Помоги проекту - поделись книгой:
Агерон с благоговением взял в руки серебрящийся наряд. О кольчугах он слышал. Еще несколько поколений назад, все воины носили эти стальные рубахи. Они предохраняли от стрел и скользящих ударов меча. К сожалению, секрет их изготовления был утерян. Натянув через голову доспех, состоящий из сотен маленьких колечек, Генерал тяжело вздохнул: Мельчаем, — подумалось ему. Кольчуга достигала коленей. — Выродившиеся потомки могучих воинов.
Тем временем, враги приблизились к стене, и, не теряя темпа, стали прыгать в пересохший ров. Им на голову посыпались, расшатанные загодя, валуны. Первые жертвы сражения умирали молча, тишину нарушал только скрежет металла.
Поняв, что с наскоку замок не взять, атакующие рассеялись по периметру в поисках слабого места. Восточная часть стены была практически разрушена в незапамятные времена. Именно туда направили грезонцы свой второй удар. Горстка защитников у бреши была уничтожена в мгновение ока.
«Почему мешкает Вагир? — С волнением думал Агерон, отдавая приказ об отступлении. — Пора. Пора! Скоро нас сметут, и тогда — конец».
Вот уже меньше половины бойцов его ударной сотни остались в строю. Отступая, они укрылись в замке, крепко закрыв на засов тяжелую дверь. В следующую секунду на преграду обрушились первые удары — сталь, прорубала дорогу к крови. Оставив пятерых бойцов в узком проходе, регланцы бросились вверх по лестнице. В следующем пролете Агерон поставил еще пятерых мечников, дав им в подмогу троих воинов с пращами.
Сзади с грохотом обрушилась дверь, и до отступающих донеслись звуки возобновившегося сражения.
Генерал быстро пересчитал бойцов: «Двадцать восемь. Где же Вагир?».
Взяв с собой пятерых самых сильных и умелых солдат, предводитель регланцев устремился на самый верх — в комнатку отшельника. Остальные получили приказ стоять насмерть до прихода помощи. Пришелец открыл дверь, как только услышал тяжелые шаги у порога. Увидев, что это Агерон он кивнул, приглашая войти. Сам старик опустился в кресло, и рука его безвольно свесилась к полу.
— Они скоро будут здесь! — Выдохнул Агерон.
— Ты должен это остановить, — устало промолвил Стажер.
— Но как? КАК? — Генерал почти кричал.
— Не знаю. — Шепот калеки не оставлял надежды.
И Верховный Генерал Великой Армии Реглана Агерон приготовился умирать.
…Враги ворвались в комнату через несколько минут. Вскрикнул и рухнул на каменный пол, не успев даже поднять меч, Дакир. Поразив в сердце нерасторопного грезонца, пал сам под ударом топора Кабрен. Коротко свистнула праща, и однорукий Стажер мертвой куклой осел в кресле…
Вокруг валились люди, а Генерал, без единой царапины, доигрывал в смертельном танце свой последний бой. Наконец он остался один против окруживших его врагов. Грезонцы замедлили движения, переводя дух. И вот, из их рядов вышел человек. Генерал Грезона Сардурак. Агерон несколько раз видел его в гуще сражения, но скрестить мечи им так и не довелось. Сегодня это упущение будет исправлено.
Плавно поводя клинками, противники начали сближаться. И за мгновение до того, как должен был раздаться первый звон стали, в голове Агерона вспыхнуло решение…
— Великое Небо, как легко… — прошептал он. — Как легко…Почему я не встретил тебя раньше, старик?…
Его меч, верный друг, испытанный в десятках сражений, высекая снопы искр из каменного пола, полетел в угол.
— Ты ведь не убьешь безоружного, Враг?!! — Вопрос Агерона прозвучал как утверждение. В глазах Сардурака мелькнуло замешательство. — Не убьешь. Значит, мы сможем поговорить. У меня есть что сказать тебе, Враг. У меня есть для тебя одна история…
Сардурак уже опускал меч, когда сзади раздался шум. В комнату, сметая с пути врагов, ворвался отряд регланцев во главе с заляпанным кровью Вагиром. Гнев исказил лицо Сардурака, и в следующее мгновение, с яростным криком, он кинулся на Агерона.
— Нет… — успел вскричать Генерал, и кольца кольчуги расступились, пропуская вражеский клинок к сердцу…
Вскоре все было кончено. Ударившие в спину врагу регланцы быстро расправились с опешившим противником, и теперь занимались сбором трофеев. А в маленькой комнатушке на вершине башни умирал от страшной раны их предводитель.
— Война… ошибка… — невнятный шепот долетал до склонившегося над командиром Вагира, — остановить… бойню… объяснить… они поверят… Мама…
С этими словами Агерон умер.
Через два дня войско покинуло древний замок. Генерал Агерон был похоронен с должными почестями. Его место по достоинству занял Вагир. Он был моложе своего предшественника всего на два года, и считался в войске уже зрелым воином. Трофейная кольчуга доставала ему до щиколоток и мешала при ходьбе. Будущей весной Вагиру исполнялось четырнадцать лет.
Стегозавр
НЕССА
Я сидел в простом кресле, закинув ногу за ногу, спиной к окну.
Разговор грозил вылиться в вену — как уже сто раз происходило, когда дело приближалось к самому интересному.
— Мой ребенок будет иметь шанс — сказала Несса, закатывая себе очередную дозу.
— Какой шанс, о чем ты говоришь??? У вас же наркотики продаются чаще, чем хлеб!
— А кому он нужен, тот хлеб? Главное, что бы дурь была чистая! Хлеб, он ведь как, его и так можно съесть, и эдак… А вот кокаин только так можно, а морфий — только эдак. Или скажем джасон — его можно и так, и эдак, но результат разный. Слушай, пойдем в «Зев» — там сегодня Джексон выступает — он так прикольно ширяется — обоссышься!
— Мы о ребенке говорим, или о Джексоне?
— Ой, я уже не знаю… Я так давно не ширялась, мне доза уже зенки залила.
— Я же по глазам вижу — ты еще вменяема!
— Ты гонишь! Я всегда вменяема! Я покупаю только лицензионную дурь, никаких подделок! Так что с ребенком? Сухой, не писается, не орет… Чего тебе не нравится?
— Несса, послушай… Ты же сама понимаешь, стоит ребенку подрасти, и он так же привяжется к наркотикам, как и все прочие.
— Ну, да… С пяти лет — пожалуйста…
— Какой же он имеет шанс тогда?
Несса изящно повела плечиком и развалилась на подушках дивана.
— А Бог его знает! Слушай, не приставай, да? Я уже все. Будешь трахать — презервативы вон там. Все, у меня два часа нормальной жизни.
Ее глаза затуманились, взгляд уперся сквозь стену. Я вздохнул, поправил на ней халатик и отправился посмотреть на ребенка. Нормальный мальчуган. Кожа на руках и ногах чистенькая, ни одного пятнышка. Посапывает во сне. Ротик приоткрылся, и сопит в три дырки. И всей жизни ему отпущено 20–25 лет. До 25 доживают самые стойкие. Обычно — женщины, которые рожали больше одного раза. Обычно, если соблюдали график. График простой — три месяца принудительно-добровольного лечения, восемь месяцев беременности, месяц кормления грудью — и вперед! Снова на иглу. Как я понял, персонал больницы имел очень высокооплачиваемую работу: аркотики для них были самые качественные, а выдавали их чуть ли не в два раза больше. Поэтому за работу свою медсестры держались стойко. Кому охота кайфа дармового лишаться? И поэтому при пациентках они ходили трезвые в стельку, что бы, значит, не соблазнять. Никаких сигарет. Никаких выпивок. Но стероиды, мукополимеры, гормоны — и через три месяца организм женщины приходил в состояние, достаточное для вынашивания ребенка. Трахаться ты можешь хоть с рождения — это никого не волновало. Но принимать наркотики — только с пяти лет. За совращение малолетних грозила статья — три года на маковых полях. Я их понимаю — три года выращивать основу ширялова, и никак не имея возможности ею воспользоваться, каждый день наблюдая нормальных мужиков — охранников, как по часам принимающих кому что можно — это суровое наказание. Для них. Да и три года — это же почти треть нормальной жизни. Их. Мне бы три года на маковых полях — рай! Кормят по нашим меркам на убой натуральные продукты, которые сами же ЗЭКи и выращивали, пятичасовой рабочий день — больше они, бедные, не выдерживают, трахайся как хочешь и с кем хочешь — никого такие мелочи не волнуют… И по их меркам работал бы задарма — после «отсидки» мне бы и дурь не нужна была… А дитю, совращенному, еще хуже — в институты на опыты. Тут у них еще институты есть! Я вообще удивился, что они разговаривать выучиваются! Несса говорит — годам к двум вполне спокойно говорят. Внятно, разборчиво. Организм приспосабливается — живут меньше, развиваются быстрее. К пяти как раз заканчивают начальную школу — умеют читать, писать, считать. К десяти появляется половое влечение, рожать можно к 13. После родов тебе выдается наркотиков на год, по желанию — какие тело затребует. Но доза после годового воздержания маленькая — это учитывается, поэтому государству не накладно — годовая доза роженице это десятая доля обычного гражданина. Зато в начальной школе у них очень развита медицина и искусство — изучают виды кайфа, правила приема наркотиков и меры безопасности, отрабатываются групповые оргии и тонкости «ширяния» и «обкура». Я почитал — я половины не понял. Ни в методиках, ни в результатах, ни в оценках. А они ничего! Разбираются. Литературу любят не очень, да и то, что у них есть любить сложно. Музыку очень любят — она у них тяжелая, ритмическая, обязательно со световспышками. Улучшенный вариант цветомузыки нашей молодости. И ведь живут же! Правда, чего уж тут скрывать, к наследию относятся с уважением. Или, точнее, без ожидаемого вандализма — библиотеки бумажных книг есть, в них даже работают библиотекари. И работу свою, кстати, знают. Только книги у них — тоже как наркотик. Своеобразный, но… Надо будет у Нессы, как очнется, поинтересоваться — а как тут с видео дела обстоят? Им то видео не нужно — после дозы такое покажут, что ни один режиссер не придумает. Но вдруг где завалялись сотня-другая кассет? И аппаратура. А то я от скуки сам колоться начну.
Как я тут очутился, я связанно вспомнить не могу. История банальная осень, вечер, холодно до жути, я возвращаюсь вечером из гостей. Днем было тепло, я был в легкой курточке. Долго стоял на остановке, но автобусов не было. Потом плюнул на все, и что бы не замерзнуть, отправился к метро пешком. Как под порывами ветра перебирался через какую-то траншею, пытаясь разглядеть настил в полутьме — это я еще помню. Дальше — чистая медицинская палата. Я лежу, мне очень неудобно, но где — вспомнить не могу. По моему — везде. Долго лежал. Ни о чем не думаю, смотрю — потолок. Потом встал. Ни одной живой души. Одни киберы ездят. Я к ним отнесся как-то очень спокойно. Это я потом узнал, что меня держали на морфии. Почти неделю. Они, бедные, запрограммированы так, что без чего-нибудь подобного пациент, если он без сознания, и копыта может отбросить. Зато это помогло перенести мне шок от увиденного. Ну, на последствия ядерного взрыва это похоже все же не было. Но на последствия мамаевого нашествия — очень. Изменился сам дизайн города. Если вы помните Москву пятидесятых и сравните ее с Москвой восьмидесятых — вы меня поймете. Здесь изменения были еще больше — ведь прошло пятьдесят лет! От той цивилизации, которую я помнил ничего. Другие дома, другая планировка улиц, другие прохожие и проезжие, и вдруг — навстречу идет девушка. Наверное, у меня был ОЧЕНЬ обалделый вид. Но девушка в легком цветастом платьице, такая по-домашнему привычная вдруг прыснула в ладошку. Первая и единственная, кто всерьез обратила на меня внимание. И кто пригласил меня к себе домой, как только услышала растерянное «Дааа… До дому я сегодня не доберусь».
И началось мое путешествие в неведомое. Мир рушился и возрождался по пять-десять раз на дню. Я восклицал «Невозможно!», но реальность тыкала меня носом в свое г. Добилась только того, что я перестал восклицать вслух. Есть цивилизация. Люди разумные, говорят, на работу ходят, по магазинам, по бабам, даже в театры. И все — сплошь наркоманы. Все. Наркотики не введены в ранг культа, они просто есть, как воздух, колбаса и клопы с комарами. И эта цивилизация не имеет цели. Я не знаю, какую цель имела наша цивилизация, я задумался только сейчас, и уточнить не у кого. Но мы мечтали о покорении целины, полетах в космос и «длинном рубле». Эти ни о чем не мечтают, даже следующая доза им обеспеченна государством. Теперь о государстве. Оно номинально есть. В него даже проводятся выборы. Зачем — Несса не знает. Но на выборы ходит. Она искренне считает, что государство следит за исправностью киберов. И это при том, что всем абсолютно все равно, как ты живешь. Или как не живешь. И при этом есть общественные службы — больницы, детсады, службы по воспитанию (школа-ясли), морги, дворники и почтальоны. Я за месяц видел, как Несса трижды получала письма, и одно написала и отправила. Все письма — калька. «Дорогая, поздравляем тебя с самой дорогой шубой. Да хранит Ааллах ее белую шерсть. Твой Д.» Несса их внимательно читает, потом отправляет в мусор. Что очень логично. Телевизор — редкость, хотя и не дефицит. Просто не нужен. По нему (у знакомых видел!!!) передают новости, сводки погоды, художественные фильмы (очень редко, к сожалению) и даже мультики. Несса против телевизора — говорит «зараза, хуже героина». Все не настоящее. Игрушечное. И в то же время — реальность. Об дверь стукнешься — больно. На Нессу смотришь — приятно. Унитаз засорился — противно. Прочистили — нормально. Но часто хочется повеситься.
— Послушай, я тебе понимаю — Несса пеленает младенца, а я любуюсь ее стройной фигуркой — ты все-таки привык к своему образу жизни. Но что тебе с той жизни достается? Да, живешь ты втрое против нашего — это ты сколько поколений сможешь увидеть?
— Пять.
Я нормальный мужик, и я больше смотрю на нижнюю часть ее талии, чем на то, что она делает.
— Как пять? — Несса даже остановилась на секунду. — Это что, получается, что ты больше ста лет жить будешь?
— Нет, я то проживу, дай Господи, шестьдесят. Но поколений увижу пять.
— Так не бывает — Несса рассмеялась и вернулась к младенцу — я точно помню, шестьдесят делить на двадцать — будет три!
— Да, но когда твой сын заведет ребенка, ему будет десять, одиннадцать лет. Его сын — тоже самое. Так что за 40 лет я увижу пять поколений.
Несса закончила упаковку младенца, и мы собираемся гулять.
— Мой сын не будет заводить ребенка! К счастью для него.
— То есть?
— Рожают женщины!
— Ну и что? Мужики им иногда помогают.
— Слушай, ты как маленький! Мужику все равно, в какую дырку совать, так что он к ребенку не имеет никакого отношения! Рожают женщины!
Мне совершенно не хочется читать ей лекцию о генетике и физиологии. Тем более, что это по большей части бесполезно. И я интересуюсь совсем другим.
— Несса, скажи, а кто тебе учил ухаживать за ребенком?
Несса смотрит на меня совершенно непонимающе.
— Ну, вот ты запеленала его, вы идете гулять, потом ты его раскрываешь, суешь вещи в машинку, кормишь, укладываешь спать… Кто тебя всему этому учил?
— А что, можно как-то иначе? — аж глаза загорелись. Для нее ребенок обуза. Долг обществу и государству, а никак не природе.
— Нет, наверное, нельзя — не хочу будить лихо, пока оно тихо — но ведь я не умею всего этого, а ты вон как ловко все делаешь.
— Ага, значит, и ты чего-то не умеешь — Несса почему то очень обрадовалась этому. Неужели все это время она искала, чего я не умею? Кем же я для нее выгляжу? Кибером? Святым? Пророком?
— Я погляжу, как это делаешь ты, и научусь. А ты?
— А я чего? Я вот… Нет, ну как можно ребенка не водить гулять? Он же закапризничается, прибегут, насучат по мозгам, да и вообще… А кормить… Подносишь к груди, он все сам делает. Чего тут учить?
— И что, все матери так знают?
— Ой, я про всех не знаю, но, наверное да. Ты же не учишься дышать, пользоваться иньектором…
Я смотрю на нее и смеюсь. Несса догадывается и присоединяется. Малыш начинает хныкать. Несса смотрит на меня укоризненно и начинает агукать и успокаивать малыша. А я смотрю на нее и раздумываю, как это природа уложила сложнейший ритуал ухаживания за младенцем в безусловные рефлексы? Ведь Несса все делает правильно, иначе люди бы все давно повымерли, но ни мгновенья не задумывается, что она делает! Или это всегда было в людях, и лишь столь странный образ существования разбудил древние инстинкты?
Несса увидела магазин. В нем выставлены тряпки и женская бижутерия. До сих пор не понимаю, зачем они всем этим пользуются? Сунула мне ребенка в руки, и — к витрине. Автоматически покачиваю мальчика, и слежу за выбором. Примерила шапочку — не понравилась. Примерила косынку — не то. Взяла какую-то деталь одежды, повертела в руках, бросила назад. Выбрала что-то типа жабо, прикрепила к вырезу платья, погляделась в зеркало, осталась довольна. Достала из сумочки пару ампул, бросила в приемное отверстие автомата возле витрины. Тот загудел, и выдал «сдачу» — два каких-то пакетика. Расплата наркотиками как деньгами — для меня тайна за семью печатями. А Несса прекрасно ориентируется в ценах и курсах «валюты». И вещи — лежат под «присмотром» автоматов. Подходи, бери, и уходи. Ан нет, платят. Интересно, бывают ли у них грабежи?
— Несса, а грабежи у вас бывают?
— Конечно!
Их трое. Странное число для всех людей — даже в мое время группы нападающих из двух или четырех человек были редкостью. Либо профессионалы, либо остатки. Обычно число нечетное. Вот и сейчас — трое. Глаз не вижу — достаточно темно. Поэтому угадать серьезность намерений не могу. И главное для меня — возраст. Уже третий месяц тут, а все никак не могу привыкнуть к тому, что возраст у них по другому считается парень пятнадцати лет для меня — сопляк. Для них — отец троих-четверых детей, почти старик.
— Эй, друг, дай закурить.
Честно отваливаю челюсть. Вот уж действительно — приверженность к традициям…
— Мужуки, вы чего, приняли меня за директора магазина?
— Не жмись, друг, вынимай кармансы, и будешь ласков.
Пока пытаюсь (опять же честно) въехать в современную «феню» парень слева вынимает руку, в руке что-то продолговатое и блестящее металлическим отблеском. Руки и ноги становятся ватными, вопль застревает в горле, от чего очень тяжело сделать следующий вдох, и изнутри раздается крик души «Жить!!!». И это при том, что нету у меня дури!! Ну, правда нету!!! Ведь убьют, гаденыши, и не докажешь…
Резко падаю на шаг к тому, у которого в руке пистолет. Бью ногой в сторону руки. Как ни странно — попадаю. Пистолет вылетает из пальцев и звенит по асфальту. Ставлю ногу, переношу на нее вес тела, второй ногой того, кто оказался сзади, бью в челюсть. И тоже попадаю. Краем глаза вижу падающее тело, падаю сам, переворачиваюсь на спину и изображаю брейк-данс на спине. По идее, это должна быть «мельница», но мой учитель карате еще тогда говорил мне, что каратеист из меня — как из него самого — ворона. Не будем оскорблять высокое искусство, удовольствуемся тем, что двое падают на меня. Ужом выбираюсь из-под тел, пока горе-вояки пытаются встать. Честное слово, глядя на три слабо шевелящихся тела после десяти секунд драки — чувствуешь себя эдаким Рембо. Один баюкает ушибленную руку, второй — отбитую ногу. Третий пытается нащупать руками хоть что-то — получается плохо… Мне стыдно. Честное слово — мне очень стыдно: надавать тумаков пацанам… А все почему? Очень испугался. Иду к «пистолету» — блин, да он газовый!!!! Вон, в свете фонаря видны перекрестья, заваренные в ствол. Ну что ж… Хорошая игрушка пригодится. Сую его в карман. Очень неудобно. Перекладываю за пояс. Железо холодит кожу сквозь рубашку. Неприятно, но терпеть можно. Вот теперь займемся нападающими.
Два часа спустя трое мужиков (а для меня — все та же молодежная компания) представляли меня местным крутым. Крутые, как и положено, все в наколках, хорошем прикиде, курят что-то такое, что даже меня торкает скептически внимают рассказам. Я с трудом пробираюсь в дебрях современной фени. То, что я понимаю, выглядит так: «А мы его — на! А он нас — бббух! И мы — в попе!». Я попиваю холодное пивко за счет компании (денег с собой не ношу принципиально) и думаю, что силой ребята не обижены. То есть попади они по мне хоть раз, или шмальни современными «нервно-паралитическими» — и мне была бы обеспечена крышка. И если не гроба — то клистира — точно. Но я сижу пью пиво, а мужики по-прежнему стараются беречь ушибленные места. Чем же я сильнее их? Не будем брать те три месяца, в течение которых я занимался каратэ. Что можно выучить за три месяца? В свое время мне постоянно попадало — и на улице, и в школе, и в армии. Может, не было вот этого вопля изнутри: «Жить!»? Да нет, был… А вот. А вот сейчас я надавал пацанам тумаков, и честно понимаю, что если вдруг в баре завяжется драка, если крутые спустят на меня своих «бритоголовых», я раскидаю эту толпу голыми руками или подручными средствами, перевяжу раненных, помолюсь за убитых и преспокойно уйду. То есть — даже не очень вспотею. Я смотрю в глаза самому «крутому», и вижу в них сожаление. И вдруг догадываюсь, о чем он сожалеет. Сейчас, прямо на его глазах рождается легенда. Сейчас из меня делают Брюса Ли современности. Еще пара-тройка показательных выступлений — и толпа будет узнавать меня на улице, девки будут заказывать драки с моим участием в своих наркотических грезах, а мужики — в своих эротических снах, и на эту лошадку можно было бы поставить, если бы… Нет, пипл, ну такой влом!!! И убить меня прямо сейчас ну никак низзя. Почему? Читай выше — я уйду да же не запыхавшись, а легенда обо мне, как о великом непобедимом бойце, чистом и великодушном — легенда побежит дальше. И этот подручный «большого босса», сам босс для многих — он мне завидует. Ну что ж, легенда — это хорошо. Легенду надо поддерживать.
— Ты, говоришь, ты крутой, да?
— Нет, молодой человек. Я этого не говорю.
На мгновенье — пауза. Обращение к боссу «молодой человек» — несколько шокирующе. Напрягаются «боксеры» — вдруг шеф сейчас даст команду на потеху. Напрягаются «шестерки» — они догадываются, что без них не обойдется, а получать дважды за вечер по морде им не очень. Напрягаются остальные посетители бара — гомон от центрального столика в норме, но тишина от него — это к грозе. Босс делает быстрое движение, левой рукой. Я автоматически ее перехватываю. Я уже готов делать броски, кувырки и прочую акробатику — ребятки, конечно, быстры, но для меня они движутся как в индийском кино. Плавно и замедленно. Однако мы застываем, словно скульптурная группа. Я держу правой рукой босса за кисть левой, а он смотрит на мою руку так же, как я смотрю на грудь Нессы. Медленно-медленно босс подносит к моему запястью палец, и касается кожи. Мне становится неудобно. Вот уж не ожидал, что такое простое движение может нести столько мужской ласки… Босс переводит на меня восхищенный взгляд, и сдвигает лацкан пиджака еще ниже. Я оглядываю окружающих и вижу толпу, которая любуется кистью моей руки. Босс возвращает взгляд на руку, я смотрю туда же, и не вижу ничего столь уж странного. Рука. Моя. Тыщу раз видел! Мне становится совсем неуютно. Я внутренне готов к драке, а тут из меня Венеру Милосскую делают! С руками… Я встаю и молча выхожу на улицу. Ни одна рожа не смеет мне препятствовать. Да что это с ними? И никто за мной не идет… Ничего не понимаю!
Дома рассказываю все это Нессе. Она смеется и обнимает меня. Меня сразу же бросает в жар и становится не до глупых недоумков в баре. Я так люблю, когда она обнимает меня вот так, просто, искренне, а не под кайфом.
— Ты очень красивый.
— Да? — я смущен — Ты можешь любоваться мной сколько угодно. Но всякие там мужики — это слишком для меня.
— Почему? Ты не любишь мужчин? Тогда тебе надо принимать — тут она начинает перечислять средства, под действием которых мужская любовь становится притягательной и восхитительной.
— Нет уж, спасибо — прерываю я ее — лучше, если мной будешь любоваться ты одна.
Несса неожиданно краснеет и прижимает голову к моей груди.
— Что случилась, малышка?
— Я и так безумно счастлива, что в моей жизни появился ты. У тебя совершенно гладкая кожа… И она не такая на ощупь. Ни одна тату не сравнится с чистой кожей младенца…
Выясняю, что, оказывается, следы от инъектора особые эстетические личности располагают в виде рисунков и знаков. Так вот что за «тату» были у крутых. И вдруг — моя девственно чистая кожа рук. Да… Бедные… Нет, хорошо, что я ушел вовремя — точно, быть бы мне изнасилованным!
Несса смеется над моими страхами. Я постепенно становлюсь национальным достоянием. Оказывается, в Нессе борются два очень сильных чувства. Одно — чувство собственницы. И второе — чувство раскаяния. Ее друзья и подруги считают, что она меня прячет, и пользуется мной единолично. В то время, как я по праву принадлежу и им тоже! Они тоже хотят сказочных ласк, так, что бы без наркоты — и приятно. Почему сказочных? Потому что так бывает только в сказках. Несса уверяет меня, что до знакомства со мной оно тоже не верила, будто это возможно. Собственно, они правы, за исключением того, что не Несса мной пользуется, а я ей. Впрочем, я не знал о такой популярности в народных массах. И к лучшему, кстати. Несса все опять видит по-своему. Она считает, что если я такой добрый, хороший, нежный, умный, опытный (вы понимаете, как действует такое количество эпитетов на мужчину? Правильно понимаете!), в общем, я же говорила! Так вот, мне надо срочно пообщаться с… Следует список. Я сомневаюсь. Несса берет себя в руки (как же это уморительно выглядит со стороны) и твердо говорит, что она безумно польщена, но она — не эгоистка, она тоже хорошая. И обязательно поделится своим счастьем с друзьями. Я осторожно намекаю, что не очень спешу делить саму Нессу с кем-то еще. На меня поднимаются чистые глаза, полные такого кристального удивления, что в них хочется раствориться! Несса не верит. Несса переспрашивает. Несса требует объяснений и доказательств. Наконец до нее доходит, что в мире может быть СЕМЬЯ. То есть — двое друг для друга. И весь остальной мир — для них двоих. Несса прижимается ко мне щекой и начинает тихонько перебирать возможности такого житья. А я в который раз понимаю, что глуп и ограничен, воспринимая окружающую действительность как просто мир наркоманов. Они люди. Иные, мне непонятные иногда, но — большей частью все же люди. И фантазия у Нессы развита, и понимание преимуществ семейной жизни… Никому ее не отдам! Пусть другие живут по хиповски, Несса — моя! Весь в мечтах я растворяюсь в сладкой истоме сна.
Прошло два года. Я до сих пор вспоминаю их как годы непрерывного счастья. Работа мне нашлась, сразу же, стоило о ней заикнуться. Правильно, я работал усатым нянем. Ибо кто лучше достоин этой работы, как не человек прошлого? Чистый, добрый (так считает общественность, а большинство всегда право), гарантированно не испортящий ребенка, плюс за мизерную плату. Совсем от наркоты я отказываться не стал — копил капитал. Часть (из самого лучшего) — отдавал Нессе. Она всегда с таким щенячьим восторгом встречала мою зарплату… Кормили нас без ограничений, жилье я выбирал сам. Я был знаменитостью, меня все уважали, библиотекари на меня молились, местные «спортсмены» приглашали меня открывать ежегодный турнир, «учителя» — поделиться новыми сказками или вспомнить пароль-другой для самых популярных компьютерных игр. А в школе-яслях дети встречали меня каждый день, и каждый день их становилось все больше. И это была одна бесконечная радость — я понимаю, что в это не верится, но все их проказы, шалости, эти ежедневные открытия этого мира, эти зачарованные глаза во время сказок о змей-горыныче или Летающем Крокодиле Коше — они никогда не надоедали мне. Дома меня встречала Несса, которая завела второго ребенка, очаровательная малышка, и даже после того, как прошел положенный по закону месяц кормления грудью без наркотиков, Несса еще два (два!!!) месяца была очаровательна. Но… Но природа берет свое. Несса стала полнеть, разболелись суставы… И все сошло в привычную уже колею. Я никогда не попрекал ее, я все понимал, видит Бог. Зачем? Ей было уже 18 лет, она была уже очень пожилая женщина, и скорее всего наша дочурка последний ее ребенок. Наверное, я мог бы вмешаться. Наверное я мог бы натворить высоких глупостей, попытаться изменить этот мир. Ведь при самом хорошем раскладе мне оставалось почти семьдесят лет, но что можно сделать за такое ничтожное время? Я попал в центр Мальстрима, неумолимая математика делала меня древним, как Моисей. Статистика, чтоб ей провалиться… Нет, я не буду прятать голову под крыло, как испуганный попугай. Они живут уже сейчас около 20 лет. Мои дети проживут лет 17. Их дети — Около 15. К упомянутому Нессой пятому поколению половая зрелость ребенка будет наступать годам к 6–7. Я — свидетель гибели цивилизации. Я же вижу, что внешне все остается пристойно. Они не скатятся до состояния зверей. Они развиваются все быстрее, но куда, как — мне не понятно. Я не успеваю за их скоростью! Я — из вымершего поколения динозавров, мне не понять этих макопитающих. Единственное, что я могу для них сделать, и делаю, и буду делать — это украсить их конец. И, наверное, еще я надеюсь на чудо. Ведь зачем-то я оказался здесь? Ведь зачем-то я живу, не умерев тогда осенней ночью в прошлом Москвы. Может, сработает поговорка «В семье не без урода», и родится тот, кому наркотические грезы будут неведомы? Кто не сможет колоться, курить, пить и другими способами употреблять дурь? И тут вот он я. Я скажу ему, что в этом мире можно жить иначе. И покажу — как. Может быть, он поймет. Может быть — я спасу его от одиночества.
Поделиться книгой: