Помоги проекту - поделись книгой:
Диаграмма 2. Уровни экономического развития 65 обществ в сопоставлении с двумя измерениями межкультурной вариантности
Доля ВНП на душу населения — лишь один из целого ряда индикаторов, свидетельствующих об уровне экономического прогресса. Как отмечал Маркс, появление промышленного рабочего класса стало основным событием современной истории. Более того, с изменением природы рабочей силы сменяют друг друга три самостоятельных стадии экономического развития: аграрная, индустриальная и постиндустриальная (Bell, 1973, 1976). Сказанное означает, что для обществ, представленных на Диаграммах 1 и 2, можно предложить еще одну градацию. Страны, где большая часть рабочей силы занята в сельском хозяйстве, расположены у нижнего поля, страны с преобладанием промышленных рабочих — у верхнего края, а страны с высокой занятостью в сфере обслуживания — у правого края нашей карты.
Согласно теории модернизации, культура общества по мере экономического развития меняется вполне предсказуемым образом, и имеющиеся у нас данные помогают проверить точность подобных прогнозов. Различия в экономическом положении связаны с серьезными перепадами в культурной сфере. Несмотря на это, мы обнаруживаем ясные свидетельства сохранения традиционных культурных зон. Используя максимально свежие статистические данные по каждому обществу, мы разработали систему «подставных» переменных, позволяющих отразить англоязычный или, напротив, неанглоязычный, коммунистический или некоммунистический в прошлом характер каждого общества для всех секторов Диаграммы 1. Эмпирический анализ этих переменных свидетельствует, что «культурные координаты» конкретных стран далеко не случайны. Восемь из девяти зон, выделенных на Диаграмме 1, демонстрируют статистически значимые связи по меньшей мере с одним из двух основных измерений межкультурной вариативности. (Единственным исключением является сектор католической Европы; он вполне когерентен, но в то же время нейтрален по отношению к обоим измерениям.)
Можно ли говорить о том, что «культурные секторы» просто отражают экономические различия? Разделяют ли, скажем, страны протестантской Европы сходные ценности лишь потому, что они богаты? На данный вопрос следует ответить отрицательно. При проверке показателя доли ВНП на душу населения и структуры рабочей силы с помощью множественного регрессивного анализа влияние историко-культурного наследия каждого конкретного общества сохраняет свою силу (Inglehart and Baker, 2000).
Для того, чтобы показать степень когерентности наших секторов, рассмотрим одну из ключевых переменных, используемых в литературе по межкультурным различиям: межличностное доверие (компонент измерения «выживание» — «самовыражение»). Джеймс Колмэн (Coleman, 1988, 1990), Габриэль Алмонд и Сидни Верба (Almond and Verba, 1963), Патнэм (Putnam, 1993) и Фукуяма (Fukuyama, 1995) отмечают, что межличностное доверие исключительно важно для созидания общественных структур, на которых стоит демократия, а также сложной системы социальных взаимосвязей, обеспечивающих расцвет предпринимательства. Как показано на Диаграмме 3, в плане межличностного доверия почти все протестантские страны опережают католические. Это верно и там, где мы ориентируемся на показатели экономического развития: межличностное доверие тесно коррелирует с уровнем ВНП на душу населения, но даже богатые католические страны по данному параметру отстают от богатых протестантских обществ.
Коммунистическое прошлое также накладывает отпечаток на эту переменную, поскольку практически все бывшие коммунистические страны отличаются относительно низкими ее значениями. Соответственно, даже протестантские государства, пережившие коммунизм, такие как Восточная Германия и Латвия, демонстрируют довольно невысокие уровни межличностного доверия. Из 19 стран, в которых более 35 процентов населения полагают, что большинству людей можно доверять, 14 являются протестантскими, 3 — конфуцианскими, в 1 преобладают индуисты и еще в 1 — католики. Из 10 наименее развитых европейских государств, отображенных на Диаграмме 3, католическими являются 8, а протестантских среди них вовсе нет.
Здесь уместно обратить внимание на поразительную согласованность этих данных с подготавливаемым организацией «Transparency International» индексом восприятия коррупции, который Сеймур Липсет и Габриэль Ленц рассматривают в одной из глав настоящей книги.
В рамках конкретных обществ католики могут ценить межличностное доверие столь же высоко, как и протестанты. Но решающее значение в таких вопросах играют не индивидуальные свойства, а совокупный исторический опыт нации. Как отмечал Патнэм (Putnam, 1993), межличностному доверию благоприятствует наличие горизонтальных, снизу контролируемых организаций; и напротив, господство больших, иерархических и централизованных бюрократий расшатывает межличностное доверие. Исторически римско-католическая церковь была прототипом иерархизированного, сверху контролируемого института, в то время как протестантские церкви были относительно децентрализованными и открытыми для контроля снизу.
Диаграмма 3. Межличностное доверие в сопоставлении с культурными традициями, уровнем экономического развития и религиозной традицией
Корреляция между доверием и долей ВНП на душу населения: г =.60 р<.000
Контраст между контролем снизу и преобладанием чуждой иерархии оказывает, по-видимому, долгосрочное воздействие на межличностное доверие. Очевидно также, что эти межкультурные различия не отражают современного уровня влияния соответствующих деноминаций. Католическая церковь за последние десятилетия заметно изменилась. Более того, во многих странах, особенно протестантских, причастность населения к церковной жизни сократилась до такого уровня, что только незначительное меньшинство посещает храмы регулярно. Но даже несмотря на то, что нынешнее большинство практически не имеет контактов с церковью, воздействие некогда мощных католических или протестантских традиций ощущает всякий, кто подвергается социализации в конкретном обществе.
Особенности ценностных установок, преобладающих сегодня в протестантских или католических странах, объясняются, прежде всего, историческим влиянием соответствующих церквей на общество в целом, а не нынешней их значимостью. Вот почему Германия, Швейцария и Нидерланды зачисляются нами в разряд традиционно протестантских обществ. (Исторически их формировал именно протестантизм, и это обстоятельство не отменяется даже тем фактом, что в настоящее время — под воздействием иммиграции, относительно низкого уровня рождаемости среди протестантского населения и бурных секуляризационных процессов — католиков в них может быть больше, чем протестантов.)
Гипотеза о том, что политическая культура тесно связана с демократией, получила широкое распространение непосредственно после выхода работы «Гражданская культура» (AlmondandVerba, 1963), но в 1970-е годы по разным причинам вышла из моды. Политико-культурный подход поставил важный эмпирический вопрос: способна ли культура того или иного общества повышать его восприимчивость к демократии? Некоторым критикам казалось, что поиск обществ, особо предрасположенных к демократии, основывается на «элитарном» подходе, поскольку любая благоразумная теория должна исходить из равных шансов обществ на демократическое устройство. Проблема, однако, состоит в том, что из попытки создать теорию, вписывающуюся в определенную идеологию, зачастую рождается конструкция, которая не в ладах с реальностью, а раз так, то все предвидения, сделанные на ее основе, также оказываются ошибочными. Иными словами, подобная концепция дезориентирует тех, кто пытается изучать особенности реальной демократии.
К 1990-м годам наблюдатели из Латинской Америки, Восточной Европы, Восточной Азии пришли к выводу о том, что культурные факторы играют важную роль в проблемах, связанных с демократизацией. Простого принятия демократической конституции недостаточно.
До недавнего времени культурные факторы не привлекались к эмпирическому исследованию демократии, и отчасти это происходило из-за нехватки статистических данных. Если же, как это делают автор настоящей главы (Inglehart, 1990, 1997) и Патнэм (Putnam, 1993), упомянутые факторы принимать в расчет, то их значение сразу же выходит на первый план.
Экономическое развитие влечет за собой два типа изменений, благоприятствующих демократии:
• Оно трансформирует социальную структуру общества, внедряя урбанизацию, массовое образование, профессиональную специализацию, расширяющиеся организационные сети, большее равенство доходов и прочие факторы, содействующие вовлечению масс в политику. Углубление профессиональной специализации и распространение образования ведут к формированию свободно мыслящей рабочей силы, готовой торговаться за власть с элитами.
• Кроме того, экономическое развитие способствует культурным переменам, которые помогают стабилизировать демократию. Оно развивает межличностное доверие, терпимость, ведет к утверждению постматериалистических ценностей, в ряду которых видное место отводится самовыражению и участию в принятии решений. Благосостояние, которое оно влечет за собой, укрепляет легитимность режима, а это помогает демократическим институтам устоять в трудные времена. Легитимность нужна любому режиму, но для демократий она ценна вдвойне. Репрессивные и авторитарные режимы способны удерживать власть, даже когда им не хватает массовой поддержки, но демократии необходимо опираться на народ, а иначе она прекратит свое существование.
Позитивные достижения политической системы генерируют массовую поддержку демократических лидеров. На ближайшую перспективу степень этой поддержки является производной от следующей фразы: «Что вы сделали для меня в последнее время?» Но если итоги деятельности режима кажутся позитивными на протяжении длительного времени, возникает феномен «диффузной» его поддержки (Easton, 1963). В этих случаях складывается обобщенное мнение о том, что политическая система хороша сама по себе, независимо от ее сиюминутных успехов или неудач. Такой тип поддержки устойчив даже в сложные периоды.
Данные WVS позволяют проверить этот тезис применительно ко всему миру. Как видно из Диаграммы 4, положение
Диаграмма 4. «Ценности самовыражения» и демократические институты
страны относительно индекса «выживание»/«самовыражение» прочно коррелирует с достигнутым ею уровнем демократии, фиксируемым по методике «Freedom House» с 1972 по 1998 годы. Причем это — отношения особого рода. Совершенно очевидно, что речь здесь идет не о методологической случайности или самой простой корреляции, поскольку обе переменные замеряются по-разному и извлекаются из двух совершенно различных источников. Практически все общества, занимающие передовые позиции в рейтинге «выживание»/«самовыражение», являются устойчивыми демократиями; и, напротив, почти все отстающие страны управляются авторитарными режимами. В данной главе мы не собираемся распутывать весь клубок этой сложной причинной связи. Ограничимся лишь замечанием, что прочная взаимосвязь, фиксируемая Диаграммой 4, сохраняется и в том случае, когда мы ориентируемся на среднедушевую долю ВНП.
Интерпретируя эту закономерность, мы склоняемся к мнению, что именно демократические институты стимулируют «ценности самовыражения», столь тесно с ними взаимосвязанные. Иными словами, демократия делает людей здоровыми, счастливыми, терпимыми, доверяющими друг другу. Она приобщает к постматериалистическим ценностям — по крайней мере, молодое поколение. Разумеется, предложенная интерпретация весьма соблазнительна. Она содержит сильные аргументы в пользу демократии и фактически намекает на то, что у нас есть простой рецепт для большинства социальных проблем: учредите демократические институты и живите счастливо.
К сожалению, опыт народов бывшего СССР не поддерживает такую интерпретацию. Со времен предпринятого ими в 1991 году прорыва к демократии они не стали здоровее, счастливее, терпимее, не стали больше доверять друг другу или разделять постматериалистические ценности. Даже наоборот: в большинстве своем они двигались в противоположном направлении. Конституционная нестабильность Латинской Америки — другой пример того же рода.
Альтернативная интерпретация предполагает, что экономический прогресс постепенно ведет к социальным и культурным изменениям, которые укрепляют демократические институты. Такой подход помогает понять, почему демократия лишь недавно получила широкое распространение и почему, даже сейчас, ее следует искать в первую очередь в экономически развитых странах — в тех, которые предпочитают «ценности самовыражения» «ценностям выживания».
У последней трактовки есть как сильные, так и слабые стороны. Плохо то, что демократия — не та вещь, которая достигается простым заимствованием правильных законов. В одних социальных и культурных условиях она расцветает более пышно, чем в других; в частности, культурная среда таких стран, как Россия, Беларусь, Украина, Армения и Молдова, не слишком благоприятствует демократии.
Вселяет надежду то обстоятельство, что в последние столетия стремление к экономическому прогрессу стало устойчивой тенденцией. Более того, экономическое развитие создает такие социальные и культурные условия, при которых демократия чувствует себя увереннее. И если в отношении бывших советских республик складывается не слишком обнадеживающая картина, то Диаграмма 4 свидетельствует о том, что многие другие страны приблизились к демократическому идеалу гораздо ближе, нежели предполагалось ранее. В частности, для демократии созрела, по-видимому, Мексика, поскольку ее положение на оси постмодернистских ценностей вполне сравнимо с положением таких стран, как Аргентина, Испания или Италия. В «переходной зоне» можно обнаружить и некоторые другие государства; среди них Турция, Филиппины, Словения, Южная Корея, Польша, Перу, Южная Африка и Хорватия.
Хотя Китай по данному измерению значительно отстает, эта страна переживает интенсивный экономический рост, который, как мы убедились, влечет за собой сдвиг в направлении «ценностей самовыражения». Правящая в КНР коммунистическая элита явно заинтересована в поддержании однопартийной системы и, сохраняя контроль над армией, способна настаивать на своем. Но одновременно китайцы проявляют симпатии к демократии, которые не слишком соответствуют низким позициям этой страны в рейтингах «Freedom House».
В долгосрочной перспективе модернизация помогает распространению демократических институтов. Авторитарные правители некоторых азиатских стран настаивают на том, что специфические «азиатские ценности», разделяемые этими обществами, делают их непригодными для демократии (Lee, 1994). Свидетельства, представляемые WVS, — не говоря уже об эволюции Японии, Южной Кореи и Тайваня к демократическому устройству, — не подтверждают подобной точки зрения. Это означает, что конфуцианские общества могут быть более готовыми к демократии, чем принято думать.
По всей вероятности, экономический прогресс влечет за собой постепенные изменения в сфере культуры, которые стимулируют среди широкой публики желание обзавестись демократическими институтами или поддержать их, если таковые уже имеются. Подобная трансформация не происходит легко либо автоматически. Элиты, контролирующие армию или полицию, могут оказывать сопротивление демократизации. Но прогресс, делающий общество более расположенным к доверию и терпимости, ориентирует людей на такие приоритеты, как автономия и самовыражение во всех областях жизни, включая политику. В таких условиях подавление массовых требований политической либерализации обходится слишком дорого. По мере экономического подъема складываются культурные предпосылки, поддерживающие демократию, заставляющие обывателя желать демократии и ценить ее.
Хотя у богатых стран больше шансов стать демократическими, чем у бедных, одного только богатства для обретения демократии недостаточно. Если бы дело обстояло иначе, Кувейт и Ливия стали бы идеальными демократиями. Но процесс модернизации влечет культурные сдвиги, благоприятствующие демократии. В долгосрочной перспективе единственным способом избавиться от нарастающих требований в ее поддержку является сворачивание индустриализации. Едва ли есть правящие элиты, способные на такое. А те общества, которые встают на путь индустриализации, будут сталкиваться с нарастающим давлением в пользу демократии.
Имеющиеся у нас свидетельства говорят о том, что культура играет гораздо более значительную роль в становлении демократии, нежели предполагалось литературой последних двадцати лет. Возникновение ценностей доверия, терпимости, благосостояния и соучастия, воспринимаемое в рамках дихотомии «выживания» и «самовыражения», кажется особенно важным. Демократию невозможно учредить с помощью институциональных перемен или манипуляций правящей элиты. Ее выживание в основном зависит от ценностных установок и убеждений простых граждан.
Almond, Gabriel, and Sidney Verba. 1963.
Almond, Gabriel, and Sidney Verba. 1990.
Bell, Daniel. 1973.
Bell, Daniel. 1976.
Coleman, James S. 1988. “Social Capital in the Creation of Human Capital”.
Coleman, James S. 1990.
Diamond, Larry, ed. 1993.
Diamond, Larry, with Juan Linz and Seymour Martin Lipset. 1995.
Easton, David. 1963.
Fukuyama, Francis. 1995.
Gibson, James L., and Raymond M. Duch. 1992. “The Origins of a Democratic Culture in the Soviet Union: The Acquisition of Democratic Values”. Paper presented at the 1992 annual meeting of the Midwest Political Science Association, Chicago.
Gibson, James L., with Raymond M. Duch. 1994. “Postmaterialism and the Emerging Soviet Democracy”.
Harrison, Lawrence E. 1985.
Harrison, Lawrence E. 1992.
Harrison, Lawrence E.. 1997.
Huntington, Samuel P. 1993. “The Clash of Civilizations?”
Huntington, Samuel P. 1996.
Inglehart, Ronald. 1977.
Inglehart, Ronald. 1990.
Inglehart, Ronald. 1997.
Inglehart, Ronald, and Wayne Baker. 2000. “Modernization, Cultural Change, and the Persistence of Traditional Values”.
Lee Kuan Yew and Fareed Zakaria. 1994. Culture Is Destiny: A Conversation with Lee Kuan Yew.
Lipset, Seymour Martin. 1990. “American Exceptionalism Reaffirmed”.
Lipset, Seymour Martin. 1996.
Putnam, Robert. 1993.
Rice, Tom W., and Jan L. Feldman. 1997. “Civic Culture and Democracy from Europe to America”.
U.S. Bureau of the Census.
Weber, Max. 1958.
Welzel, Christian, and Ronald Inglehart. “Analyzing Democratic Change and Stability: A Human Development Theory of Democracy” (находится в печати).
Фрэнсис Фукуяма
Социальный капитал*
Наиболее простым образом социальный капитал можно определить как свод неформальных правил или норм, разделяемых членами группы и позволяющих им взаимодействовать друг с другом. Если члены группы ожидают, что их сотоварищи будут вести себя надежно и честно, значит, они доверяют друг другу. Доверие играет роль своеобразной «смазки», позволяющей группе или организации функционировать более эффективно.
Сам по себе факт общности ценностей и норм еще не производит социальный капитал, поскольку такие ценности вполне могут оказаться ложными. К примеру, несмотря на стойкую приверженность населения определенным социальным нормам, Южную Италию повсеместно считают регионом, испытывающим дефицит доверия и социального капитала. Социолог Диего Гамбетта рассказывает следующую историю:
«Отставной босс мафии вспоминал, как однажды в детстве отец-бандит посадил его на высокий забор, а потом предложил прыгнуть вниз, обещая поймать мальчика. Поначалу ребенок отказывался, но папа настаивал до тех пор, пока тот не прыгнул. В результате малыш разбил себе лицо, а урок, который намеревался преподнести ему отец, был обобщен в следующих словах: «Тебе нужно научиться не доверять даже собственным родителям».1
Мафию отличает наличие строгого поведенческого кодекса (omerta), а об отдельных мафиози принято говорить как о «людях чести». Тем не менее, за пределами узкого криминального круга такие установки не применяются. Что касается прочих членов сицилийского общества, то их кредо формулируется так: «при малейшей возможности старайся использовать любого человека, не являющегося твоим родственником, поскольку в противном случае он сам использует тебя». Впрочем, как видно из вышеприведенного примера, даже семья не всегда выступает здесь ограничителем. Подобные нормы, бесспорно, не способствуют социальному сотрудничеству, а их негативные последствия в сфере государственного управления и экономического развития широко документированы.2 Южная Италия, один из беднейших регионов Западной Европы, традиционно воспроизводит коррупцию, поразившую политическую систему страны.
Нормы, созидающие социальный капитал, напротив, должны включать в себя такие добродетели, как правдивость, обязательность, взаимность. Неудивительно, что они в значительной мере созвучны тем пуританским ценностям, которые, по мнению Макса Вебера, сыграли решающую роль в становлении западного капитализма.
Тем или иным запасом социального капитала обладает любое общество; реальные различия между ними обусловлены так называемым «радиусом доверия». Иначе говоря, кооперативные нормы, подобные честности и ориентации на взаимность, могут практиковаться в отношении небольших групп людей, не затрагивая остальных членов того же общества. Одним из очевидных источников социального капитала повсюду выступает семья.
Однако прочность семейных уз в разных обществах различна; она также варьирует по отношению к иным типам социальных обязательств. Иногда между узами доверия и взаимности внутри семьи и вне ее складывается обратная зависимость: они очень сильны в первом случае, но малозаметны во втором. В Китае и Латинской Америке семьи по-настоящему крепки, но в них не принято доверять посторонним, а уровень честности и сотрудничества во «внешней» общественной жизни значительно ниже, чем в семье. Следствием такого положения вещей оказывается широкое распространение непотизма и коррупции. В глазах Вебера протестантская Реформация была важна не потому, что она поощряла честность, взаимность и бережливость среди отдельных предпринимателей, но потому, что благодаря ей перечисленные добродетели впервые вышли за пределы семейной жизни.
Разумеется, даже при отсутствии социального капитала вполне можно сформировать успешно функционирующие социальные группы, используя разнообразные формальные механизмы координации — такие как контракты, иерархии, конституции, правовые системы и так далее. Но наличие неформальных норм заметно сокращает то, что экономисты называют «трансакционными издержками», — затраты, связанные с подготовкой и заключением соглашений, а также обеспечением их соблюдения. Кроме того, в определенных обстоятельствах социальный капитал способствует более высокой степени новаторства и облегчает внутригрупповую адаптацию.
Выгоды, приносимые социальным капиталом, выходят далеко за пределы экономической сферы. Его наличие имеет важнейшее значение для становления здорового гражданского общества — тех групп и ассоциаций, которые заполняют пространство между семьей и государством. Принято считать, что гражданское общество, с падением «берлинской стены» оказавшееся в фокусе общественного внимания в бывших коммунистических странах, играет ключевую роль в успехе демократии. Социальный капитал позволяет различным общественным группам объединяться ради отстаивания собственных интересов, которые в противном случае могли бы остаться проигнорированными могучим государством.3
Хотя наличие социального капитала и гражданского общества широко превозносят, стоит отметить, что обладание ими отнюдь не всегда является благом. В координации нуждается любая общественная деятельность, независимо от ее направленности. И мафия, и ку-клукс-клан представляют собой составные части американского гражданского общества; обе организации располагают социальным капиталом, но при этом действуют во вред социуму. В экономике никакая реформа производства не обходится без групповой координации, но когда технологии или рынки меняются, возникает потребность в ином типе взаимодействия, затрагивающем совершенно иной круг участников. Причем нити социальной взаимности, стимулировавшие производство ранее, теперь превращаются в препоны. Именно такая история произошла со многими японскими корпорациями в 1990-е годы. Развивая экономическую метафору, можно сказать, что к определенному моменту социальный капитал способен устаревать и обесцениваться.
То обстоятельство, что социальный капитал в некоторых случаях используется для деструктивных целей или превращается в препятствие на пути прогресса, не отменяет весьма распространенного убеждения в его полезности. В конце концов, и физический капитал далеко не всегда приносит пользу. Он не только устаревает, но зачастую применяется для изготовления огнестрельного оружия, медикаментов типа талидомида*, безвкусных развлечений и прочих «социальных зол». Но с негативными проявлениями капитала, как физического, так и социального, общество борется с помощью законов; отсюда можно заключить, что в своих отрицательных аспектах социальный капитал не более вреден, чем капитал физический.
Именно так его рассматривает большинство специалистов, пользующихся данным понятием. Насколько нам известно, впервые термин «социальный капитал» был употреблен Лидой Ханифан в 1916 году для описания общинных школ в сельской местности.4 В своей классической работе «Смерть и жизнь больших городов Америки» Джейн Якобс также обращается к нему; она поясняет, что плотная социальная сеть, которая складывается в старых городских районах, является формой социального капитала, укрепляющей общественную безопасность.5 В 1970-е годы экономист Гленн Лоури и социолог Айвэн Лайт использовали термин «социальный капитал» для анализа городской экономики. По наблюдениям этих авторов, афроамериканцам не хватало тех уз доверия и социальной вовлеченности, которые наблюдались у американцев азиатского происхождения и прочих этнических меньшинств, что во многом объясняло неразвитость негритянского малого бизнеса.6 В 1980-е годы термин «социальный капитал» был введен в широкий оборот социологом Джеймсом Колмэном7 и политологом Робертом Патнэмом. Последнему удалось спровоцировать горячие дебаты о роли социального капитала и гражданского общества в Италии и Соединенных Штатах.
Поделиться книгой: