Помоги проекту - поделись книгой:
Ни социологов, ни экономистов широкое внедрение термина «социальный капитал» отнюдь не радует. Социологи видят в нем еще одно свидетельство покорения общественных наук экономикой, а экономистам он представляется довольно туманной сущностью, с трудом поддающейся (или вовсе не поддающейся) измерению. Действительно, фиксация точного уровня взаимоотношений сотрудничества, основывающихся на нормах честности и взаимности, представляет собой довольно непростую задачу.
В книге «Чтобы демократия сработала»* Роберт Патнэм говорил о том, что качество государственного управления в различных регионах Италии обусловлено наличием социального капитала и что в США с 1960-х годов этот капитал неуклонно сокращается. На примере его работы можно проиллюстрировать трудности, возникающие при измерении социального капитала. Ради этой цели Патнэм обращается к двум типам статистических данных. Первый — это информация о группах и групповом членстве, начиная от спортивных клубов и хоровых обществ и заканчивая лоббистскими объединениями и политическими партиями. Сюда же примыкают индексы политического участия: явка в ходе голосования, число людей, читающих газеты и т.п. Кроме того, здесь же задействованы данные опросов по использованию свободного времени и прочие индикаторы, свидетельствующие о том, какими делами люди занимаются в своей жизни. Ко второму типу следует отнести данные опросов General Social Survey(для Соединенных Штатов) и World Values Survey(для 60 стран мира), изучающих принятые в обществе ценности и социальное поведение.
Утверждение о том, что на протяжении последних двух поколений Америка лишь растрачивала социальный капитал, горячо оспаривается. Многие специалисты указывали на иные данные, согласно которым число групп и членство в них в последние годы, напротив, возрастало, в то время как другие отмечали, что имеющиеся в нашем распоряжении цифры просто не отражают реалии групповой жизни в столь сложном обществе, каким являются США.8
Помимо вопроса о том, как эффективно подсчитать групповое членство, есть, по меньшей мере, еще три проблемы, связанные с вычислениями. Во-первых, социальному капиталу присуще важное качественное измерение. Хотя лиги игры в кегли или садовые общества действительно способны, как предполагал Алексис де Токвиль, поощрять сотрудничество и взаимодействие, они все же довольно радикально отличаются от таких организаций, как американская морская пехота или мормонская церковь, природой тех коллективных действий, которые стимулируют. Достаточно сказать, что любители боулинга едва ли преуспеют в высадке десанта на какой-нибудь пляж. Следовательно, адекватное измерение социального капитала должно принимать в расчет сущностные особенности совместных действий, на которые способна группа.
Вторая проблема связана с тем, что экономист назвал бы «позитивными издержками» членства в группах, а мы именуем «позитивным радиусом доверия». Хотя социальный капитал требуется любой группе, некоторые из них способны распространять узы доверия (и, следовательно, сам социальный капитал) за свои собственные пределы. Как указывал Вебер, пуританство настаивало на честности не только по отношению к товарищам по религиозной общине, но и ко всем людям. С другой стороны, бывают и такие группы, где нормы взаимности практикуются лишь среди узкого меньшинства членов. Едва ли есть основания полагать, что в таких, скажем, организациях, как Американская ассоциация пенсионеров, которая насчитывает около 30 миллионов членов, кто-то доверяет своему соседу или действует с ним сообща только потому, что оба платят ежегодные взносы в одну и ту же кассу.
Последняя проблема касается «негативных издержек» групповой жизни. Целый ряд групп проповедует нетерпимость, ненависть и даже насилие по отношению к аутсайдерам. И хотя ку-клукс-клан, «Нация ислама» или «Мичиганская милиция», бесспорно, обладают социальным капиталом, общество, которое сплошь состоит из таких групп, едва ли будет демократическим. Даже друг с другом подобные объединения взаимодействуют с трудом, а скрепляющие их внутренние связи скорее отгораживают их от внешнего мира.
Нам должно быть ясно, что получение более или менее достоверной цифры, выражающей наличие социального капитала в таком большом и сложном обществе, как Соединенные Штаты, путем простой переписи групп весьма маловероятно. Имеющиеся у нас эмпирические данные характеризуются разной степенью достоверности, охватывают лишь один сегмент действующих в стране групп и не позволяют судить об их качественных различиях.9
Альтернативой измерению социального капитала как позитивной ценности выступает куда более легкая фиксация его отсутствия, основанная на традиционных показателях социальных дисфункций, таких как уровень преступности, количество разводов, число наркоманов, статистика судебных тяжб, самоубийств, уклонения от налогов и так далее. В основе названного подхода лежит предположение о том, что раз социальный капитал отражает наличие кооперативных норм, социальные аномалии ipso facto свидетельствуют о дефиците социального капитала. Индикаторы социальных расстройств (несмотря на двусмысленность некоторых из них) имеются в большем изобилии, нежели данные по членству в тех или иных группах, и доступны в сравнительной перспективе. В частности, Национальная комиссия по гражданскому обновлению опирается в своей деятельности именно на такую методику.
Правда, весьма серьезной проблемой, связанной с фиксацией недостатка социального капитала, является то, что в данной процедуре полностью игнорируется проблема распределения. Подобно тому, как «обычный» капитал зачастую распределен в обществе неравномерно (что отмечается статистикой доходов), социальный капитал тоже может распределяться аналогичным образом — слои социально ориентированных, способных к самоорганизации людей порой соседствуют с очагами крайней атомизации и социальной патологии.
Вопреки довольно распространенному мнению, социальный капитал не похож на редкое культурное сокровище, передаваемое от одного поколения к другому и в случае утраты невосстановимое. Скорее, он постоянно и спонтанно создается людьми в процессе их повседневной жизни. Он созидался в традиционных социумах, и точно так же ежедневно творится отдельными индивидами и целыми фирмами в современном капиталистическом обществе.
Систематическое исследование вопроса о том, как упорядоченность социального капитала рождается из спонтанности и разрозненности, является одним из наиболее важных интеллектуальных достижений конца XX века. В этом деле лидировали экономисты, что едва ли удивительно, поскольку в центре внимания современной экономики находятся рынки, а они, как известно, — первейший пример порядка, возникающего из хаоса. Именно экономист Фридрих фон Хайек выдвинул программу изучения того, что он называл «расширенной сферой человеческого взаимодействия», то есть всей совокупности правил, норм и ценностей, которые позволяют членам капиталистического общества трудиться сообща.10
Никто не будет отрицать, что социальный порядок зачастую складывается иерархически. Полезно, однако, иметь в виду, что упорядоченность может формироваться под влиянием целого спектра причин, начиная с иерархического и централизованного типа власти и заканчивая абсолютно децентрализованным и спонтанным взаимодействием индивидов. Диаграмма 1 поясняет данный тезис.
Диаграмма 1. Континуум норм.
Иерархия проявляет себя в различных формах, от трансцендентных и до вполне земных. В первом случае сошлемся на Моисея, сходящего с горы Синай с десятью заповедями. Во втором — на устанавливаемые руководством фирмы «корпоративные правила», регулирующие взаимоотношения с клиентами. Источники спонтанно зарождающегося порядка столь же разнообразны; среди них как слепая игра природы, так и весьма изощренные переговоры адвокатов касательно, скажем, прав на подземные воды. Нормы, складывающиеся сами по себе, в основном являются неформальными (неписаными и не требующими обнародования), в то время как правила и установки, проистекающие из иерархических источников, чаще всего приобретают форму писаных законов, конституций, священных текстов или бюрократических циркуляров. Иногда границы между спонтанным и иерархическим порядком весьма зыбки: например, в таких англоязычных странах, как Великобритания и США, обычное право возникает из стихийного взаимодействия множества судей и адвокатов, хотя формальная юридическая система также признает его силу.
Континуум, простирающийся от иерархически генерированных норм до спонтанно генерированных, можно дополнить еще одним. Он будет включать в себя, с одной стороны, нормы, которые родились в результате рационального выбора, а с другой стороны — унаследованные обществом от предков и по сути своей иррациональные. Наложение двух этих осей друг на друга создает матрицу, объемлющую все возможные типы норм и представленную на Диаграмме 2. Использование нами термина «рациональный» в данном контексте означает лишь то, что альтернативные нормы на сознательном уровне никогда не обсуждались и появились очень давно. Разумеется, рациональные решения не всегда бывают правильными, что не идет на пользу людям, их принимающим. В то же время иррациональные нормы вполне способны быть весьма функциональными, как это имеет место в отношении религиозных верований, поддерживающих социальную стабильность или экономический прогресс.
Диаграмма 2. Матрица норм — 1.
Это разграничение рационального и иррационального во многом соответствует междисциплинарной границе, разделяющей социологию и экономику. Социология, в конечном счете, является дисциплиной, посвященной исследованию общественных норм. Социологи полагают, что по мере взросления человек подвергается социализации, наделяющей его целым набором ролей и ипостасей, — среди них, в частности, могут оказаться «католик», «рабочий», «отец», «бюрократ», — каждая из которых задает целый комплекс норм и правил поведения. Нормы скрепляют человеческие сообщества и навязываются ими, очерчивая диапазон тех решений, с помощью которых люди способны менять ход своей жизни.
Специалисты нынешнего поколения уделяли повышенное внимание важности норм и правил в экономике. По замечанию Рональда Хейнера, даже будучи рациональными существами, мы не способны принимать осмысленные решения по каждому поводу. Если бы дело обстояло иначе, человеческие поступки стали бы непредсказуемыми, а наша повседневная деятельность оказалась парализованной. Нам пришлось бы постоянно размышлять, стоит ли оставлять чаевые официанту, расплачиваться с таксистом строго по счетчику, вносить на свой пенсионный счет одну и ту же сумму ежемесячно.11 На деле более рациональным выглядит стремление подчинить свое поведение неким примитивным правилам, даже несмотря на то, что последние не всегда влекут верные решения: ведь попытка рационализировать все свои поступки является довольно дорогостоящим делом, да и нужная информация иной раз оказывается недоступной.
Вокруг идеи о том, что установленные правила играют важнейшую роль в рациональном экономическом поведении, сложилась особая экономическая субдисциплина, так называемый «новый институционализм». Историк экономики Дуглас Норт называет «институтом» любую норму, формальную или неформальную, которая регулирует социальные взаимоотношения.12 Он отмечает, что наличие общепринятых правил необходимо для сокращения трансакционных издержек; если бы у нас не было правил, требующих, например, уважения частной собственности, пришлось бы каждый раз договариваться о собственности заново. Подобное положение вещей, разумеется, не способствовало бы ни рыночному обмену, ни инвестициям, ни экономическому росту.
Таким образом, подчеркивая значимость норм, экономисты ничуть не отличаются от социологов. Расхождения между учеными начинаются там, где речь заходит о происхождении правил и установлений. Социологи (а также антропологи) чувствуют себя гораздо увереннее в описании уже сложившихся норм, нежели в разъяснении их происхождения. Зачастую в социологических исследованиях дается довольно статичная картина человеческого общества; ее сторонники утверждают, в частности, что мальчики из бедных итальянских семей Нью-Йорка подаются в банды в силу «нивелирующего давления группы».
Но из предположений такого рода неизбежно вытекает вопрос о том, откуда упомянутое «нивелирующее давление» берет свое начало. Можно отследить эволюцию таких норм на протяжении двух или трех последних поколений, но их более глубокие истоки теряются в далеком прошлом. Среди социологов и антропологов некогда была популярна «функционалистская» школа, пытавшаяся дать рациональное объяснение самым причудливым социальным установлениям. Например, практикуемый в индуистской культуре отказ от потребления говядины объясняли ссылками на то, что коров в этом обществе стремились беречь для других целей, таких как пахота и получение молока. При этом адептов данной школы ничуть не заботило, что индийские мусульмане, живущие в сходных экологических и экономических условиях, поедали коровье мясо с удовольствием, а сеть ресторанов «Макдональдс» в Дели импортирует любые сорта говядины из Австралии и Аргентины, невзирая на действующие запреты.
Преодолению возникших трудностей способствовали экономисты, которые в последние годы без всякого стеснения применяли свою методологию во всех областях социального поведения. Одно из весьма развитых направлений экономики — «теория игр» — специально занимается происхождением социальных норм и установлений. Как отмечалось выше, экономисты не отрицают обусловленность любого человеческого поступка теми или иными правилами. Вместе с тем процесс выработки норм кажется им вполне рациональным и, следовательно, объяснимым.
Допустив некоторое упрощение, можно сказать, что экономическая «теория игр» начинается с предпосылки, согласно которой любой человек приходит в этот мир вполне изолированным индивидом с множеством эгоистичных желаний или предпочтений, отнюдь не обремененным какими-либо социальными узами и обязательствами. Во многих ситуациях, однако, мы способны более эффективно удовлетворять собственные потребности, сотрудничая с другими людьми и попутно устанавливая кооперативные нормы, которые регулируют социальные отношения. Следуя данной логике, люди могут действовать альтруистично, но только потому, что рано или поздно догадываются о выгоде альтруизма — ведь другие тоже будут вести себя подобным образом. С помощью математических выкладок «теория игр» пытается вникнуть в суть тех стратегий, которые ведут человека от эгоизма к кооперации.
Если попытаться разместить различные типы норм на предложенной выше двухмерной матрице, то получится нечто вроде Диаграммы 3.
Диаграмма 3. Матрица норм — 2
Например, правила, которые регулируют деятельность автомобильного пула*, лежат в секторе рациональных и спонтанно формирующихся норм. Иными словами, такие правила вырабатываются не централизованно, но обычно после обсуждения и опытной «обкатки» среди участников. Формальное право, внедряемое как диктатурами, так и демократиями, следует отнести к разряду рациональных и иерархических норм. Сюда относятся выработка конституций, социальная инженерия и прочие усилия по руководству обществом сверху. Обычное право, напротив, возникает подобно регламенту автомобильного пула, то есть спонтанно и рационально. Организованные религии откровения обычно регулируются иерархически, их происхождение объясняется ссыпками на высшую силу, Бога, а диктуемые ими правила не подлежат рациональному обсуждению. Некоторые народные религии (типа даосизма или синтоизма в Восточной Азии), а также квазирелигиозные культы возникают нецентрализованно и не нуждаются в рациональной санкции. Соответственно, эта разновидность религиозных норм будет располагаться в нижнем левом и нижнем правом секторах. Наконец, нормы, коренящиеся в биологии, заполняют сектор иррационального и стихийного. В частности, именно здесь находится табу на инцест. Новейшие исследования свидетельствуют, что социальный запрет на кровосмешение, несмотря на всю его условность, коренится в естественном отвращении человеческих существ к сексуальным контактам с близкими родственниками.
Можно предположить, как это делают многие, что по мере модернизации общества новые нормы и установления возникают в основном не в нижних, а в верхних квадратах, и в первую очередь в верхнем левом (отражающем компетенцию государства). Понятийный ряд, привычно выстраиваемый в связи с модернизацией такими теоретиками, как Генри Мейн, Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм и Фердинанд Теннис (рационализация, бюрократизация, переход от статусных взаимоотношений к контрактным и от Gemeinschaft— к Gesellschaftj, весьма характерен. Он показывает, что формально-рациональная легальная власть, делегируемая государству, в современных обществах оказывается главным источником порядка. Правда, всякий, кто пытался пробраться сквозь дебри неписаных правил, регулирующих взаимоотношения полов в современной Америке, знает, что неформальные нормы никуда не исчезли и едва ли исчезнут в ближайшем будущем.
Поскольку люди более восприимчивы к нормам, устанавливаемым иерархической властью, а не порождаемым «расширенной сферой человеческого взаимодействия», о которой говорил фон Хайек, было бы полезно более пристально взглянуть на два квадрата, занимающих правую половину Диаграммы 2. Это поможет нам осознать пределы и ограничения стихийного порядка. «Самоорганизация» стала волшебным словом не только для экономистов, но и для специалистов по информационным технологиям, консультантов по вопросам менеджмента и профессоров школ бизнеса. Но, тем не менее, такого рода порядок способен возникать лишь в строго определенных условиях, а универсальной формулы, которая обеспечивала бы эффективную координацию в группах, просто не существует.
В минувшие годы теоретическими и эмпирическими исследованиями стихийно складывающихся отношений занималась в основном экономика и смежные дисциплины. Многие труды этого жанра посвящены происхождению норм, касающихся права собственности.13 Особо сложную проблему общественной кооперации представляют собой ресурсы общего использования, такие как пастбища, леса, грунтовые воды и тому подобное, поскольку именно с ними связано явление, которое Гарретт Хардин назвал «трагедией общин».14 Суть его в том, полагает упомянутый автор, что пастбища истощаются, а в реках пропадает рыба. Согласно Хардину, проблему распределения общих ресурсов способна разрешить только иерархически устроенная власть в лице карающего государства или даже наднационального регулирующего органа.
В противовес иерархической трактовке происхождения норм многие экономисты выдвигают стихийный подход. В широко цитируемой статье Рональда Коза, называющейся «Проблема социальных затрат» и написанной на основе богатого правового и экономического материала, утверждается, что когда трансакционные издержки равны нулю, изменение формальных правил ответственности не влияет на распределение ресурсов.15 Но проблема применения «теоремы Коза» к реальным ситуациям состоит в том, что трансакционные издержки почти никогда не бывают нулевыми. Как правило, выработка частными лицами справедливых договоренностей друг с другом дается нелегко, особенно если они не равны в имущественном или властном плане.
С другой стороны, экономисты не раз отмечали, что трансакционные издержки заметно меньше в тех ситуациях, где имеет место самоорганизация, а социальные нормы созидаются снизу. В данной связи Роберт Сагден упоминает о традициях дележа древесины, выбрасываемой на английские пляжи, согласно которым пришедший первым получает свою долю в первую очередь, но при этом никогда не забирает себе все.16 Роберт Элликсон также приводит многочисленные примеры стихийно вырабатываемых установлений в экономике. Например, в XIX столетии американские китобои часто оказывались на грани конфликта, когда кит, загарпуненный одним судном, освобождался, а потом вновь захватывался другим, не тратившим время на его выслеживание. В результате был выработан детализированный свод неформальных правил, позволяющих снимать противоречия и делить добычу по справедливости.17
Большая часть литературы, посвященной спонтанному нормотворчеству, состоит из перечисления всевозможных случаев и ситуаций и не позволяет понять, насколько часто новые нормы складываются под влиянием стихийных факторов. Единственным исключением можно считать работу Элинор Острем, собравшей около пяти тысяч примеров совместного использования тех или иных ресурсов, — число, которое позволило ей делать эмпирически состоятельные обобщения, касающиеся изучаемых явлений.18 Основной вывод этого автора заключался в том, что человеческие сообщества в самые разные эпохи и в различных местах находили способы преодолевать «трагедию общин», причем происходило это гораздо чаще, чем принято думать. Многие из предлагаемых решений не имели отношения ни к приватизации общих ресурсов (способ, зачастую выбираемый экономистами), ни к государственному регулированию (вариант, поощряемый неэкономистами). Вопреки предложениям и тех, и других, общины оказывались в состоянии рационально формулировать неформальные (а иногда и формальные) процедуры раздела общих богатств, в которых соблюдалось равенство, и которые, в то же время, не допускали преждевременного их истощения. Такие решения формулировались при том же условии, которое позволяет преодолевать, причем для обеих сторон, «дилемму узника». Упомянутым условием выступает повторяемость одних и тех же ситуаций. Иначе говоря, если люди знают, что им и дальше придется жить бок о бок в сообществах, где стабильное сотрудничество будет вознаграждаться, они проявят интерес и к приобретению доброй репутации, и к наказанию тех, кто нарушает принятые правила.
Из работ Элинор Острем и ее единомышленников следует, что стихийный порядок устанавливается лишь там, где имеется строго определенный набор условий. Именно поэтому во многих случаях его либо не удается достичь, либо он приводит к исходам, не слишком благоприятным для общества в целом. Острем отмечает, что попытки регулировать пользование общими ресурсами часто проваливаются. В перечисляемых ею закономерностях самоорганизации приводятся несколько серьезных причин, в силу которых общества далеко не всегда добиваются нужных решений.
Размер. Манкур Олсон указывал, что проблема «отщепенцев» обостряется по мере разрастания группы, поскольку отслеживать поведение индивидов становится все сложнее и сложнее. Совместно практикующие врачи или партнеры по адвокатской фирме обычно видят, когда один из них работает недостаточно усердно; но на фабрике, где заняты десять тысяч рабочих, за всеми уследить невозможно. Более того, когда группы становятся еще больше, система просто надламывается. Отслеживать репутацию отдельных лиц становится все сложнее; контроль и применение карательных санкций делаются дорогостоящими, а требования экономии вынуждают общество сворачивать отправление этих функций.
Границы. Для того, чтобы состоялось стихийное складывание норм, очень важно обозначить четкие границы группового членства. Если вступать в группу или покидать ее можно, когда заблагорассудится, или если неясно, кто является членом, а кто нет (и, соответственно, непонятно, на кого распространяется право пользования ресурсами группы), то у индивидов отсутствуют стимулы заботиться о своей репутации. Это, в частности, объясняет, почему в тех районах, для которых характерны высокая мобильность населения, бурный экономический рост или расположенность у транспортных артерий, уровень преступности растет, а социальный капитал, напротив, тает.
Повторяемость взаимодействия. Многие изученные Элинор Острем общины, успешно решающие проблемы пользования общими ресурсами, принадлежат к разряду традиционных, не ощущают социальной мобильности или не контактируют с внешним миром. Люди беспокоятся о своей репутации только тогда, когда знают, что им придется иметь дело друг с другом и в будущем.
Первичные нормы, конституирующие общую культуру. Выработке кооперативных норм зачастую предшествует наличие неких первичных установлений, разделяемых членами группы. Культура обеспечивает общность не только словаря, но и жестов, мимики, прочих личных привычек, свидетельствующих о намерениях человека. С помощью культуры люди отличают «кооператоров» от обманщиков; передавая правила поведения по наследству, они делают жизнь внутри общины более предсказуемой. Люди более склонны настаивать на наказании тех, кто нарушает нормы именно их культуры, а не какой-то другой. И наоборот, новые нормы сотрудничества гораздо сложнее утверждать, нарушая культурные границы.
Власть и справедливость. Неформальные социальные нормы часто отражают способность одной группы доминировать над другой, опираясь на более высокий уровень благосостояния, культуры, интеллектуального развития или на прямое насилие и принуждение. Есть социальные нормы, которые кажутся несправедливыми, хотя сообщество принимает их вполне добровольно. В качестве примера можно упомянуть нормы, оправдывающие рабство или подчинение женщин мужчинам.
Устойчивость дурных решений. Можно предположить, что утвердившиеся в обществе несправедливые, малоэффективные или непродуктивные нормы со временем исчезнут сами собой, поскольку они не соответствуют интересам практикующих их сообществ. В правовой и экономической литературе довольно часто встречается тезис, согласно которому все сущее, воплощая в себе ту или иную степень пригодности, подвержено постоянному повышению эффективности. Вместе с тем дурные, несовершенные или непродуктивные нормы благодаря традиции, социализации и ритуалу могут господствовать в социальной системе на протяжении целых поколений.
Спонтанное воспроизводство социального капитала возможно в относительно малых, стабильных группах, членство в которых исчисляется сотнями или, в крайнем случае, тысячами. Оно наблюдается и в более населенных обществах, но лишь в тех из них, где уже есть устойчивая политическая система и господство права, ибо социальный капитал во многом является следствием прочного правопорядка. Но когда стихийно формирующиеся группы становятся слишком большими, то проблемы, связанные с обеспечением общего блага (например, назначение людей, которые участвуют в выработке норм, контролируют «отщепенцев», следят за соблюдением установленных правил и так далее), обостряются до предела. Составленный Элинор Острем каталог правил, регламентирующих использование общих ресурсов, имеет отношение к культурам с маленькой буквы; автор говорит о частных нормах небольших сообществ, которые обычно не ассоциируются с крупными и важными культурными системами. Литература о стихийно складывающемся порядке фактически обходит вопрос о формировании норм, приемлемых для больших групп: наций, этнолингвистических общностей или цивилизаций. Культуры с заглавной буквы — такие как исламская, индуистская, конфуцианская или христианская — не вызревают спонтанно.
Матрица, представленная на Диаграмме 2, является всего лишь таксономической основой для размышлений о том, как в современных обществах накапливается социальный капитал. Мнения людей о происхождении кооперативных норм обычно окрашены идеологическими предпочтениями, диктующими, откуда именно данные нормы должны происходить. Традиционалисты-консерваторы полагают, что в их основе лежат религия и прочие иррациональные инстанции, располагающиеся в нижнем левом квадрате; либералы рассуждают о функционировании «неограниченных рынков», но при этом имеют в виду верхний левый квадрат (тот, где находятся государственные учреждения). Наконец, свободомыслящие всех оттенков надеются, что нормативная основа общества спонтанно зародится в одном из секторов справа. Не стоит, однако, забывать, что в современных обществах в каждом квадрате можно найти нетривиальную подборку случаев и что четыре основных источника социального капитала взаимодействуют друг с другом довольно непростым образом.
Формальные законы играют важную роль в складывании неформальных норм, как это происходит с законодательством о гражданских правах в Соединенных Штатах; одновременно неформальные установления подталкивают к учреждению тех или иных политических институтов. Религия по- прежнему остается важным источником культурных норм, причем даже в секулярных обществах; вместе с тем, попадая в конкретный исторический контекст того или иного общества, религиозные традиции претерпевают спонтанную эволюцию. Постижение сути подобных взаимоотношений и подготовка составленного опытным путем перечня источников, порождающих нормы культуры, остается делом будущего.
Сеймур Мартин Липсет,
Габриэль Салман Ленц
Коррупция, культура и рынки
Растущий интерес к социальным факторам, стимулирующим демократию и экономическое развитие, породил обширную литературу о масштабах, источниках и последствиях коррупции. В настоящей статье предпринимается попытка обобщения теоретического и эмпирического анализа этого явления. Развивая межкультурную и историческую дискуссию, посвященную коррупции, авторы знакомят читателя с некоторыми эмпирическими находками исследовательской литературы. Затем результаты этих изысканий накладываются на две теоретические основы: предложенную Робертом Мертоном схему «целей и средств» и выдвинутую Эдвардом Банфилдом «партикуляристскую» гипотезу.
Специалисты по-разному отвечают на вопрос о том, что такое коррупция. Как утверждает Арнольд Хейденхеймер в работе «Политическая коррупция», «история этого термина изобилует самыми различными смыслами и значениями».1 Политологи и философы подчеркивают отношение этого явления к политической сфере, трактуя его как попытку добиться богатства или власти незаконными средствами, то есть получить личную выгоду за общественный счет.
В сложных социальных системах, начиная с Египта, древнееврейских государств, Греции, Рима и вплоть до наших дней, коррупция буквально вездесуща. Диктаторские и демократические политии; феодальные, капиталистические и социалистические экономические системы; христианские, мусульманские, индуистские и буддийские культуры и религиозные институты — все испытали воздействие коррупции, хотя, разумеется, в различной степени. Вечное присутствие, устойчивость и постоянное возвращение коррупции говорят о том, что к ней нельзя относиться как к дисфункции, ликвидируемой целенаправленным человеческим усилием. Для того, чтобы разобраться, почему в одних эпохах, географических широтах или культурах коррупция распространяется больше, чем в других, нужны специальные исследования.
До недавнего времени эмпирические исследования в этой области были представлены в основном анализом конкретных ситуаций и случаев. Вместе с тем, откликаясь на растущие потребности транснациональных корпораций, консалтинговые фирмы разработали несколько индексов коррупции, коренным образом трансформировавших изучение данного феномена и позволивших ученым проверить ряд гипотез, касавшихся его причин и следствий.
Одним из наиболее используемых инструментов изучения политической коррупции стал Индекс восприятия коррупции (CPI–Corruption Perceptions Index), предложенный организацией «Transparency International». В таблице 1 перечисляются 85 стран, начиная с наименее коррумпированных и заканчивая наиболее коррумпированными.
Этот индекс «представляет собой «опрос опросов», произведенный на основании многочисленных «замеров» мнений экспертов и представителей публики, которые касаются степени распространения коррупции в различных странах мира».2 Он охватывает те страны, где регулярно проводятся как минимум три опроса на данную тему, хотя в некоторых случаях число таких опросов достигает двенадцати. Все источники опираются на одно и то же определение коррупции, понимаемой как злоупотребление публичной властью ради частных выгод. В материалах CPI политическая и административная коррупция не разграничиваются между собой, и поэтому индекс раскрывает обобщенное восприятие коррупции. Приводимые данные не затрагивают межсоциальных и межкультурных различий в коррупции. Они не содержат информации и о коррумпированности частных организаций.
Методология CPI нередко оспаривается; по мнению некоторых авторов, она отражает лишь восприятие коррупции в той или иной стране глазами международных чиновников. В действительности, однако, ее опросами охватывается и местное население. В индекс CPI включаются только те страны, в отношении которых имеются данные хотя бы одного такого опроса. Как бы то ни было, результаты опросов, проводимых среди чиновников и экспертов, весьма созвучны результатам аналогичных опросов населения. Оценки, выставляемые странам, варьируют от 0 (наименьший уровень коррупции) до 10 (наибольший уровень). Опираясь на данные Всемирного опроса по изучению ценностей (World Values Surveys— WVS) 1995 года, Рональд Инглхарт отмечает, что мнения о распространенности коррупции в странах, где проживают респонденты, тесно коррелируют с оценками CPI.
Большая часть этой статьи посвящена взаимоотношению культурных ценностей и коррупции. Дефицит межнациональных количественных данных, касающихся таких ценностей и установок, довольно долго препятствовал сравнительным исследованиям в упомянутой области. Но опросы WVS, проведенные в 1981–1982, 1990–1993 и 1995–1996 годах, предоставили специалистам всю необходимую информацию. Опрос 1995–1996 года охватывал шестьдесят государств; пока его результаты недоступны для анализа, но уже в ближайшее время ситуация изменится. В настоящей публикации мы опираемся на данные опроса 1990–1993 годов, проведенного в сорока трех странах, в которых проживают 70 процентов населения планеты. Он охватывал как бедные, так и богатые страны, среднедушевой доход в которых варьирует от 399 до 30000 долларов в год. Качество выборки тоже было различным. В наименее развитых государствах и некоторых бывших советских республиках к опросам привлекалось в основном городское и грамотное население, установки которого не слишком отличаются от ценностных ориентиров граждан индустриальных стран.3 Поэтому не исключено, что полученные данные недооценивают масштабы межнациональных различий, разделяющих страны «первого», «второго» и «третьего» мира.
Разлагающее влияние коррупции на многие аспекты экономического развития подкрепляется многочисленными документальными свидетельствами. Исследования показывают, что высокий уровень коррупции заметно сокращает показатели роста ВНП. Предпринятый Паоло Мауро регрессивный анализ обнаружил, что понижение индекса коррупции на 2,4 пункта (по шкале от 1 до 10) сопровождается 4-процентным повышением роста среднедушевого дохода.4 Воздействие коррупции на показатели роста по меньшей мере отчасти проявляется в сокращении инвестиций из-за дополнительных рисков, закладываемых в расчеты инвесторами. Кроме того, коррупция тормозит экономическое развитие, приводя к сокращению расходов на образование. Понижение индекса коррупции на 2,38 пункта (стандартная девиация) ассоциируется с увеличением государственных ассигнований на образование примерно на 0,5 процента от ВВП5
Почему коррупция влияет на образование? Судя по результатам исследований, правительства, которые страдают от коррупции, тратят больше денег в тех областях, где значительнее размеры взяток.6 Коррумпированные чиновники способны направлять бюджетные потоки туда, где поборы взимаются более эффективно. Крупные и сложные проекты типа аэропортов или скоростных магистралей благоприятствуют обману. И, напротив, в такой области, как образование, затраты и полученная отдача более заметны, что мешает коррупционерам.
Другое исследование связывает коррупцию с неравенством доходов. Данные, полученные в разных странах, выявляют прочную взаимосвязь между коррупцией, неравенством доходов и бедностью. Чем ниже положение страны в Индексе восприятия коррупции, тем больше вероятность того, что ей присущ высокий «коэффициент Джини», означающий серьезное имущественное неравенство. Возрастание уровня коррупции всего на 0,78 пункта влечет за собой резкое сокращение доходов беднейших слоев населения — до 7,8 процентов в год.7
В качестве переменной, наиболее прочно связанной с уровнем коррупции, в международных сравнительных исследованиях рассматривается среднедушевой доход.8 Богатые и экономически развитые страны в наименьшей степени подвержены коррупции. Согласно упомянутому выше индексу «Transparency International», в первых двадцати странах, наименее затронутых этих социальным злом, среднедушевой доход составлял 17 тысяч долларов или более (см. Таблицу 1), тогда как в двадцати самых коррумпированных данный показатель равнялся 4 тысячам и даже менее. В ряду последних оказались в основном наиболее отсталые или бывшие коммунистические страны. В то же время лишь шесть западноевропейских государств не попали в двадцатку лидеров.
Взаимосвязь коррупмированности и уровня доходов обусловлена следующими обстоятельствами. Большие доходы сокращают коррупцию, меняя систему стимулирования государственных служащих: по-видимому, рост благосостояния сдерживает тягу к незаконно приобретаемым деньгам. При этом параллельно с ростом доходов усиливается строгость наказаний за деяния, связанные с коррупцией.
Поощряя демократию, экономическое развитие также содействует снижению коррупции.9 Кроме того, прогресс повышает уровень образованности, а это заставляет гражданина более внимательно относиться к последствиям своих действий10 Степень интеграции той или иной страны в мировую экономику, фиксируемая показателями внешнеторгового оборота, тоже негативно коррелирует с уровнем коррупции. Включение в глобальное сообщество приучает народы и отдельных граждан к нормам, принятым в развитых государствах. Условием членства в таких объединениях, как ЕС или НАФТА, является принятие данных норм.
Систематические сравнительные исследования, посвященные вопросу о том, как культурные и политические факторы воздействуют на коррупционный потенциал общества, представляют собой довольно новый феномен. Имеющиеся статистические данные указывают на взаимосвязь уровня коррупции и социальной структуры общества, его этнолингвистического состава, распространения в нем тех или иных религиозных традиций. В обширном сравнительном исследовании Даниэл Трисман приводит убедительные доказательства того, что целый ряд культурных и институциональных факторов снижает уровень коррупции. В полном созвучии с исследованиями, затрагивающими влияние на коррупцию демократических преобразований, выкладки Трисмана доказывают, что большая доля протестантского населения и пребывание в составе британской колониальной империи представляют собой два важнейших обстоятельства, снижающих уровень коррумпированности общества.
Возможные механизмы, с помощью которых протестантизм задает именно такое поведение, будут обсуждаться нами ниже. Что же касается британского колониального влияния, то, как считает Трисман, оно воспитывало у населения уважение скорее к процедуре, чем к авторитету власти. По словам Гарри Экштейна, «для британцев процедура — не просто процедура, но почти сакральный ритуал».11 Судя по всему, стремление судей и государственных чиновников следовать установленным правилам даже в тех случаях, когда подобное поведение вредит сиюминутным интересам власти, повышает шансы на искоренение коррупции. Не исключено, что британское наследие подавляло коррупцию и через свою позитивную связь с демократией.
Два социологических подхода позволяют нам уточнить взаимоотношения культуры и коррупции. В основе первого лежат работы классика современной социологии Эмиля Дюркгейма, переосмысленные Робертом Мертоном. В своей книге «Социальная теория и общественная структура» Мертон представляет схему «целей и средств», которая объясняет, почему в различных странах к нарушителям норм относятся по-разному.12 Второй подход имеет отношение к семье. Политолог Эдвард Банфилд глубоко исследовал вопрос о том, каким образом крепкие семейные узы (например, в Южной Италии и на Сицилии) стимулируют высокий уровень коррупции.13 Истоки данной теории восходят к Платону, который отмечал, что близкие отношения в семье, особенно между родителями и детьми, заставляют ее членов руководствоваться родственными предпочтениями, то есть практиковать непотизм. По мнению Банфилда, уровень коррупции зависит от прочности семейных ценностей, включающих выраженное чувство долга.
Согласно теории Мертона, коррупция есть такая разновидность социального поведения, которая формируется под давлением общества и выражается в нарушении установленных норм. Этот автор подчеркивает, что социальная система задает культурные цели, к которым стремятся индивиды, а также устанавливает средства для достижения этих целей — институциализированные нормы. Используя формулировку Мертона, тех, кто стремится к цели, применяя лишь социально оправданные средства, можно назвать конформистами. Но социальная система заставляет добиваться высоких доходов или общественного признания также и тех, чьи возможности — в силу расовой принадлежности, национальности, отсутствия необходимых навыков, недостатка капитала — оказываются ограниченными. Рынок социальных достижений организован так, что ему всегда присуще несоответствие между спросом (целями и ценностями) и предложением (средствами). Следовательно, многие из тех, кто довольно рано осознает ограниченность своих возможностей в этой гонке, отвергнут общие правила игры и попытаются добиться успеха недозволенными («творческими» или преступными) методами. С помощью предложенной Мертоном аналитической основы удается объяснить всевозможные разновидности отклоняющегося поведения, причем как среди низших классов, так и среди различных этнических групп Америки. Подобные обобщения собраны Даниэлем Беллом.14.
Из теории Мертона следует, что культурам, которые ориентируются на экономический успех, но при этом игнорируют принцип равенства возможностей, присущ более высокий уровень коррупции. Эта гипотеза подтверждается данными WVS за 1990–1993 годы, также обнаруживающими наличие подмеченной связи между культурной мотивацией и коррупцией. Крайние случаи тоже вполне вписываются в предлагаемую аналитическую основу. Чем беднее страны, культуры которых нацелены на успех, тем более они коррумпированы. Например, в России, Южной Корее и Турции, согласно упомянутым опросам, личный успех ценится выше, чем в других местах. Эти же страны — в ряду самых коррумпированных.
И, наоборот, в соответствии с теорией Мертона, в странах, где значимость успеха не слишком подчеркивается, а граждане пользуются равными возможностями, коррупция не особенно распространена. В данном смысле показательны Дания, Швеция и Норвегия. Эти государства, если верить используемой нами шкале, наименее ценят личные достижения и в то же время наименее коррумпированы. По-видимому, здесь схема «целей и средств» проявляет себя довольно слабо.
Поделиться книгой: