Я отвечаю за свою страну

— Фомин Илья Кузьмич.

— Сам Илья Кузьмич, надо же!

Он пристально глядит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос: «Через сколько времени ты встанешь, если я тебя ударю?» Все как в детективах — настороженный потенциальный преступник и загнанный в угол детектив. В жизни это неприятно. Если он таки въедет по физиономии, то я могу разве обидеться — не махать же удостоверением, чтобы осознал глубину своей ошибки. В этот момент послышался стук каблуков, из-за угла показалась Марина. Она замедлила шаг, но что-то в наших позах ей не понравилось, и Марина направилась прямо к нам.

— Милый, ты скоро?

— Представляешь, Вячеслав Васильевич говорит, что он не продает машину, но Илья Кузьмич ведь при тебе говорил.

— Да, я помню.

— Я не знаю никакого Кузьмича! — проговорил Тузов.

— Как же, бухгалтер с асфальтобетонного завода.

— Повторяю, я такого человека не знаю и продавать машину не собираюсь. И потом, я не могу понять, почему вдруг покупатели приходят ночью к машине, а не днем к хозяину?

— Мы были рядом на дне рождения и решили одним глазом взглянуть на машину. Илья Кузьмич сообщил нам номер.

Упоминание в который раз о легендарном Илье Кузьмиче довело его до белого каления, но он сдержался:

— Я ничего не продаю, и разрешите с вами распрощаться.

Он уходит. Не нравятся мне бодрствующие по ночам, полностью экипированные люди — не меня же он ждал. Тут определенно что-то не так. Мы снова садимся в такси. Видимо, начинает сказываться усталость всей сумасшедшей недели — в голове ни одной мысли, только вертятся фамилия Тузов и убеждение, что где-то совсем недавно она попадалась. У Марины утренний рейс. У дома на Мойке она выходит и скрывается во дворе. Хасиятулин быстро доставляет меня на работу.

Я обвожу взглядом свой кабинет. Все привычно, все на местах. Я подсаживаюсь к пишущей машинке и медленно по буквам печатаю, почти не думая. Получился список подозреваемых в убийстве в последовательности их появления в ходе расследования: Валентин — Гордин — Авто — Тузов, и заканчивает перечень жертва — Игнатьев.

Гляжу на лист и вспоминаю наконец, что видел фамилии Тузов и Игнатьев именно в таком написании — через тире. Именно в шахматных партиях фамилии соперников записываются через тире, а значит, видеть я мог такое только в одном месте. Я достаю коричневую тетрадь Игнатьева, листаю ее, пока не нахожу партию Тузов — Игнатьев. Бегло просматриваю ее — скучно, хоть и грамотно. Закончилась она неожиданно. В самом конце в равной позиции Игнатьев грубо ошибся.

На служебном «газике» снова еду к Тузову на квартиру, его машина отсутствует. По рации передаю номер «Волги» Тузова с просьбой сразу поставить меня в известность при ее обнаружении. Сам направляюсь к нему на квартиру. На настойчивые звонки очень долго никакой реакции, наконец раздаются шаркающие шаги, и старческий голос спрашивает о причине столь раннего визита. Я представляюсь и прошу открыть. Ответ краток — без санкции прокурора милиции в такое время в квартире делать нечего. По опыту знаю: настаивать бесполезно, там человек, знающий свои гражданские права; дверь ломать не будешь, по водосточной трубе на третий этаж не полезешь.

В конце концов в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. Человеческая жизнь состоит из контактов между людьми. Задача ведущего расследование — выявить все контакты, имеющие отношение к делу, дать им правильную оценку. У меня же не выходит из головы наша недавняя встреча — почему Тузов не спал, почему был возбужден и насторожен? Хотя я отлично понимаю, что Тузовых на свете тысячи и этот мог оказаться не тем, о ком я думал.

По рации дежурный передает, что машина Тузова обнаружена на Детской улице Васильевского острова. Мы едем туда. Ее охраняет постовой милиционер. Я освобождаю его от охраны машины, а свою ставлю достаточно далеко, оставив хороший радиус обзора.

Город оживает, люди ускоряют движение, как в немых фильмах, которые показывают сейчас, и кажутся не совсем нормальными, но, может, это только у меня в голове от переутомления. Я закрываю глаза и отключаюсь до тех пор, пока водитель не толкает меня в бок. Тузов открывает свою машину, садится за руль и трогает с места. Мы — следом, с трудом сохраняя необходимую дистанцию. Спасает, что Тузов едет аккуратно, не превышая положенной скорости. В конце концов оказываемся на Моховой. У одного из домов Тузов останавливается и заходит в подъезд. По рации передаю номера дома и парадного, куда зашел Тузов.

Вскоре он выходит из парадного и быстро идет в сторону, противоположную его машине. Пока я размышляю, к чему бы это, Тузов выходит на проезжую часть улицы, останавливает такси, садится в него. Машина разворачивается к улице Белинского и набирает скорость. «Волга» идет очень быстро, мы едва успеваем пристроиться за ней. Довольно долго удается держать ее в пределах видимости, но в конце Московского проспекта во время очередной пробки она все-таки отрывается. Теперь я почти убежден, что знаю цель Тузова. И на вопрос водителя: «Куда ехать?» — называю аэропорт.

Изможденный многолетней безупречной службой «газик» вздрагивает и устремляется в заданном направлении. Минут через десять он лихо подкатывает к центральному зданию аэропорта. Я прохожу все павильоны, народа немыслимое множество. Тузова не видно. Выхожу на улицу и стою в раздумье — что дальше делать? Мне сзади закрывают глаза женские руки. Я оборачиваюсь — передо мной смеющееся лицо Марины.

Я пытаюсь улыбнуться. Очевидно, не очень получается, раз она тревожным голосом опрашивает:

— Что-нибудь случилось?

— Ночной знакомый, кажется, сейчас улетел или улетает, а он тот самый, кто нужен.

Марину зовут члены ее экипажа.

— Извини, опаздываю. Прилечу — позвоню.

Меня же почему-то охватывает полное безразличие — поехал бы домой спать, да надо докладывать о неудачной погоне.

От начальника узнаю, что проверка «тузовской версии» закрутилась: подвергается анализу биография, проверяются его квартира, адреса, переданные мною по рации. И уже всплыла любопытная деталь: Тузов известен в городе как рьяный картежник, не очень чистоплотный и недавно крупно проигравшийся. Это уже, как говорится, «теплее». Начальник, кажется, почти успокоился.

— Иди-ка ты домой, отоспись. После проверки Тузова дело забирают в управление. Откровенно говоря, сделали мы не так мало. А за что ругать, в нашем деле всегда можно найти.

Я ухожу к себе, вешаю на двери кабинета записку, что сегодня приема не будет. Запираюсь изнутри — мыслей нет, я окончательно исчерпался. Домой ехать нет сил. Составляю в который раз стулья, ложусь, отчетливо понимая, что спать днем таким образом безнравственно. Забываюсь сразу. Из внешнего мира поступают сигналы в виде частых телефонных звонков, стука в дверь. Я их слышу и не слышу. Пока не раздается очень громкий, очень длинный звонок. Я просыпаюсь, но не шевелюсь. Звонок длится, будто кто-то знает о моем нахождении в кабинете и дает возможность проснуться, спокойно подойти к телефону, взять трубку. Далекий мужской голос спрашивает меня, а затем я слышу Марину:

— Разрешите доложить? Опасный преступник Тузов обезврежен и сознался в содеянном. — Она весело смеется. — Вы бы видели его физиономию, когда он узнал меня в салоне! Решил, видно, про себя, что он под моим наблюдением с момента нашей встречи. До посадки не шевелился, все на меня глядел. Тут хотят с вами поговорить. До свиданья!

Я почти физически ощущаю, как она хочет услышать от меня хоть что-нибудь, но молчу. Снова мужской голос:

— Говорит начальник угрозыска Харькова Сергиенко. Нами задержан Тузов Вячеслав Васильевич. При допросе он сознался в убийстве Игнатьева. Изъято около четырех тысяч рублей. Объясняет ссорой, возникшей из-за нежелания Игнатьева дать тому в долг крупную сумму денег.

…По окончании дела нередко кажется случайным изобличение преступника. Причем идет это впечатление от неверной посылки, что преступнику легче скрыться, чем его найти, поскольку он все знает и может избежать ошибок. На деле все наоборот: он знает только одно — его ждут, но не знает кто, как, обнаружены ли какие-либо следы.

Не было кажущейся случайности и в этом деле. Кульминацией, безусловно, была ночная встреча, где Тузов выдал себя. Но ведь и вопросы, стоявшие перед ним, были не из простых: почему ночью кто-то осматривает его машину, почему незнакомый человек называет его по имени-отчеству и говорит явную ложь о продаже машины? Ну а явление Марины в самолете заставило бы капитулировать кого угодно.

Трудно сказать, как именно, когда и где нашли бы Тузова, выдержи у него нервы. После появления Хасиятулина все было предрешено, просто могло взять больше времени, потребовать усилий большего числа людей, чтобы среди нескольких сот человек, проживающих в указанном им доме, найти одного-единственного, но конец представляется неотвратимым.

Закончилось дело, взявшее несколько дней моей жизни, а о нем и знать никто не будет. Разве только в «Вечерке» появится маленькая заметка с изложением фабулы и фамилиями героев, в конце будет сообщено об одобрении, которым был встречен присутствующими суровый приговор убийце. Дело положат в архив, где оно покроется пылью, о нем забудут все, включая меня. Осталась Марина. Кто я для нее? Она в моей памяти молчит и улыбается.

Уже полночь. Я снова у здания аэропорта, гляжу на огромное бетонное поле. Ревут взлетающие машины, издали красные мигающие звезды при посадке превращаются в гигантские самолеты. Проходят экипажи: щеголеватые летчики с добротными портфелями, веселые стюардессы с красивыми форменными сумками, нет только Марины, а она должна быть на одном из этих рейсов. Ветер метет по полю мелкую снежную пыль, и вдруг сквозь нее я вижу медленно идущую против ветра женскую фигуру. Она придерживает одной рукой шляпу, другой низ пальто. Хотя голова наклонена к плечу, Марину узнаю сразу. Подбегаю, беру в одну руку ее сумку, другой прижимаю к себе. Уже в такси неожиданно чувствую, как ее холодная щека прижимается к моей, а пальцы находят мои и замирают. Город слабо освещен, разные его улицы, столько раз исхоженные, превращаются в одну бесконечную, как одной становятся любимые мелодии «Маяка».

Ее дом старый, как все вокруг. Мы идем под арку во двор, потом в следующий, наконец, третий упирается как раз в нужное парадное. Поднимаемся на четвертый этаж, тихо открываем дверь. Длинный коридор с множеством комнат — осторожно передвигаемся в конец его.

— Много людей у вас живет?

— Да, много.

Вот и ее комната. Свет она не зажигает, только ночник с бегающими рыбками и почти неслышно приемник. О чем еще может мечтать человек — комната как на другой планете. За пределами бушует мир со своими вечными проблемами, а мы летим, плывем, тихо движемся в своей ладье.

Мы сидим в креслах. Ломит глаза, я закрываю их и откидываюсь. В темноте мелькают синие и серебристые точки. Тишина почти полная, только изредка слышен звук проезжающей вдали автомашины.

Рыбки плавают все медленнее, пока не пропадают. И я не успеваю понять, уплыли ли они куда, или Марина выключила ночник, поскольку пропадаю с этого света сам.

Проснулся я от неудобного положения в кресле и холода. Было светло, как может быть светло в Ленинграде в снежное утро, и тихо, как в коммунальных квартирах редко бывает. Просторная, без лишней мебели комната. Прямо над тахтой, на месте, испокон веков предназначенном для ковра, висит старая географическая карта. И, как наяву, другой мир возникает передо мной: мир буденовок, башлыков, наборных кавказских ремешков, мир мороженщиков с ложками на длинных ручках, оранжевых мандаринов в мягкой белой бумаге, испанских детей в голубых пилотках с кисточками; мир чистого снега, моря красных флагов и большого бесконечного солнечного двора, где всем хватало места и всем было весело.

— Что ты там обнаружил?

На пороге комнаты улыбающаяся Марина. Я не хочу уходить из того мира. Мира улыбающихся, добрых лиц, где всем было хорошо, и если мы плакали, то просто от боли или от недовольства. Где у всех нас были живы родители, где все любили нас, а мы любили всех.

— Тебя, верно, карта удивила. Подарил один хороший знакомый на Севере. Всю войну проносил с собой в планшете.

— Я ревную тебя!

— К кому?

Я пожимаю плечами. Она продолжает улыбаться.

— Не ревнуй, капитан! Лучше умойся — ванная налево, мои полотенца голубые, и никого не стесняйся!

К возвращению завтрак стоял уже на столе. Сегодня Марина без косметики, уютная, домашняя, совсем не кинозвезда. «Не ревнуй, капитан! Принцесса устала!»

Раздается стук в дверь. Марину зовут к телефону. Возвращается она скоро.

— Милый, извини, срочно вызывают на работу, подменить одну заболевшую стюардессу.

Несколько мазков мастера превращают простую девушку во владычицу небесную. Она уже не только моя, она принадлежит Аэрофлоту. Всем нашим советским пассажирам, и я среди них теряюсь.

На набережной почти сразу находим такси. Она садится и через стекло приветливо машет мне рукой.

Николай Новый

ПРОФЕССИЯ — СЛЕДОВАТЕЛЬ

Началась моя следственная работа с того, что старший лейтенант милиции Климов вытащил из сейфа и грохнул на стол восемь коричневых папок с надписью на обложке «Уголовное дело №…». Далее следовали фамилия, имя и отчество обвиняемого.

— Вот тебе для начала. Только смотри, брат, сроки поджимают. Кстати, начни вот с этого. Лебедкин. Задержан по статье 122 УПК РСФСР. Тунеядец, алкоголик. Есть протоколы, решения административной комиссии.

Идем за Лебедкиным. Грязный, оборванный, заросший мужик, на вид лет шестьдесят. Мешки под глазами, весь в татуировках. На самом деле ему нет еще и пятидесяти.

— Гражданин Лебедкин, я буду вести ваше дело. Мне надо вас снова допросить.

— Что ж, допрашивай, начальник. Меня уж столько допрашивали. Разом больше, разом меньше. Валяй, начальник! Только сперва хочу заявление сделать. Участковый Воронков не сообщил мне во второй раз, что решением административной комиссии на меня наложен штраф три рубля. Поэтому я штраф и не заплатил. Если бы знать, так бы не вышло. А значит, и привлекать меня за нарушение правил вроде бы нельзя. Правильно я говорю, старшой?

— Все-то ты знаешь, Лебедкин, — сказал Климов. — Только сейчас тебе не отвертеться. — И уже мне: — По поводу заявления Лебедкина надо провести прямо сегодня очные ставки с участковым инспектором Воронковым и сожительницей Лебедкина Марией Демченко. Она, кстати, с утра в отделе околачивается.

Мария Демченко, худая, какая-то выцветшая и безликая женщина, вся в морщинках, вошла в кабинет суетливо.

— Мария Ивановна, — начал я, — к вам приходил пятнадцатого сентября участковый инспектор Воронков? Объявил он гражданину Лебедкину решение административной комиссии?

— Чево?

— Говорил Воронков, что Лебедкина оштрафовали?

— Как же, как же, говорил. Лебедкин еще ругался. Орал, что с него все равно взятки гладки.

— Дура! — рявкнул Лебедкин.

— Распишитесь, — пододвинул я ей протокол очной ставки. Та торопливо подбежала к столу, быстро расписалась и, не взглянув даже на Лебедкина, выскочила из кабинета.

Очная ставка с Воронковым была еще более короткой.

— Как же я ему не говорил?! Предложил расписаться. Он от подписи отказался. Я об этом написал, и соседи расписались. Бумага-то в исполкоме, наверное, и сейчас лежит.

На этом закончились мои первые очные ставки. Потом было их множество, допросов — и того более.

…Мастерство следователя шлифуется годами. Не сразу приходит опыт. Мне выпало счастье учиться этому сложному ремеслу у полковника милиции Германа Михайловича Первухина. Он учил нас разговаривать с людьми, добывать доказательства, строить версии, уметь вырабатывать верный план.

Познакомился я с ним при обстановке чрезвычайной. Задержали мы тогда хулигана, который учинил драку возле общежития, оказал потом сопротивление дружинникам и работникам милиции. Дежурный наряд собрал исчерпывающий, на мой взгляд, материал, составил протокол осмотра места происшествия, допросил свидетелей. А вот следователь, которому передали уголовное дело, что называется, тянул его. Задержанного отпустил, даже материалы на его арест прокурору не представил. Расследование вел медленно, проводил никчемные очные ставки, искал все новых свидетелей. Обо всем этом я и рассказал Герману Михайловичу.

— Что ж, посмотрим, — спокойно и слегка картавя, проговорил полковник. — Только одно запомни, дорогой мой, и усвой твердо. Допускаю, что, возможно, в данной ситуации следователь в чем-то и не прав. Но обязанность его — работать по расследованию преступления, не жалея времени. Бывает, что обстоятельства, упущенные вначале, какой-то штрих, которому сначала не придал значения, потом уже не вернуть. Нужна полнота расследования. Может быть, над этим и работает сейчас следователь.

Первухин сам принял активное участие в изучении дела, и оказалось — прав следователь. Задержанный нами гражданин Шаимов не был инициатором драки. Он просто пытался разнять дерущихся пьяных хулиганов. Но Шаимов тоже был в нетрезвом состоянии. Хулиганы кинулись избивать его. На шум сбежались жильцы общежития, а когда приехал наряд милиции, дебоширы уже сбежали. Задержали на месте одного Шаимова.

Чего греха таить, работа следователя приносит порой немало неприятностей и огорчений. Запомнился еще один случай. Сергей Пестеров работал шофером на автобазе. Только вернулся из армии. Мне пришлось расследовать дело о совершенном им хулиганстве. Все вроде было обыденно — рядовое, ничем не примечательное дело. Но именно эта обыденность и угнетала и потрясала.

Сергей пришел на работу пьяный. Механик сказал, что доложит руководству об этом. Сергей молча выслушал, а потом дважды ударил немолодого уже человека кулаком в лицо. Механик упал. Сергей как ни в чем не бывало отправился домой.

Когда его вызвали в милицию, мать, захлебываясь в рыданиях, причитала: «Растила сына, отказывала себе во всем, не давала в обиду. Откуда же у него такая жестокость?»

Я ответил, что жестокость от ее воспитания. Она оторопела, посмотрела на меня, потом, поджав губы, бросила: «Вы бессердечный человек! Вы не понимаете материнского сердца».

Быть может, я действительно чего-то не понял. Но в одном, главном, абсолютно уверен: мать сама вырастила под своим родительским крылышком равнодушного, самовлюбленного, слепого и глухого к добру человека.

А однажды в Верх-Исетский ОВД обратился весьма солидный мужчина, занимавший, как я узнал несколько позднее, довольно высокий пост в одном из свердловских трестов. Он сообщил, что его 13-летнего сына среди бела дня жестоко избили неизвестные хулиганы у Дворца молодежи только за то, что тот отказался пить с ними вино. После избиения его насильно напоили и оставили одного, беспомощного, в сквере.

Было над чем призадуматься! И все же я усомнился в справедливости слов заявителя. Дело обстояло так: мальчика, по словам отца, подобрала машина «Скорой помощи» и доставила в детскую больницу № 11. Но в тот день сообщений о нанесении кому-либо телесных повреждений (тем более несовершеннолетнему) не поступало. Я, как мог, осторожно высказал свои сомнения отцу.

Лучше бы я этого не делал! Что тут началось!.. Отец обвинял меня в черствости, эгоизме и бездушии. Заявил, что о случившемся ему рассказал сам сын, который никогда родителей не обманывал. Возмущенный папаша кричал, что дома у них всегда стоит вино, но сын ни разу к нему не прикоснулся.

К вечеру я отыскал друзей Вити — его сына. Ребята рассказали, что в тот день Витя принес из дома пять рублей и предложил купить вина. Они купили три бутылки вермута и распили их в сквере у Дворца молодежи, после чего Витя, который выпил больше всех, опьянел и тут же, на траве, уснул, а они ушли домой. Рассказали мне мальчишки и о том, что пили вино по инициативе Вити уже не раз. Случалось такое и у него дома.

Я поехал в больницу. Витя, высокий, стройный, черноволосый и черноглазый паренек, приятно удивил меня своим широким кругозором, знаниями в области науки, техники и литературы, независимостью и категоричностью суждений. Однако меня поразило его пренебрежительное отношение к родителям, нотки иждивенчества и эгоизма, присущие крайне избалованным детям. Он рассказал мне, что частенько приглашал друзей домой и они понемногу выпивали из многочисленных бутылок с вином, которые не переводились у Витиного отца. Мальчик никогда не знал отказа в деньгах, получал любую понравившуюся ему вещь.

Родителям Вити не хватило искренности и откровенности в общении между собой и с окружающими людьми, в контактах с сыном. С откровенным цинизмом мальчишка заявил, что у папы на всякие случаи жизни есть в запасе с десяток дежурных фраз — для жены, для сына, для сослуживцев и родственников. «Вся его жизнь — сплошное вранье», — подытожил он.

Переубедить его было просто невозможно. То, что вдалбливалось годами, эта атмосфера лживости и эгоизма, в которой он воспитывался, — все впиталось так, что несколькими педагогическими беседами делу не поможешь.

Весь следственный материал мы направили по месту работы Витиного отца, чтобы там попытались заставить его пересмотреть свои взгляды на воспитание сына. Позже я несколько раз встречал Витю в инспекции по делам несовершеннолетних, где его поставили на учет. Дело закончилось тем, что за участие в групповом хулиганстве Виктор был осужден и отправлен в воспитательно-трудовую колонию.

Спустя шесть лет я вновь встретился с Виктором. Он рассказал, что женился, работает на заводе, в семье растет дочь. «Что уж говорить о прошлом! — Виктор махнул рукой. — Если бы не отец с матерью…»

В его словах я услышал упрек и в мой адрес. Ведь это я, следователь, должен был сделать все, бить во все колокола, чтобы не случилось несчастье.

…Однажды из госпиталя для инвалидов Великой Отечественной войны пропало два ящика говяжьей тушенки, которая хранилась в подвале. Кто-то ночью сделал подкоп, оторвал доску и утащил консервы. Размеры щели, через которую пролезли похитители, подтверждали догадку, что это сделали подростки. И тут же сомнения: чтобы подростки крали тушенку — такого что-то не припоминалось. Представьте себе мальчишку, который ночью тащит тяжелые ящики с железными банками. Ерунда какая-то! Велосипеды, мопеды — это понятно. Ларьки со сладостями, огороды — это еще куда ни шло. Рыболовный и охотничий инвентарь — с этим еще тоже приходится встречаться. Но тушенка?!

Инспектор уголовного розыска Раков сразу предположил: «Не обошлось без наводчика. Кто-то знал о тушенке, а ребятишки просто исполнители».

Поздно вечером в дежурную часть зашел усталый и какой-то посеревший Раков. Он не спеша опустился на стул, сумрачно поглядел на меня, закурил:

— Выяснил — это дело рук Василия Сисигина. Опять за старое принялся. Кстати, и за тунеядство его привлекать пора. Но дело не в этом. Он ребятишек на кражу подбил.

Скоро мы узнали имена «героев»: Миша, Саша и Олег, ученики младших классов.