Конечно, сечение стало дважды неопределенным, но оно нас в данном случае вовсе даже не волновало!

— То есть фундаментальные пределы не превзойдены? — не смог скрыть разочарования Ростислав и сразу же рассердился на себя за это.

— Пока не превзойдены. Еще чашечку чая?

— Спасибо, нет.

Отец отослал столик на место, в угол за шкафами, снял с терминала прозрачную пластиковую баночку, наполовину наполненную водой. То, что Ростислав принял за диковинный цветок, оказалось обыкновенной луковицей.

— Видишь, как разрослись корни? Они уже заполнили все свободное пространство. Кончики перьев, заметь, пожелтели. Корневой системы явно недостаточно для такой «кроны», но расти корешкам уже некуда. Улавливаешь аллегорию?

— Символ науки на теперешнем этапе?

Отец, удовлетворенно хмыкнув, поставил баночку на место. Между бровей его прорезались глубокие складки.

— Да. Стена невидима, но непреодолима. И могучее дерево науки… точнее, овощ… чахнет, аки сия луковица. Но за тонкой стеной — огромное неисследованное пространство…

Отец потер переносицу двумя пальцами, безуспешно пытаясь разгладить морщины, и продолжил:

— Ну, сходишь ты на «Деметре» к Плутону, а потом? Чем заниматься будешь?

— Еще не решил. Выберу какую-нибудь земную профессию, женюсь… Буду жить, как все.

— Не лги, — погрозил пальцем отец, словно уличая сына в неискренности. — Родниковы просто так, как все, жить не могут, — нажал он, словно коленом на незакрывающийся чемодан, на слово «просто». — Нам во всем цель нужна, смысл и скрытый порядок. Так что… Давай будем считать этот разговор неоконченным. Вернешься — заново все обсудим. И не уютненькое теплое местечко я тебе предлагаю, не уютненькое! — рассердился на кого-то отец.

— Да уж…. От тебя дождешься! — хмыкнул Ростислав. — Значит, фундаментальные исследования?

— Именно, сынок! А все остальное неинтересно ведь, уж тебе-то во всяком случае!

Отец вскочил с кресла и, словно последняя дамка, вышел на большую диагональ своего кабинета.

— Триумф фундаментальных наук — это хотя и величайшее, но все же не окончательное поражение человечества. Ценой огромных усилий мы объяли необъятное и теперь не можем расцепить руки. Но исчерпана не сложность материи, а — что? — вперил отец грозный взгляд в сына, остановившись от него почти на расстоянии дуэльного выстрела.

— Способность человеческого разума познать эту сложность? Но это, в сущности, одно и то же.