Я отвечаю за свою страну

Лицо парня пошло пятнами, он заговорил быстро, проглатывая слова:

— Она сумасшедшая. Вместе весь вечер гуляли, сама пришла, сама пила, сама разделась. У нас ничего не было. Она как закричит: «Поехали к сестре, поженимся!» Я перепугался и согласился. Когда она оделась и успокоилась, я не поехал — не хватает по ночам истеричек ублажать. Стала угрожать: «Такое сделаю, что на коленях передо мною стоять будешь». Я ее выставил за дверь.

Возвращаемся мы уже вчетвером. Вот он, тяжелый хлеб следователя! В ситуации, где нет свидетелей, он должен на основании обстоятельств, логики, интуиции, наконец, взвесить все «за» и «против» и принять решение. Ведь «каждое совершенное преступление должно быть раскрыто, а преступник, его совершивший, должен быть изобличен и наказан», но ни в коем случае не должен пострадать человек невиновный.

В дежурной меня ждет сюрприз: сидит бедным кроликом, сломленный обстоятельствами Резо. Он проснулся среди ночи, захотел по нужде, не понял, где находится, поднял шум — едва уняли. Я Андрея до прихода следователя передаю Паше, а с Резо мы размещаемся у меня в кабинете. Раннее-раннее утро. Мы сидим помятые. Из Резо вышел весь хмель. Он оказался хрупкой натурой и сник окончательно. Сейчас с ним легко говорить о деле. Чем дольше длится с ним разговор, тем больше он представляется просто покупателем, знающим только то, что рассказал. Правда, появился совсем новый человек — Автандил, или, по-приятельски, Авто Гобелия, о котором Резо знает совсем мало — учились в Зугдиди в одной школе, потом их пути разошлись. Случайно прошлым летом встретились в Гагре, попросил помочь с покупкой машины, знает только рабочий телефон Автандила. Данные, которые я могу получить в это время, очень скудные: Гобелия Автандил Георгиевич, 1946 года рождения, уроженец Зугдиди, проживает на Софийской улице, домашнего телефона нет, инженер отдела снабжения городского садово-паркового управления.

До работы можно успеть перекусить. Спрашиваю Резо, он безразлично кивает головой. Сейчас вблизи работает только вокзальный буфет. Добираемся туда в переполненном в час «пик» трамвае. Когда входим в огромный билетный зал, Резо окончательно шалеет, с испугом глядит на сотни бегущих, размахивающих портфелями, сумками людей. Я веду его в буфет, где те же люди с лихорадочной поспешностью поглощают свои чаи, кофе, какао, котлеты, пирожки, бутерброды. Я спрашиваю, не хочет ли он есть. Резо, оглядев выставленные на железных тарелках образцы, морщится. Я беру по два стакана какао и пирожные. Мы с трудом находим место за стойкой среди остатков еды, недопитых стаканов. Народу так много, что буфетчицы не успевают поворачиваться. Я пытаюсь отвлечь Резо от нехороших мыслей смешными историями, он с трудом улыбается. Ему тяжело, неуютно среди этих чужих жующих людей с непонятными ему заботами, почему-то бегущих, толкающихся, среди стариков с рюкзаками, плачущих детей, строгих милиционеров. Ему очень хочется домой, к своим неспешным землякам, покорным женщинам, привычному завтраку и больным животным. К людям, которые тебя знают и уважают, где даже милиционер — твой сосед и друг, а не задавленный со всех сторон вокзальной толпой едок.

Мы снова садимся в трамвай, теперь он полупустой. Я разворачиваю свежие газеты, купленные в привокзальном киоске, и мир наваливается на меня своими сенсациями и заботами.

Рабочий день начался. Никто не знает о моей поездке, поэтому обращают внимание только на кепку Резо. Начальник меня встретил, как и все, будто я отлучался на десять минут, а сейчас вернулся. Он меня слушает молча, потом говорит:

— Все это хорошо, а теперь прочти, — и протянул лежавшую на столе ленту телетайпа. Его срочно вызывали к генералу, и именно по моему делу. — Поедешь со мной. Вчера нашли Валентина…

— Труп?

— Почти.

— Где нашли?

— В больнице Зеленогорска. Привезли с тридцать девятого километра Приморского шоссе тогда же, 15 ноября. Чудом выжил, в сознание еще не пришел, об остальном потом. Иди одевайся.

Я отвел Резо к следователю для допроса, и мы уже через пятнадцать минут были в приемной начальника уголовного розыска города. Сталкивался раньше я с ним мало, в основном видел в президиумах разных совещаний. Несколько раз подписывал у него документы и шифротелеграммы — читал текст он всегда внимательно, но замечаний по нему не делал. Он смуглый, невысокий, нестарый, совсем обычный — уж его-то в толпе за генерала никак не примешь. Спокойствие и выдержанность — качества в нашей профессии столь же необходимые, сколь и редкие. Генерал уже больше двадцати лет работает в уголовном розыске. Надо думать, нет ситуаций, с которыми ему не приходилось бы сталкиваться. Когда мы вошли, он держал в руках большую булаву, очень похожую на гетманскую из «Богдана Хмельницкого», и медленно перед собой поворачивал. Встал, отложил булаву в сторону, пожал нам руки и усадил в кресла перед собой.

Докладывал начальник, перебивал генерал его мало. О поездках в Сочи и Гагру он предложил говорить мне. Когда мы кончили, воцарилось молчание. Сразу почувствовалось, как мало мы сделали за неполную неделю. Генерал медленно заговорил:

— Вы знаете, что о расследовании каждого убийства постоянно докладывается в министерство, а что сообщать здесь? О погоде на юге, о том, что мы ждем второй труп? Я убежден: эти два преступления связаны между собой. — Он встал, подошел к маленькому столику, налил из графина воды, выпил. Прошелся по кабинету. — Ничего не вижу, кроме вашей добросовестности да еще кустарщины. Почему оперативная группа занимается второстепенными вопросами, а вы взвалили основное дело на одного? Методами Мегрэ здесь ничего не сделать. Теперь в конце дня докладывайте лично мне о проделанном.

В милицейской работе есть непременный закон: сколько бы ты ни работал, как бы ты ни работал — главное не это, а то, к чему ты пришел. В конце концов так и должно быть, и разговор с генералом надо принимать как предупреждение. Возвращались мы в настроении не самом лучшем. Начальник выглядел вконец усталым.

— Посмотри у Нины протоколы допрошенных по алфавитке, не могут быть все они макулатурой, и разберись окончательно с солнечной Грузией. Вечером решим, как быть дальше. — Он помолчал и вдруг пожаловался: — Уж забыл, когда спал по-человечески. В кино или еще где месяца два не был. Хорошо, дома маленький ребенок, жена хоть на него переключилась. Закончим это дело, сразу пойду в отпуск. Первую неделю буду отсыпаться, потом дважды в день ходить в кино.

Перед кабинетом Нины Филатовой сидел уже допрошенный, тоскливый Резо. Увидев меня, он встрепенулся, спросил, где побриться. Я попросил обождать, пока мы согласуем действия со следователем.

С Ниной мне повезло. Она методична, въедлива, может охватить все дело от начала до конца, а если есть хоть какая-то зацепка, всегда докопаться до сути. У нее на допросе была женщина средних лет, которой до моего прихода явно не хватало аудитории — с Ниной не очень-то развернешься. А при мне все чары в ход пустила: плечами повела, пальцами, как скелет из мультфильма, затрещала, курить с разрешения стала, мастерски отогнув мизинец. Настроение у меня по мере ее рассказа улучшалось.

— Игорь такая умница! Иногда среди ночи просыпаюсь, вспомню его руки и плачу настоящими слезами. Все лучшее в жизни с ним связано. А познакомились мы интересно. Мне тогда лет совсем мало было, семнадцать или восемнадцать. Гуляла я в скверике у Пушкинского театра с Маратиком, белой лохматой собачкой, и думала о чем-то. Неожиданно откуда-то сзади подходит ко мне мужчина, наклоняется к самому уху и говорит: «Девушка, разрешите вас поцеловать?» — «Нет», — сказала я. А он так жалобно: «Девушка, ну разрешите мне вас поцеловать?» — «Нет! — сказала я. — С какой стати!» Тогда он вынимает перочинный ножик, раскрывает его и говорит: «Если вы не разрешите себя поцеловать, я буду вынужден убить вашу собачку». Я разрешила и не пожалела. Из всех моих мужчин он был лучшим. Прямо Бонифаций — и только.

Воистину она правдива сверх меры.

— Потом все как у современных людей: пути разошлись, мы расстались. Уже несколько лет его не видела. Изредка поздравительными открытками обменивались.

Женщина ушла. Мы позвали Резо. Он созвонился с Автандилом. Договорились через час встретиться на Невском. Чтобы не терять времени, Резо пошел побриться, а мы с Ниной остались обсудить наши дела.

— Каково твое мнение об Игнатьеве? — спросил я.

— Игнатьев не дурак, незаурядный даже, только что нам с того. Отец вчера был. По его словам, примерный сын, к праздникам подарки не забывал, навещал всегда при болезни, профессоров возил консультировать. Школьные товарищи помнят Игнатьева скромным, способным фотографом. Сокурсники из института больше о компанейском характере говорят — тогда и к девушкам пристрастился. Шахматами увлекался, даже чемпионом института был. Среди его бумаг на работе изъята тетрадь с какими-то шахматными записями, хотела тебя расспросить по ней — ты ведь у нас неплохой специалист по этой игре. На работе ни с кем не дружил. Соседи не нарадуются — вежливый, покладистый, тихий. Почитай, вот допросы.

Я взял с собой том с протоколами и зеленую общую тетрадь с шахматными записями.

— Много еще людей по списку осталось?

— Десятка три. Ребята из оперативной группы мне помогают. Думаю, завтра добьем.

Я не успел приступить к чтению, как появился благоухающий одеколоном Резо в приподнятом настроении. Человеку нужно мало: еда, ощущение чистоты — по только обязательно вовремя. Сразу вернулись уверенность в грядущем чуде, удовольствие от новой встречи с большим городом.

Мы на машине добрались до условленного места за десять минут до встречи. Резо и земляк встретились, как это делали наши предки в бескрайних степях тысячу лет назад: сняли кепки, потерлись щеками, поцеловались крест-накрест, и только после этого Резо представил меня по всей форме. Автандил, или Авто, энтузиазма не проявил, особенно ему место моей работы не понравилось.

Снять подозрительность помог Резо. Авто повторил все, рассказанное Резо, присовокупив лишь, что у гостиницы он сразу поймал свободное такси, оставив Игоря и Валентина на Исаакиевской площади. Больше он их не видел. После некоторого запирательства Авто рассказал, что ту ночь он провел не дома, а в картежной компании с вполне достойными людьми — Мозовым, Федоровым, Кельзоном. Домашние их адреса и телефоны дал без всяких колебаний. Увидев, что только это меня и интересовало, совсем успокоился и попросил отпустить на важное деловое свидание. Я же переправил его к Нине. Та уже разобралась с Лидой, знакомой Резо по югу, очень толстой, меланхоличной женщиной, которая с великим трудом поняла, о чем идет разговор, — ничего нового она не прибавила.

В этом деле, как и во многих других, все сводилось к одному часу. В полночь они расстались на Исаакиевской площади, через час, как утверждает эксперт, Игнатьев был убит. Всегда проще узнать всю жизнь человека с подробностями, здесь требуется только время, нежели что-то про последний час его жизни, когда совершено преступление. Я коротко поведал начальнику о результатах допросов Авто и Лиды и высказал мнение, что грузинская версия, видимо, отпадает. Он согласился, позвал Резо, поблагодарил за помощь следствию. Бедняга растрогался до слез, сразу забыл про страшную ночь и нервное перенапряжение. В свою очередь, он высказал уважение и восхищение трудолюбием, мастерством и скромностью ленинградской милиции. Ушел он, оставив свою визитную карточку и вырвав у нас обещание постараться провести ближайший отпуск у него на берегу моря.

Ближайшие действия отчетливо не ясны. Надо постараться выяснить, не брал ли кто из водителей такси в ту ночь Игнатьева и Раздольского от «Астории». Эта хлопотливая процедура нередко приносит результаты — у таксистов хорошая профессиональная память. Начальник поручил ребятам из оперативной группы отпечатать объявления с приметами пропавших и местом исчезновения и развезти их по всем таксопаркам города. Объявления развесят в диспетчерских, и водители до или после смены обязательно их увидят и прочтут. И если нам повезет…

Я принялся за изучение следственного дела. Вначале перелистал, чтобы составить общее впечатление, а потом стал читать показания. Допрашивали разные сотрудники, иначе такого количества свидетелей не осилить. Многие показания записаны собственноручно. Однако впечатление это так или иначе вторичное. Одно дело — смотреть человеку в глаза, другое — пытаться читать между строк. Люди всегда хотят казаться лучше, чем есть, но поправка требуется не только на это. Чтобы понять, почему Рита Никифорова ругает Игнатьева, а Зина Никитина хвалит, хорошо бы знать, кто из них красивая, какая умная, какая несчастливая. И все-таки следователь Нина Филатова права — весь этот толстенный том дает полную характеристику Игоря.

Из простого любопытства взял тетрадь с шахматными записями, просмотрел несколько партий. Игнатьев игроком был средним: любил комбинировать даже там, где противопоказано. Эта тетрадь перенесла меня в давние времена.

…Война только кончилась. Жизнь в городе возрождалась: открылись коммерческие магазины с диковинными товарами, вроде шуб и икры, на улицах продавались воскресшие из снов эскимо и суфле — новый напиток из молока, рестораны завлекали лихими песнями военной поры. Модницы на Невском щеголяли высокими сапожками, красными беретами и челками. Стала выходить «Вечерка», ночами стояли очереди на МХАТ и Лемешева, на переехавших в Москву, но по-прежнему любимых Уланову, Утесова, Шульженко. Как всегда и везде, лучше всех было подросткам. Мы самозабвенно болели за «Зенит» после его победы в Кубке страны, прорывались в «Титан» на «Девушку моей мечты» с Марикой Рокк, менялись трофейными марками и монетами.

Именно тогда шахматы стали нашей любимой игрой. Люди, уставшие от кровавых побед войны, хотели побед бескровных, а здесь они были, и еще какие! Разгромлена в радиоматче через океан сильнейшая команда США. Ботвинник, а за ним Смыслов, Бронштейн, Керес неумолимо побеждают во всех турнирах. В печати ведется дискуссия, что есть шахматы — спорт, искусство или наука?

Я не принадлежал к числу способных, но очень надеялся, что наступит день, когда Вадим Синявский в ночном выпуске объявит на всю страну, как в первом туре первенства страны молодой ленинградский мастер Борис Маслов уже в дебюте пожертвовал пешку, а его противник — прославленный гроссмейстер — не нашел правильного продолжения, попал в цейтнот и на 29-м ходу вынужден был сдаться.

Окончив школу, я пришел в юридический институт в вдруг обнаружил, что все на шахматы смотрят как на игру, пусть более мудрую, чем домино, и все-таки только как на игру. Все знали волейболиста Толю Алексеева, баскетболиста Юру Пергамента, знали своих донжуанов, певцов самодеятельности, хороших студентов, наконец, а о шахматистах почти не слышали, хотя мы были чемпионами города среди вузов. Постепенно меня затянула учеба, разные институтские заботы. Я сходил несколько раз в кино на фильмы-спектакли с красивой девушкой Тамарой Мочаловской и совсем потерял интерес к шахматам. Осталось у меня от тех времен лишь несколько блокнотов с шахматными партиями, вырезанные фотографии с обложки журнала «Шахматы в СССР», где в составе юношеской сборной Ленинграда при очень сильном желании можно узнать и меня. Еще осталась партия со Спасским, которую часто перепечатывают в монографиях, поскольку Таль именно в ней усмотрел первые проблески гениальности будущего чемпиона. Я не знаю, жалеть ли те годы или радоваться, что они были? Может ли человек жаловаться на что бы то ни было в своей жизни?..

И тут вспомнилась фамилия моего обидчика, так похожего на смеющегося с фотографии, — Павел Гордин. Он жил где-то рядом с Дворцом пионеров и, как сотни других ребят, мечтавших о славе, не прошел отбор в шахматном клубе. Я вспомнил удар, встречу на Невском. Узнать остальное помогает адресное бюро. Он мой ровесник, работает конструктором в институте Промстройпроект, живет, где и жил, — на улице Ломоносова.

На этой небольшой улице я знаю почти все дома. В них и окрест прошло мое блокадное детство. На ней жили мои блокадные друзья Игорь Быков, Юрка Мнацаканов, самая красивая девушка моей молодости Тамара Мочаловская. Жившие в этих огромных домах бывшего Чернышева переулка считались тогда счастливцами, ведь вся жизнь города вращалась на Невском, до которого рукой подать от Чернышева переулка. Здесь мы готовилась к экзаменам, отмечали дни рождения, слушали футбольные репортажи. Нам было хорошо, мы не замечали неудобных, длинных комнат, темных, извилистых коридоров, слепых кухонь, печного отопления, узких дворов, заваленных до второго этажа поленницами дров. Так было и в школе, и в институте, и в первые годы работы. Потом обзавелись семьями, город пополз расти вширь, и мы потеряли друг друга из виду.

Я оставляю машину на Фонтанке, у Щербакова переулка. Прохожу мимо школы, в которой учился, мимо бомбоубежища, где мы всем классом пережидали обстрелы и бомбежки. Через бесконечные проходные дворы выхожу на улицу Ломоносова, которая совсем не изменилась. В доме номер 17 и живет Паша Гордин. У женщины-дворника, убирающей около дома с панели снег, узнаю, что квартира его на последнем этаже. Живет он с женой Ритой в двух комнатах в разных концах квартиры. Рита — врач, сын учится в шестом или седьмом классе, недавно вернулся домой из школы. Самого Павла не видела дней десять. Знакомых ходит к ним много, родители живут где-то далеко.

Я позвонил в квартиру, дверь открыла пожилая женщина в переднике.

— Павла можно?

— Он в командировке, и давно уже.

— А жена дома?

— Еще не пришла.

Я проехал на Литейный в проектный институт — место работы Гордина. В отделе кадров инспектор подтвердил, что с десятого ноября он находится в командировке на одном из объектов Восточной Сибири и с ним поддерживается ежедневная связь.

Снова родной кабинет — и тут происходит невероятное. Короткий стук в дверь, и без приглашения входит человек, которого при всем желании трудно было ожидать, — Марина! Она уверенно садится, положив ногу на ногу, закуривает сигарету и улыбается.

— Не ждали? Прилетела из Москвы и решила навестить наших скромных защитников.

Я молчу. Она, помедлив, смущенно говорит:

— Знаете, не поверила, что работаете в милиции. Думала все-таки, что вы спекулянт, и рада, что ошиблась.

Длинный-длинный звонок. Очень не хочется поднимать трубку. Хорошего ждать неоткуда, а худшее не предусмотришь. В трубке слышится знакомый грассирующий голос:

— Ты хорош, ты молодец!

Я вспоминаю, что сегодня день рождения Олега и я давно обещал быть.

— Вы знаете, у меня есть предложение, — сказал я Марине. — Сегодня день рождения у моего старого друга. Как Марина смотрит, чтобы нам пойти вместе?

— Я не успела переодеться.

— Ваша форма вас украшает…

Познакомились мы с Олегом давно, еще в войну, на почве увлечения книгами. В отрезанном от всего мира Ленинграде книги были тем единственным, что город мог предложить своим жителям в избытке. Магазины были заполнены штабелями книг. От бомбежек и обстрелов горели дома, и из окон вместе со скарбом летели тысячи книг. На морозе от воды из пожарных шлангов они превращались в ледяные кирпичи, которые над огнем лопались и становились коричневыми и ломкими. А в центре города, разложив на газетах книги из своих библиотек, которым они отдали всю жизнь, безучастно глядя на покупателей, сидели старые люди и думали только об одном: когда все это кончится?

Именно тогда я пристрастился к чтению и собиранию книг. Среди покупателей в магазинах и на Сенной площади, тогдашнем торговом центре города, я часто встречал Олега. Он тогда ходил в сером пальто, с противогазом через плечо. Так и познакомились.

Я давно бросил собирание книг — занятие ныне непосильное, у Олега, напротив, хорошая библиотека. Мы вместе окончили юрфак, и наши пути разошлись — он пошел в адвокаты. Встречаемся теперь по круглым датам, или иногда я захожу к нему за редкими новинками. У него устойчивая репутация солидного адвоката; умная, образованная жена с редкой профессией гляциолога, веснушчатый сын-вундеркинд, с детства читающий книги для взрослых; внешне суровая, а на деле душевно щедрая теща. И книги, тысячи книг, которых не прочесть до конца дней своих. У него всегда интересно, уютно, жена вкусно готовит — обязательно есть что-нибудь исконно русское: пироги с рыбой, моченые яблоки, щи с белыми грибами, настойка из ревеня.

Встретили нас радостно. Марина, безусловно, пришлась кстати — разговоры смолкли, все воззрились на нее. Олегова теща шепнула мне на ухо:

— Вы, Боренька, не меняетесь, все такой же!

На Руси еще Петр I положил: всем опоздавшим за праздничный стол под шуточный тост надлежит выпить штрафную. Что мы и проделали, закусив рыжиками в сметане.

Прерванные разговоры возобновились. Русская интеллигенция, помимо всего прочего, завоевала мировую известность именно своей любовью посидеть, поговорить не о деньгах и других преходящих ценностях, а просто о бессмертии души, или — как теперь принято говорить — за жизнь. Делаем мы это часами и с удовольствием.

Олег, довольный нашим обществом, светится. Он любит собирать, угощать, просто слушать друзей. Сейчас он сидит у бара, недалеко от меня, наливает из разных бутылок в фужеры и мешает — составляет коктейли по какому-то совершенно новому рецепту. Бросив в фужеры лед, он протягивает их мне и Марине.

Нас с Олегом соединяют не только любовь к книгам, учеба в университете, но и шахматы — блаженное время Дворца пионеров.

— Олег, — спрашиваю я, — ты шахматиста Игнатьева знаешь?

— Дай подумать. Пожалуй, только Игоря Игнатьева.

— Именно он меня и интересует.

— Много сказать не могу. Сам знаешь, какие отношения у шахматистов — видимся только в турнирном зале. Правда, три года назад вместе с ним играли в Волгограде и жили в одном номере. Даже сблизились. Парень как парень, неглупый, современный. Зачем тебе, толком скажи?

— Игоря убили.

— Тогда понятно.

Олег — первый сторонний человек, с которым я решил поделиться. Он профессионал, и ему со стороны, думаю, будет еще виднее. Я решил рассказать все по порядку, чтобы еще раз проверить себя. Мы сидим в углу, Олег слушает. По мере того как я рассказываю, у меня снова, в который раз, складывается впечатление — мы пашем землю понапрасну.

— Проверка такси дала что-нибудь? — спрашивает Олег.

— Интересно, когда это могло быть? Всего несколько часов назад развезли объявления.

— Позвони, у меня рука легкая. Я позвонил дежурному.

— Попался, который кусался! Мы тебя уже час ищем, где тебя носит? Приезжал таксист Хасиятулин из восьмого парка. Утверждает, что он перевозил похожего на Игнатьева в ночь на четырнадцатое.

— Где он сейчас?

— На линии, смена скоро кончается, он обещал подождать тебя.

День рождения подходит к концу: гости по одному и парами разошлись, удалились спать жена и теща Олега. Мы остались втроем. Олегу, как человеку свободной профессии, легче со временем. Мне все равно ехать в таксопарк. Приходит вызванное такси — я решил отвезти Марину домой. В машине все приняло другой оборот.

— Вы разрешите мне поехать с вами? — Она внимательно смотрит на меня.

Я не знаю, что и ответить.

— Вы мне не доверяете?

— Да нет, просто не принято, да и интересного ничего не предстоит.

— Мне не нужно интересное, просто не хочется ехать домой.

— Ну, если так, поехали в восьмой парк!

Хасиятулин немного запоздал, возвращаясь из-за города. Мы сели в машину и поехали к Поклонной горе.

Запомнил Хасиятулин ту поездку очень хорошо. Взял Игоря и Валентина от «Астории» — те были в отличном настроении, немного навеселе. По дороге Игорь вспомнил про какой-то важный телефонный звонок и попросил остановиться у телефона-автомата. Звонил безуспешно. За всю поездку не обмолвились, к кому едут. Хасиятулин уверенно остановил свою машину у типового пятиэтажного дома, каких в Ленинграде тысячи. Различить их при всем желании невозможно.

— Почему вы так уверены, что дом тот самый?

— Напротив стоянка. Я оттуда взял заказ на Политехническую улицу. Они обошли дом с левой стороны.

Я тоже обхожу дом слева. Светится несколько окон: всегда найдутся люди, которые больны, которым не спится или кому дня мало. Живет в таком доме человек триста-четыреста, кто-то из них, вероятно, знает Игоря и, возможно, все о нем… Если добираться до него по науке, потребуется много времени. Да и нельзя сказать наверняка, какой будет результат.

Перед домом несколько автомашин, припорошенных снегом. На всякий случай я переписываю их номера. Пока я нахожусь во дворе, меня не покидает чувство, будто за мной кто-то следит. Из телефона-автомата на улице я позвонил дежурному, передал все переписанные номера а попросил выяснить все об их владельцах. На заднем сиденье все это время тихонько сидит Марина и слушает рассказы бывалого человека. Таксисты по ночам особенно красноречивы. Когда я сел в машину, Хасиятулин с середины предложения возобновил рецензию на фильм «Срок семь дней». Фильм, по его мнению, детективный, интересный.

Я снова выхожу из машины, опять звоню дежурному и переписываю сведения о владельцах. Фамилии ничего не говорят, кроме одной — Тузов. Она где-то встречалась, причем, кажется, по этому делу.

Я снова обхожу дом и иду прямо к машине Тузова. Ею явно пользуются круглый год. Я осматриваю салон: красивые чехлы, плетеная решетка под затылок, на сиденье небольшой сверток, журналы, у заднего стекла «Атлас автомобильных дорог» и термос. И конечно же, никаких следов борьбы и кровавых пятен.

В тишине глухо хлопнула дверь парадного. Я обернулся. Прямо ко мне шел мужчина высокого роста. Такси из-за дома не было видно, и мы оказались один на один. Выражение его лица меня насторожило, и впервые пришло в голову, что меня вполне можно принять за злоумышленника, решившего совершить дерзкий угон автомашины из-под окна владельца. Бежать в подобной ситуации дико, быть битым того нелепее. Когда он был совсем рядом, я решил перехватить инициативу.

— Извините, вы Вячеслав Васильевич?

От неожиданности он вздрогнул и кивнул головой.

— Я по поводу покупки вашей машины.

— Впервые слышу об этом. Интересно, кто вам так сказал?